Глава 5

Их с Очи путь в город больше напоминал траурную процессию. Только сегодня утром Бадени, наконец, сообщил с тихой торжественностью, что закончил работать над доказательством теории гелиоцентризма, и рассчитывал на восторг и радость крестьянина перед собой, но тот лишь кивнул и спросил, следует ли оповестить госпожу Иоланту. Впрочем, присутствие подруги и подтверждение того, что Бадени смог доказать, что Земля действительно едина с небесами, скоро привели Очи в приподнятое состояние духа. К счастью, в зале таверны было шумно, так что они могли говорить спокойно, не опасаясь быть услышанными. — Причина, по которой мы собрались здесь в том, — произнес Бадени, — что моя работа над теорией завершена. Впервые за многие дни Очи посмотрел прямо на него. — Значит, сейчас... — Иоланта по обыкновению прикрыла ладонью рот, как делала всегда, когда волновалась. — Да, — кивнул Бадени. — Прямо сейчас, в этот самый момент, мы трое и все вокруг движемся вместе с Землей. Мир продолжал жить своей жизнью: пьяницы за соседним столиком горланили песню про пастушку и свинопаса, товарищи волокли подвыпившего торговца под руки к выходу, а компания усталых каменщиков молча уплетала рагу, запивая его дешевым пивом. Никто из них и понятия не имел, что в эту минуту для троих людей вселенная непоправимо изменилась. — Поразительно, — благоговейно прошептала Иоланта. — Это истина, о которой в целом мире знаем лишь мы трое. — Так и есть. Очи все продолжал смотреть, не отводя взгляда. — Значит, теперь нам больше нет смысла оставаться здесь. — Верно. В этом слове Бадени почувствовал призрак грядущей утраты. Как надвигающиеся тучи предвещали дождь, так и окончание работы над гелиоцентрической моделью предвещало расставание для них троих. Иоланта проявила свойственную ей проницательность, спросив: — Чем вы собираетесь заниматься дальше? Планы на будущее казались логичным продолжением беседы. Дело, ради которого Господь свел их вместе, завершено, а значит, нет более нужды держаться друг друга. Пиво в этой таверне, к слову, было прескверное: Бадени постоянно чувствовал горечь. — Мое служение не нравится аббату аббатства М., при котором я состоял прежде. К тому же дурные слухи обо мне бесконтрольно распространяются, так что лучше бы мне бежать из королевства П. Думаю, если я откажусь от сана и сменю имя, то смогу устроиться гувернером к сынку какого-нибудь дворянина в республике В., что на юго-западе. А после, когда у меня будут новый дом и новая личность, я смогу подобрать удачный момент и опубликовать исследование. Иоланта глядела на него почти в ужасе, прикрывая перчаткой рот. Для нее, юной и праведной особы, подобные речи звучали подобно призыву к бунту. Родившаяся и выросшая здесь, в городе Т., она едва ли могла представить, как это: бросить дом и податься в скитания. — То есть... — С этого момента я более не священнослужитель. Теперь я обычный мирянин, светский человек. Произнося это, Бадени старался не опускать взгляд, чтобы не выдавать своего стыда. Это была капитуляция, полное признание поражения. Истинная причина отказа от сана была не в дурной репутации и даже не в конфликте с аббатом. Он позволил жадности взять верх над собой, а значит, не имел больше права входить в Дом Божий. Единственное, на что он смел надеяться — что его жалкие потуги смогли спасти хотя бы его родственную душу. — Очи, ты знал о его планах? Бадени ждал отрицаний и, возможно, новой обиды, но Очи вдруг нашел его руку под столом и осторожно сжал холодную ладонь. Мир стал четким и ярким, но впервые за долгое время Бадени не хотел видеть его таким. — Да, уже какое-то время, — соврал Очи. — Понятно. А ты? Какие у тебя планы? — Раз так сложилось, что господин Бадени покидает деревню, то и мне пора идти своим путем. — Бадени чувствовал, как Очи выводит круги большим пальцем на Венерином холме его ладони, следуя за линией жизни от начала к концу и вновь возвращаясь к началу. — Я найду работу в другом городе, буду откладывать деньги и, надеюсь, в итоге смогу поступить в университет. — Что? — Прежде я не строил никаких планов на будущее, но за последний год столько всего изменилось... Изменился и я сам, наверное. Теперь мне есть, на что надеяться и к чему стремиться. — Это замечательная цель, Очи! Милосердная Иоланта, как обычно, приободрила