Эйфория.

Через неделю на улице совсем распогодилось — не просто весна, а прямо натуральное лето. Антон почти бежит через заасфальтированный плац, протискивается в дырку между корпусами, петляет среди берез, зачем-то посаженных здесь лет десять назад, и наконец выходит к пруду. Арсений уже ждет его на той самой лавочке, где они пили пиво тогда в темноте.   Но сейчас — светло. Как и каждое утро, когда они собираются на совместный завтрак, состоящий преимущественно из бутербродов и дешевой минералки — из материального — и улыбающегося Арсения — из духовного. Духовное Антону нравится так сильно, что поесть он иногда забывает.   — Я кое-что принес. — Вместо приветствия он протягивает развалившемуся на теплой лавочке Арсению небольшой пакет.   — Шахматы?   — На желание!   Арсений качает головой. По темными очками не видно, куда он смотрит, но, судя по улыбке, однозначно хитрит.    — Ой, как же тебе нужно будет распла-ачиваться, мистер гроссмейстер, — тянет он, раскладывая доску прямо на лавочке, — когда я тебя сделаю.   — Вот еще, — как можно более естественно фыркает Антон, — никогда не делал, а теперь вдруг сделаешь.   — Мы еще ни разу же не играли.   — Кто знает, кто знает, — внутри все сковывает огорчением, потому что триггер не сработал, но виду он старается не подавать.   — А, ну да, — снова улыбается Арсений, — ты же у нас вампирчик из будущего, как я мог забыть.   Они начинают партию, и Антон сразу же старается как можно более незаметно ошибаться, чтобы постепенно слить игру. Арсений в настоящем времени побеждает нечасто, так что, может быть, эта победа войдет в резонанс с накопленным опытом.   Всегда есть план «Б» — вырубить Арсения в день срабатывания таймера, перетащить его в бессознанке через временной портал и молиться, чтобы он очнулся в своем уме. Но, помимо риска для здоровья, декан Шеминов за использование этого последнего рычага четвертует всю команду — к Арсению у него особенная любовь.   В общем, хотелось бы разбудить его пораньше.   Журавль, конечно, сказал бы, что Арсения нужно сначала попытаться убить, потом создать иллюзию, что это он кого-то убил — короче, вызывать столько нервных срывов, сколько получится, чтобы инстинкты самосохранения заработали как надо.   Антон про себя решил, что это будет план Я, последний в планово-буквенном алфавите. Потому что с амнезией так нельзя.   И так нельзя с Арсением.   Они играют партию, потом еще одну, и только на середине третьей Арсений спохватывается:   — Ого, времени сколько! Ладно, у меня сегодня пары отменили, а ты чего сидишь?   — Прогуливаю, — пожимает плечами Антон.   — Не боишься?   — Да чего бояться. Химик все равно собирается меня отчислять, там без шансов.   — И ты прогуливаешь пару у Диденка? Ты ебнулся? — Арсений даже очки снимает. Морщится от яркого солнца, но смотрит на него с укором. — Он же реально тебя отчислит!   — Он-то отчислит, да, это вопрос времени. А прогуливаю я английский, но у меня не будет с ним проблем. Ходи.   — Ты так спокойно об этом говоришь?!   Арсений даже пересаживается, чтобы, наверное, возмутиться всем телом сразу.   — А чего переживать? У Диденка в руках все карты, по-хорошему его не обойти, мы уже пытались. Олеся — через студсовет, я жалобы писал сразу в деканат — к нему не подкопаешься, он манипулирует не только студентами, но и коллегами тоже.    — Не может быть, чтобы не было способа. — Он задумывается.   — Ой, нет, — Антон позволяет себе даже дотронуться до его плеча, мягко и совсем без подтекста — просто ну очень захотелось, — не надо влезать, еще подставишься. Я придумал, что буду делать.   — И что же?   — Сначала поставлю тебе шах, — он двигает вперед ладью, — потом натравлю на химика тех, кто сможет с ним справиться без нашего участия.   — Киллеров? — ахает Арсений, притворно прикрыв ладошкой рот. — А, нет, я понял. Своих кровопьющих друзей, клан Шастуналленов.   — Кого?   Тот только машет рукой.   — Все хорошо будет, — на всякий случай успокаивает его Антон, — при любом раскладе.   О том, что после их прыжка домой эта ветка реальности просто исчезнет, он, конечно же, умалчивает.   — Ты настолько в себе уверен? — Арсений цокает даже как-то восхищенно. — А если не сработает?   — Жизнь на этом не заканчивается, — пожимает Антон плечами, — как вылечу, так и восстановлюсь. Или переведусь. Или пойду поработаю, тоже штука хорошая. Смогу купить шахматы нормального размера, а то на этих ты все еще не видишь, что тебе шах.   