друга, хотя наверняка понимала всю неосуществимость его планов. Для поступления в университет мало было просто иметь деньги, нужны были и академические успехи, и образование. У простого наемника не было и шанса. Для Бадени оставалось загадкой, как в этой удивительной девушке совмещается пылкая натура ученого и умение понять чужое сердце. Вероятно, он немного завидовал, потому что ему самому этого недоставало. Раньше он не особо переживал о том, что мысли простых обывателей ему непонятны, полагая, что в них нет ничего ценного. Однако же рядом с ним сейчас, осторожно сжимая его руку, сидел человек, мысли которого ему до смерти хотелось узнать. — А вы, госпожа Иоланта? — Как вы знаете, после смерти графа Пяста университет, в котором я работаю, реорганизовали. Теперь мой руководитель, Кольбэ, получил должность и официально включил меня в исследовательскую группу. Хоть я пока вынуждена размещать свои работы под его именем, я верю, что смогу вскоре опубликовать трактат под своим собственным, — Иоланта решительно кивнула своим словам, будто набираясь смелости, и твердо произнесла: — Я создам прецедент, и это облегчит путь тем, кто пойдет по моим стопам. Такой след я хочу оставить после себя. — Это... Богохульство. Возмутительная ересь. Бунт. Невежество. Бадени мог бы подобрать много обличающих именований словам и намерениям его спутников. Удивительно: похоже, среди них не было ни одного здравомыслящего человека, включая и его самого. — Мечта, — сказал Очи. — Да, это и впрямь звучит как несбыточная мечта... — Однажды мой наставник из гильдии сказал мне: «У каждого должна быть мечта». Тогда я не смог понять его слов, но теперь, думаю, их смысл наконец-то открылся мне. Мечта — это способ выстоять перед трудностями. Утрата, горе, расставание или отказ, — он искоса взглянул на Бадени. — Мечта поможет преодолеть что угодно. — И как тебе только в голову такое пришло? — проворчал Бадени, сжимая руку Очи в ответ. Тот смущенно потер шею и отвел взгляд. — Кстати, Очи! Как продвигается твоя книга? — Ну, я... Она почти закончена. — Я хотела бы взглянуть! Бадени не смог сдержать вздоха. Врал Очи из рук вон плохо, а значит, если разговор продолжится в том же духе, Иоланта наверняка вытянет из него правду, и Бадени не избежать праведного гнева. Он не хотел, чтобы последние воспоминания доброй девушки о нем были омрачены рассказом о его подлости. К счастью, тут к их столу подошел незнакомец, и разговор тут же прервался. — Иоланта, вот ты где! Мужчина в шерстяном плаще через плечо с медной фибулой выглядел как обыкновенный горожанин. Настолько непримечательно, что мог принадлежать к любой гильдии или профессии, ничто в нем не выделялось, и даже возраст сложно было определить. И все же острое зрение, позаимствованное у Очи, находило мелкие детали, которые вызывали беспокойство. Пока Бадени и сам не мог объяснить, что его смущало, но то, что Очи вцепился в руку Бадени как лихорадочный больной и сжал едва не до боли, чего никогда не позволял себе прежде, десятикратно укрепляло безымянную тревогу, которую будило присутствие этого человека. — Папа! Что ты тут делаешь? — Был здесь неподалеку с коллегами по работе, вот и решил зайти, заодно познакомиться с твоими друзьями. Добрый вечер! Простите, что прерываю вас. Перед этим человеком Бадени чувствовал себя не лучше приколотого к подушечке мотылька. Возможно, дело было в том, как сильно подчеркнутое дружелюбие контрастировало с пристальным взглядом. Возможно, будь он полуслепым, как прежде, он бы и не заметил этого, обманувшись радушной улыбкой. Иоланта, кажется, ничего подобного не замечала: — Позвольте представить. Это мой отец. — Меня зовут Новак. Могу я присесть? — Конечно, — кивнул Бадени. Очи, который до сих пор молчал и грубо пялился на неожиданного гостя, тяжело сглотнул и спросил с дрожью в голосе: — П-простите, пан Новак, а кем вы работаете? — Можно сказать, что я выполняю кое-какие поручения для церкви. — Отец любит секретничать, — отмахнулась Иоланта. — Никогда не говорит о своем ремесле. Так что этого даже я не знаю. — Это потому что, возвращаясь домой к милой дочурке, я не хочу думать о работе! — возразил он и вдруг обратился к Бадени, вперив взгляд в его видимый глаз. — А что насчет вас? Чем вы занимаетесь и как познакомились с моей дочерью? — Мы встретились у городской доски объявлений. Иоланта помогла нам в исследовании. — Исследовании? И что же вы исследуете? — Мы ведем работу в деревенской церкви неподалеку. Изучаем астрологию и астрономию, — озвучил Бадени давно заготовленную ложь. Но интерес Новака, вместо того, чтобы исчезнуть, кажется, только вырос. — Астрономию, значит? Епископ нашей епархии тщательно следит за всеми исследованиями в этой сфере. Он, знаете ли, и сам в молодости занимался астрономией. — Новак будто бы неловко улыбался, прищурившись, но Бадени не мог разглядеть в его глазах ничего, кроме расчетливого внимания. — В последнее время стало появляться слишком много еретических учений. — Вот оно как. Весь остаток вечера они вели обычную светскую беседу: Бадени хвалил молодую ученую за светлый ум и не по годам обширные знания, ее отец без конца благодарил за высокую оценку успехов любимой дочери, а Иоланта смущалась и все отрицала. Только Очи сидел молча, сверля взглядом столешницу, и напоминал живую статую. Как только они вышли из трактира и распрощались, Очи рухнул на колени, словно силы покинули его. — В чем дело? — Бадени обеспокоенно опустился рядом. — Этот человек... Я встречал его прежде. Когда сопровождал на казнь еретика, что рассказал мне о цисте с документами... Отец Иоланты, Новак... Он инквизитор! — Что? Ты уверен в этом? Очи вцепился в его руки, и Бадени ясно увидел, как он бледен и напуган. Причин сомневаться более не оставалось. — Тогда уходим сейчас же. К сожалению, Очи по-прежнему не мог совладать с телом из-за волнения. Поднять такого крупного человека у Бадени не было никакой возможности, поэтому он решил действовать иначе. Порывисто качнувшись вперед, он обнял Очи, молясь о том, чтобы Господь передал его родственной душе часть его сил. — Давай же, ну! Приди в себя, нам нужно бежать. Ты собирался накопить денег и поступить в университет, помнишь? Это твоя мечта. Не позволь страху погубить ее. Может, их связь и впрямь смогла придать сил, а, может, глупый наемник в кои-то веки прислушался к тому, что говорит Бадени, но вскоре Очи поднялся на ноги и побежал, увлекая его за собой. Уже почти нырнув в переулок, который вел к дороге в деревню, Бадени, оглянувшись, увидел идущего по их следу инквизитора. Они неслись как проклятые. Впрочем, их удивительную неудачливость невозможно было объяснить иначе, чем проклятием. Очевидно, они скомпрометировали себя спешным бегством, поэтому надеяться на то, что удастся отделаться ложью, было глупо. Хотя даже и так любое столкновение с инквизицией грозило разоблачением. Говаривали, у инквизиторов был нюх на еретиков, и Бадени не собирался на своем опыте проверять справедливость этой поговорки. Следовало бежать немедля, неважно куда, лишь бы подальше отсюда. Очи с его сильным телом и длинными ногами был быстрее и почти силком тащил за собой. К тому же, благодаря крепкой хватке на запястье, Бадени мог пользоваться привилегией острого зрения, и неподатливая, опасная тропинка, на которой он раньше часто оскальзывался сослепу, виделась ему широким наезженным трактом. К тому времени, как они вломились в сарай, едва не сорвав с петель дверь, Бадени задыхался. Легкие жгло будто огнем, рот был широко открыт, как у рыбы на суше, но воздуха все равно ужасно не хватало. Пока Очи собирал все ценные вещи в узел и подвязывал к поясу ножны с мечом, Бадени едва мог стоять от головокружения и пляски цветных точек под веками. — Мы должны выйти как можно скорее. По нашему бегству он наверняка понял, что нам есть, что скрывать. Скажите мне, что вы хотите взять с собой, — я соберу. — Мой труд, — Бадени дрожащей рукой указал на ящик, в котором были спрятаны подшитые им тома с выкладками и расчетами. — Хорошо, я возьму его. — Нет! С-сожги! Быстрее! — Что? — Он слишком объемен, уйти далеко с таким грузом невозможно. Но я не хочу, чтобы он достался аббату и чтобы он использовал его для собственного возвышения. Я не желаю быть ступенькой для других. — Очи все еще смотрел на него, не двигаясь и ничего не предпринимая, так что Бадени потребовал: — Сожги мою работу! Можешь рассматривать это как компенсацию за то, что я уничтожил твою. Или хотя бы отнеси наружу — я сделаю все сам. Наши пути все равно разойдутся, забыл? Так что сделай, как я сказал, и убирайся подальше