Арсений снова цокает. И улыбается. Если каждый раз будет так, то можно вылетать из универа каждый четверг.   ***   Ближе к вечеру, подгадав время, когда все уже вернулись с пар и умотали по своим делам, Антон идет к Горбачевой по важному делу, потому что про план он не соврал.   Одна из самых неприятных гипотез, посетивших его голову в момент серьезных раздумий, была в том, что домой они попросту не вернутся.    Вот так вот просто — не вернутся, и все.   Слишком уж это подозрительно — умный ботаник Арсений вдруг становится влажной мечтой всего универа с эмо-челкой и главными ролями в театральной студии. А сам Антон, едва очнувшись от прыжка, оказывается вершителем судеб, удачливым интриганом и чуть ли не купидоном, судя по счастливой Олесе. Да, он тренированный прыгун и в целом не дурак, но не настолько же!   Последние пару лет самой главной многоходовкой было придумать, как в субботу утром дойти с дивана на кухню, не просыпаясь в процессе, а тут — нате.   Он сжимает в руке папку, спускаясь по лестнице.    «Если мы оба здесь застряли, я просто постараюсь быть с Арсением как можно дольше. Чтобы, если у него вернется память, помочь не сойти с ума», — думает он, хотя понимает, что не только в заботе дело.   — Ирина Анатольевна, можно к вам? — Дверь в комендантскую приоткрыта, но из вежливости он все равно стучит.   — Ой, Антоша, ну что ты по отчеству-то, как не родные люди, — щебечет Горбачева изнутри, — заходи!   Антон натыкается взглядом в первую очередь на яркие губы и не замечает сразу всего остального. Новый маникюр, тоже краснющий, как заря, летнее платье, легкомысленный шарфик на шее. И сама она будто бы посвежела, может, выспалась?   Приглядевшись, он замечает, что шарфик здесь не просто так. Ах, Ирина, проказница!   — Отлично выглядите.   — Ой, — она заметно смущается, — ты был прав, у меня… знаешь, у меня так все хорошо! Хочешь чаю? У меня есть тот совершенно чудесный зефир…   Она порхает по комнате, реально как бабочка, и хочется даже как-то порадоваться вместе с ней.   — Я по делу, Ирина Анат… Ирина.   — Да, да, — она вытирает руки о неизвестно откуда взявшееся полотенце с вышивкой, тоже невыразимо уютное, — Эдуарда обратно не жди, я его выселила.   — Куда?! Эда? За что?   — Да нет, переселила просто, к другу его, Булаткину, они и так вместе все время ходят, дружат, а тут повод появился. Да и тебе попросторнее. И спасибо, кстати, второй этаж больше не устраивает проблем.   — Это потому что вы гениальный комбинатор, — вворачивает Антон, и у Горбачевой алеют щеки, — но у меня другое дело.   — Что там? — Она кивает на протянутую папку.   — Просьба века.   Антон серьезнеет. Думает даже присесть, но в итоге не решается.   — Здесь все доказательства преступного поведения Диденка, которые я смог найти. Если вас не затруднит, покажите, пожалуйста, их своему супругу. Он наверняка подскажет, как лучше написать заявление в полицию. Я, скорее всего, буду отчислен, но я готов выступить потерпевшим, а если этих данных не хватит…   — Антон…   — Простите, что гружу вас этим, просто я убежден, такие люди не должны преподавать. Они портят само определение преподавания, передачи знаний, помощи юным умам. Я связался с той студенткой, которую он заставил пробы за него отбирать, ее показания там тоже есть.   Горбачева обнимает его за шею с едва заметным всхлипом.   — Будто бы вы сами не юный ум, — бурчит она куда-то в плечо, внезапно переходя на вы, — давайте сюда свои документы.    — Простите еще раз, и я пойму, если…   — Не выдумывайте, Шастун, — твердо говорит она и почти что театрально топает каблуком, — это мой комендантский долг! Пробил мой комендантский час!   Антон едва удерживает в себе смешок, но справляется и ретируется, попрощавшись.   ***   В какой момент Арсений сходит с ума, едва ли кто-нибудь может ответить.    Антон, охуевающий за кулисами так сильно, что даже мандраж пропадает, поставил бы на алкоголь, да вот только Арсений никогда не пьет перед выступлениями, особенно такими.   То ли снова футболисты собрали огромное количество людей, то ли в вузе в целом принято ходить на мероприятия, но спектакль в честь Дня Факультета собрал полный зал.   И так играть предстояло в сложных условиях, а тут еще Арсений сошел с ума.    Антон смотрит на него из-за импровизированных кулис и нервно теребит в руке разрисованную швабру — в этом акте он как раз играет стражника, — но не потому, что боится. Вернее, боится, конечно, но не выйти на сцену — а оказаться рядом с таким вот Арсением.   Он весь искрится, заряженный так, что можно подпитать парочку электростанций, носится по сцене, выдумывает что-то поверх основного текста, но даже Сергей Борисович его не осекает, потому что это очень хорошо.   У них с Арсением всего одна совместная сцена — где его дозорного одурачивает злодей, и эта накатившая нервность оказывается очень кстати. Доверчивый, немного смущенный и абсолютно очарованный Антон теряет бдительность и попадает под заклятье обездвиживания. Все как в жизни.   — Вот так, стражник. Так тебе и надо, стой теперь, — Расплываясь в счастливой улыбке, Арсений вьется вокруг ехидной змеей.   И вдруг, похлопывая замершего по стойке смирно Антона по плечам и спине, опускает одну ладонь существенно ниже и оставляет последнее легкое касание прямо на заднице.   «Какого, на хер, черта?» — хочется заорать Антону, но он только округляет глаза, отыгрывая ужас заколдованного человека.   И многим после за кулисами фантомное ощущение ладони на ягодице не пропадает. Машинально потирая эту область, Антон наблюдает, как этот злодейский злодей порхает по сцене, раз за разом превосходя самого себя.    — Что он творит, что творит, — тянет себе под нос Антон, не сразу понимая, что стоит сейчас не один.   — Он сегодня сумасшедший, — шепчет радом появившийся из ниоткуда Шульгин, — перед утренним прогоном сидел, медитировал на свои цацки, а потом как с цепи сорвался.   — Цацки?   — Ну че там у него, кулон.   Антон опоздал к утренней последней репетиции — банально проспал, так что этого эпизода он не застал. Что произошло, у Арсения включилась память? Или кристалл просто начал аккумулировать энергию для обратного прыжка, и он это почувствовал?    У них осталась всего неделя, может быть, Арсений что-то заметил, но сам не понял, и теперь его просто таращит во все стороны.   «Нужно понаблюдать», — думает Антон и твердо решает не пить ни капли на сегодняшней вечеринке.   Но ему, оказывается, это даже и без надобности — эйфория от отлично сыгранного спектакля шарашит, как концентрированный кофе.   Горбачева на радостях открывает для них кинозал на втором этаже общаги — по сути, просто большую комнату, и туда набивается столько народу, что невозможно отвоевать себе даже пары сантиметров пространства — танцевать приходится в тесноте.   Эд с Егором вытаскивают из теперь уже их общей комнаты всю аппаратуру, какая есть, основную часть Антон помогает дотащить после спектакля, и теперь они уходят в долгожданный отрыв, соорудив диджейский пульт, кажется, прямо на старой парте.   Арсений набрасывается на Антона со спины, как на жертву.   — Мы это сделали, сделали! Ты слышишь!? У-а-а-а!   Он танцует, прыгает, совсем рядом, такой живой, настоящий, что Антон зажигается от него, как свеча от спички. Никуда потому что от этой спички не денешься.   Пару раз еще он пытается выспросить про кристалл и про странные изменения в Арсении, но тот только улыбается и тормошит его за плечи, каждый раз едва перекрикивая музыку фразами вроде «у нас получилось» и «как хорошо жить».   Антон, исчерпав попытки что-нибудь понять, просто себя отпускает.    Арсений так близко, радостный, искрящийся, а проблемы — так далеко, в конце концов, есть еще целое завтра, в котором не нужно будет никуда идти, и как-нибудь все решится.   А пока — они танцуют, и проходит уже какое-то бесконечное количество времени, потому что музыка под чуткими руками Эда не прерывается ни на секунду. За мгновение до того, как у Антона подкашиваются ноги, Арсений вытаскивает его в коридор.   — На улицу? Дышать? — предполагает Антон.   — Не, пошли к тебе. Показывай, где живешь, хочу посмотреть на твой вампирский гроб.   Антон прыскает, но указывает в сторону лестницы — им нужно на этаж выше.   Пока они добираются до нужной двери, у Антона не проскальзывает в сознании ничего такого. Может, потому, что он тормоз, а может, от усталости — но даже мысль о возможной романтике кажется недопустимой.    Это же Арсений. Пиздец какой красивый, невозможно нужный, просто охренительный — но все-таки Арсений. С Арсением — нельзя.   