отсюда! Ну? Пошел! Молчание, столь тягостное и долгое в столь неподходящий час, вызывало только тревогу. Очи наконец кивнул, взял ящик с книгами и вышел из сарая. Бадени, словно завороженный, двинулся за ним. Оставив свою ношу, Очи вновь оглянулся на него. — Да что же ты стоишь?! Поди прочь! Ты мне более не нужен! Уходи! — Мы еще встретимся? — Конечно, встретимся, — соврал Бадени. — Обязательно. А теперь поторопись и ступай уже! Несмотря на лунный свет, Бадени не мог разглядеть лица Очи. Оно плыло, словно их разделяла толща воды. Он отвернулся и с облегчением услышал удаляющиеся шаги. Выждав, кинул взгляд через плечо и увидел смутную тень в отдалении. Вот и все. Вот так они и расстанутся. Даже если им повезет, и ни один из них не попадает в застенки инквизиции, другой никогда не узнает об этом. Как не узнает и о кончине своей родственной души — дома в постели многие лета спустя, либо же на виселице после неудачной попытки побега. Мир Бадени не вспыхнет в последний раз красками, его мертвый глаз не сможет пролить слез. Они просто потеряют друг друга раз и навсегда. И последнее, что запомнит Бадени, будет не ласковая улыбка и не доброе слово, а размытый образ, идущий прочь по ночной дороге в свете мучительно яркой Луны. Времени на сожаления не оставалось. Бадени опустился на колени рядом с ящиком, вырвал и смял несколько страниц и принялся высекать искру. Хотя погода стояла безветренная, огонь никак не разгорался. К тому времени, как книги занялись, Бадени, несмотря на близость костра, дрожал от холода. Он здесь был как на ладони, и инквизиторам не составит труда схватить его. Теоретически он мог успеть ускользнуть через тоннель, но в темноте, с его зрением, он едва ли сумеет передвигаться достаточно быстро. Но это ничего, он как-нибудь справится. В конце концов, даже попадись он, толку инквизиторам от этого будет мало: он способен вытерпеть любую боль, а иных рычагов давления у инквизиции не будет, ведь Очи к тому времени уйдет уже далеко. Такому скромному и добродетельному человеку будет легко избежать внимания церкви и устроиться в другом городе, начав жизнь по-новой. Жизнь, в которой будет место мечтам и любви. Жизнь, в которой не будет Бадени. Что же станет с самим Бадени? Скорее всего, его быстро поймают благодаря выделяющейся внешности и слепоте, отвезут на дознание и, оторвав несколько ногтей для проформы, поймут, что он равнодушен к пыткам, а потому — отправят на виселицу или на костер. Смерть без пролития крови, оскорбительная для дворянина высокого происхождения. Его существование как священника-еретика, позорящего церковь, будет стерто из истории, а его тело сожжено, чтобы не уцелело никакое свидетельство того, что он когда-либо жил на этом свете. Бесславный конец, очень подходящий его греховной жизни. Пожалуй, единственное о чем он будет жалеть до смертного часа — это о том, что не поддался искушению тогда, под звездным небом, и не преодолел расстояние до губ Очи. Будь прокляты его гордыня, его упрямство, его страх быть снова преданным. Будь благословен Очи за то, что указал ему на заблуждения. Книги горели достаточно ярко, чтобы Бадени мог сказать наверняка: из такого состояния восстановить их будет весьма затруднительно. Он сложил руки в молитве и закрыл глаза, прислушиваясь. Кто-то шел к нему. Видимо, час настал. — Простите, — раздалось из-за спины, — я опять вас ослушался. Бадени, уже смирившийся и принявший мысли о муках и смерти, что ему предстоят, вдруг обнаружил себя в ярости. Он вскочил на ноги, резко развернулся и почти уткнулся носом в шею глупейшего из крестьян. — Ты! Что ты тут делаешь?! Ты должен быть уже далеко отсюда! — Я не хочу уходить, не хочу терять вас. Бадени едва не взвыл от отчаяния. Твердолобость этого мирянина и впрямь непрошибаема. Ну как можно принимать такие необдуманные решения просто потому, что он «не хочет»?! — Дурак, уж кто здесь потеряет, так это я. Твои глаза останутся с тобой, а мне, возможно, больше не удастся увидеть звезд! — Бадени глубоко вздохнул, успокаиваясь. Поднявшийся ветерок сдул пламя с книг, воздух наполнился пеплом, крохотные горячие искры от костра взмыли в воздух. Они больно жалили кожу и прожигали мелкие опалины в одежде. — Хоть один из нас обязан вести себя разумно. И это явно не ты. Уходи! — Очи упрямо покачал головой и остался стоять как вкопанный. Бадени понял, что угрозы не работают, и принялся умолять: — Прошу тебя! Заклинаю Господом и всеми его святыми, послушайся меня и беги, упрямый ты глупец! Очи мотнул головой, да так резко, что хвостик ударил по щеке. — Простите за это, но я буду жалеть о том, что упустил вас, покуда не попаду в Преисподнюю. Широкие ладони нежно обхватили лицо, большой палец ловко поддел ремешок глазной повязки и стянул ее с головы. Обветренные губы решительно запечатлели поцелуй на устах. Бадени не стал закрывать глаз, опасаясь, что сделай он это, и все исчезнет. Он вновь проснется, как после одного из тех снов, что одолевали его в периоды умственного и физического истощения, и это ласковое касание окажется лишь дурной шуткой уставшего разума. Он запретил себе даже моргать, уставившись на дрожащие ресницы Очи, что отбрасывали непомерно длинные в лунном свете тени. Поцелуй Очи был целомудренным и нежным. Глупый крестьянин просто приник к губам и с трепетом застыл, не зная, что делать дальше. Отстранился было, глядя на Бадени из-под полуприкрытых век растерянно и уязвимо, но тут уже Бадени поймал его лицо и притянул к себе. — Мы попадем туда вместе. Он почти повис на Очи, встал на цыпочки, приникнув к нему всем телом и тесно прижав свои чресла к его. Поцелуй Бадени был бесстыдным, жадным и выстраданным месяцами сдерживаемой похоти. Он лизнул приоткрытые губы Очи, отчего тот резко и прерывисто вдохнул, пораженный. Но Бадени ждал слишком долго и не собирался останавливаться, даже если Очи будет молить о снисхождении. В конце концов, он сам виноват. Бадени позволил дьявольскому соблазну вести его: он проник языком в рот Очи, греховно и влажно, смял его уста своими и скоро ощутил, как руки легли на пояс, как прижали ближе, сделав соприкосновение их тел почти идеальным. Меж ними не оставалось больше ни сомнений, ни колебаний, только жаркое, как пожирающий страницы огонь, желание. Когда Бадени отстранился ненадолго, лишь чтобы удобнее наклонить голову, Очи отступил, но не далее полушага, ведь разжать сцепленные вокруг пояса Бадени руки он не нашел в себе сил. — Я думал, вы вновь оттолкнете меня. Бадени принялся осыпать его полыхающее стыдом лицо поцелуями. Очи стал для него святым источником: однажды испив, невозможно сделалось представить, что когда-нибудь сможешь прожить без его живительной влаги. — Что же мне делать? — жаловался Бадени между поцелуями. — Я думал, что мой грех — гордыня, но мой истинный грех — алчность. Я должен, но не хочу отпускать тебя. Но, если я поддамся этому желанию, оно неизбежно запятнает и твою душу. Я не желаю тебе Ада, но и отталкивать тебя у меня более нет сил. Очи ловко подставил под поцелуи губы, а после все же разомкнул руки, огладил бока и локти и в конце концов взял ладони Бадени в свои. — Тогда и не нужно. Мы с вами еретики, для нас нет проку держаться добродетелей, мы все равно никогда не попадем в Рай и не познаем любовь Господню, — глядя Бадени, вчерашнему священнослужителю в лицо, он произносил сии крамольные речи без всякого страха и с искренней улыбкой, будто брачные клятвы: — Так давайте любить друг друга здесь, в этом неустанно движущемся мире, покуда мы живы. Казалось, что в этот момент Земля и впрямь пришла в движение под их ногами. — И когда ты стал таким красноречивым? Бадени отстранился, чтобы окинуть Очи новым взглядом. И как же так вышло, что этот человек, никоим образом не соответствующий ему ни происхождением, ни статусом, ни образованием, заставлял его меняться, толкал на поступки, несвойственные и дикие, и почти привел к тому, что он пожертвовал ради него всем — и даже жизнью? Очи надежно пророс в его сердце, заполняя пустоту и словно собирая Бадени воедино, делая его снова целым. Как недостающая частичка души. Вернул ему не только утраченное зрение, но и утраченную способность к любви, бескорыстной и самоотверженной. Острое, благодаря контакту с родственной душой, зрение вдруг выхватило проблеск движения на дороге. Сложно было поверить в то, насколько четко Очи видел, даже в темноте. Бадени мог различить повозку, запряженную чалой лошадью, бледного возницу в зеленом жилете и даже отца Иоланты, равнодушно глядящего из окошка на огонек догорающего костра. — Проклятье! Они едут! — Кто? — Инквизиция!