Хотя сам Арсений плевать хотел на все эти дурацкие правила. И как только они заходят в полутемную Антонову комнату, он не дает ему даже открыть рот, чтобы пошутить про плакаты на стене.   Закрыв за собой дверь, Арсений прижимает его к стене, захватывает в ладони лицо и целует, не давая опомниться, не позволяя отстраниться, хотя никто и не собирался никуда сбегать.   Губы у него горячие, как чай, и сам он дышит порывисто, толкая своей грудью Антонову, будто бы напоминает, мол, не забывай дышать.   Потому что забыть — как не фиг делать. Руки сами ползут по чужой спине, пальцы сминают футболку, и Антон уже чувствует, как начинает кружиться голова, когда поцелуй прекращается.   — Оу, — а больше ничего и не может сказать.    Осознание произошедшего ударяет в мозг — он что, целовался с Арсением? Да как так, как он мог, это неправильно, Арсений же не отдает себе отчет, он в другом сознании!   — Прости, я не удержался, — Арсений тем временем виновато улыбается, — не врежешь же мне, да?   — Конечно, нет, — хрипит Антон и поспешно убирает руки с чужой талии, — и ты прости, я…    Тот отходит на шаг назад, растерянно смотрит по сторонам и вопросительно кивает на кровать.   — Можно присесть?   Антон тоже садится. Мысли взбудораженным роем пчел носятся внутри головы. Что теперь делать? Как поступить правильно по отношению к настоящему Арсению и самое главное — как справиться с тем, что с сейчасошним Арсением хочется целоваться еще восемь вечностей подряд!    — Нет, правда, прости, — Арсений устраивается в углу кровати, подгибает под себя ногу, — мне нужно объяснить. Я не просто так к тебе лезу. У меня репутация, конечно, так себе, но я это искренне. Все не так, как раньше. Ты действительно мне нравишься, Антон.   Под ногами неизвестно как оказывается пол, под руками — покрывало. Антон пытается осознаться в точке, где Арсений говорит ему такое вот и где внутри в ответ взрывается такая сверхновая, что все слова разом теряют смысл. Кроме четырех.   — Я влюблен в тебя, — вылетает из непослушных губ, — и кажется, даже дольше того, что мы знакомы…   Арсений улыбается, закусив губу, и хочет сказать еще что-то, но Антон подается вперед, чтобы сжать его руку.   — Влюблен, как школьник, просто пиздец. И я сейчас ужасно борюсь с собой, — продолжает он, — потому что все, что я говорил тебе, это правда, Арс. Я реально из будущего, и ты тоже, и я должен вытащить тебя обратно, но твой кристалл работает ненормально, и поэтому ты все забыл…   Вариант «сказать как есть» был планом «Вэ», и, по ходу, пришло его время. Хотя какие тут уже планы, когда чувства внутри бушуют, как океан. Кукуху бы удержать, и не только свою, но и арсеньевскую, потому что прямое раскрытие тоже может быть опасно.    Но ему опять хоть бы хны.   — Вампи-ирчик, — тянет этот хитрец и поглаживает пальцами держащую его руку, — ты придумал эту историю про кристаллы из-за меня? Это так романтично!   — Нет, я серьезно! — Антон возражает было, но залипает снова, потому что тот двигается ближе. — Мы оба из 2025, мы работаем в Академии Времени…   — Звучит не просто романтично, — Арсений пантерой подбирается еще ближе, — а прямо секси.   — Ты не понимаешь, — он звучит уже жалобно, потому что все, чего ему на самом деле хочется — это чтобы Арсений снова его поцеловал, — у тебя амнезия, ты ничего не помнишь сейчас.   — Это ты меня заколдовал, да? У-у... — Арсений шепчет уже почти в самые губы.   — Но мы коллеги, — беспомощно выдыхает Антон и вздрагивает, ощутив чужие ладони на собственных бедрах.   — У всех свои недостатки, — усмехается Арсений и делает последний шаг вперед.   Мир крутится.   Калейдоскоп из чувств, звуков, обрывков реальности, которую Антон едва ли способен воспринимать, размазывает его по стенкам, как в центрифуге, распластывает по кровати бесполезной накладкой на простыню.   Сразу понятно, что одними поцелуями дело не кончится. Вцепившись в Антоновы кудри на затылке, Арсений ловко перетекает к нему на колени, по-хозяйски запрокидывает голову и снова целует так, что Антон чуть не задыхается. От счастья, конечно.   Его собственные руки, начавшие было с несмелых поглаживаний, теперь сминают закатанные в узкие джинсы бедра так, как хочется, а Антон просто офигевает.   Можно сразу поставить крест на адекватности, профессионализме и этике, наверное, но, с другой стороны, они сейчас оба немного не в себе. А еще у них все взаимно, так что его настоящий Арсений позже наверняка поймет, почему Антон не смог устоять.   Теперь ясно, как день, что симпатия началась гораздо раньше. Где-то там, между страниц диссертаций, с пометками на полях, которые Антон любовно расставлял для него, не замечая даже, насколько он выделяет из всех аспирантов одного конкретного. Тогда, когда они играли в шахматы, обсуждая все на свете, и Антон залипал не на ловкости его рук, двигающих фигуры, а на самих руках.   Все было очевидно, только он был слеп. А еще глуп.   Всегда делал что-то для других, помогал всем подряд, не жалея сил. Даже в этой ветке времени умудрился порешать чужие проблемы. И никогда не делал ничего для себя.   Так может же он позволить себе побыть счастливым?   — Все нормально? — обеспокоенный Арсений вглядывается в его лицо.   Он нависает сверху над лежащим на спине Антоном. Они оба без футболок, и невозможно уже вспомнить, как это произошло, но обнаружить себя таким открытым просто на хрен разбивает сердце.   — Все охуенно, — шепчет он, дотрагиваясь до голых плеч, — ты — охуенный. Чего тебе хочется?   — Тебя, — мгновенно отзывается Арсений.   Руки скользят на спину, притягивая его ближе, а тот, хмыкнув, ныряет губами к шее и целует так невыносимо нежно, что Антон несдержанно стонет, выгибаясь дугой.   Ужасно быстро джинсы начинают мешаться, но в горизонтальном положении стянуть эти узкие трубы нет никаких шансов, так что Антон встает, чтобы раздеться самому, и даже немного отходит в сторону, чтобы освободить пространство для Арсения, но тот даже не думает подниматься.   Только смотрит на него выжидающе и кусает губы.   Антон даже теряется. У него какой-никакой, но опыт в сексе имеется, так что стянуть с Арсения джинсы и дальше действовать по ситуации он может вполне. Просто сейчас все такое другое! И очень важное.   Замерев на месте, он вдруг понимает, что любит его, того, настоящего Арсения точно так же, как и этого Арсения, потому что они — один человек. И он будет любить его в любом времени, в любых телах, в джинсах разной степени узости и без них совсем.    Опустившись коленями прямо на шершавый ковер, Антон тянется к пуговице, и Арсений, приподнявшись, помогает ему снять с себя все. Должно быть, он тоже сейчас офигевает, потому что как только Антон наклоняется вниз, останавливает его, мягко обхватывая лицо.   — Иди ко мне сюда, пожалуйста, — взволнованно говорит он, и Антон, конечно, повинуется.   И даже не размышляет, по какой причине возбужденный донельзя Арсений вдруг отказался от минета — пофиг на причину, нет значит нет. К тому же из Антона сейчас можно веревки вить. Как ему скажут — так и будет.   А он оказывается прав, когда увлекает их обоих на кровать, лицом друг к другу на бок. Потому что теперь можно прислониться всем телом — кожа к коже, дыхание к дыханию, душа к душе. И это восхитительнее всех, даже самых изобретательных, сексов что у Антона были.   Потому что важно не как — важно с кем.   Арсений целует его так, будто бы тоже все понимает, хотя шансов на то, что память восстановится после мощного всплеска эмоций, очень мало. Проще попытаться его убить, чего Антон, конечно, делать не будет ни за что на свете.   Никаких убить, только любить.   Он прижимается вплотную, чтобы заплестись ногами, и, не прекращая выцеловывать все, до чего дотягивается, ведет ладонью по животу вниз. В этом времени наверняка уже можно купить в аптеке смазку, но кто же знал?   Арсений тоже тянется рукой ниже, пододвигается удобнее. Они путаются, никак не состыковываются по ритму, в поцелуй становится совсем сложно дышать, а движения выходят судорожные и рваные, но молодым организмам многого и не надо.    Изо всех сил Антон старается не закрывать глаза, чтобы запомнить каждую деталь: каждую прядку этой длиннной челки на взмокшем лбу, хрипловатое дыхание, горячие губы, не отлипающие от его собственных до самого конца. Низкий глухой стон, с которым кончает Арсений, разбивает в клочья Антонову выдержку, и его взрывает секундной позже.   И уже сильно после, засыпая, Антон думает, что это у него теперь амнезия, потому что чувствует под щекой свежее постельное и не может вспомнить как. Зато точно знает, что арсеньевской руке на его спине — самое место.