Вернутся к фанфику
Часть 4
11 февраля 2026, 00:14Тишина ударила в лицо, как пощечина. Не та, благословенная, глубина ночи, а другая — зияющая, неправильная. Дилан лежал с открытыми глазами, и его собственное сердцебиение, гулкое и одинокое в тишине, казалось ему чужим. Он ждал. В его висках уже должен был отозваться тот привычный каскад звуков: глухой удар, звонкое дребезжание, хрустальный дождь на подоконник, а потом — сдавленное «черт!» и возня за стеной. Ритуал. Норма.
Но было тихо. Уже четвертую ночь подряд. Эта тишина звенела. Она была тяжелой, липкой, как смола.
Он встал, и пол скрипнул под ним невыносимо громко. Подошел к окну, как к краю пропасти. Стекло было целым, холодным и предательски чистым. Он приложил ладонь к гладкой поверхности. Раньше здесь всегда оставалась паутина трещин, след битвы с миром. Теперь — ничего. Идеальная, мертвая плоскость. В горле встал ком. Это было не изменение. Это было исчезновение. Стирание самой сути Лололошки. В комнате висел запах остывшего чая. Его чая. Вчера он поставил кружку Лололошке перед уходом, жестом, ставшим таким же привычным, как ждать разбитого окна. Кружка стояла нетронутой. Молочная пленка на поверхности сморщилась, образовав жутковатый, похожий на паутину узор. «Не было времени», — попытался убедить себя Дилан. Но внутренний голос, холодный и настойчивый, прошипел.
— Он не захотел. Твое тепло ему больше не нужно и так тихо без него! — Обговорил парнишка и как же ему не хватает присутствие Лололошки и немного внимания.
Дверь открылась беззвучно. Вошел не Лололошка — вошла его тень. Плечи были сломаны под невидимой тяжестью, взгляд, обычно яркий и цепкий, теперь скользил по предметам, не видя их. Он был похож на человека, идущего сквозь плотную воду.
— Привет! — Выдохнул он, слово вышло сиплым, оборванным.
Дилан хотел ответить, но язык будто прилип к небу. Он лишь кивнул, чувствуя, как его собственная тревога сжимается в тугой, болезненный клубок под ребрами.
И тут, словно по какому-то звериному сигналу, из-под кровати выскочила Абилка. Она, обычно независимая, метнулась к Лололошке не для игры, а с отчаянной, животной потребностью. Терлась о его ноги, выгибала спину, мурлыкала громко-громко, будто пытаясь заглушить ту тишину, что исходила от него самого. Лололошка наклонился, провел рукой по ее шерстке. Жест был механическим, пустым. Рука упала. Он повалился на кровать, лицом в подушку, в позу полного капитуляции. Абилка, не унимаясь, запрыгнула ему на спину, легла, прислушиваясь — не к сердцебиению, а, казалось, к его отсутствию.
Диланом овладел чистый, немой ужас. Это было не похоже на грусть или усталость. Это было как наблюдать, как гаснет звезда. Он ощущал фальшь в каждом тихом вдохе соседа. Его внутренний детектив, тот, что выстраивал логические цепочки, замолк. Остался только первобытный инстинкт: что-то не так. Очень. Смертельно.
Он должен был действовать. Бездействие было хуже, чем любая плохая новость.
Дилан решил действовать пришло не как озарение, а как спазм — резкое, болезненное сокращение мышц, заставившее его сорваться с кровати. Тишина в комнате после ухода Лололошки была уже не звенящей, а гулкой, как в склепе. Воздух казался спертым, отяжелевшим от невысказанных вопросов.
Потом через несколько часов Лололошка вставал с кровати и ушёл из комнаты и было слышно как выходит из дома в Абилка продолжила лежать на кровати Лололошки.
Тишина в комнате после ухода Лололошки наконец перестала давить. Она кристаллизовалась в твердое, холодное решение. Дилан встал, его движения были медленными и точными. Он подошел к двери, приложил ладонь к дереву — там, где обычно оставался след от удара плечом или локтем, когда Лололошка влетал в комнату. Дверь была чистой. Факт номер один: исчезновение физических следов привычного поведения.
На следующей день его маршрут до университета был не бегством, а первым этапом проверки гипотезы. Если Лололошка изменил поведение дома, изменилось ли оно в других контекстах? Дилан шел, отмечая детали: привычный ларек возле общежитие Лололошка больше туда не заходил. Его мозг работал, отсекая эмоции, выстраивая карту отклонений от нормы. Встречу с Никой он спланировал мысленно еще в пути. Нужны были не переживания, а данные: посещаемость, активность, заметные изменения.
Он нашел ее в библиотеке. Она сидела за дальним столом, окруженная стопками книг, и делала пометки в блокноте стремительным, угловатым почерком
— Ника. Минуту? — Дилан сел напротив, положив руки на стол ладонями вниз. Спокойный жест.
Она взглянула на него поверх очков, отложила ручку.
— Дилан. Что-то случилось?
— Как тебе Лололошка в последнее время? На парах. — Проговорил Дилан.
Ника нахмурилась, но не из-за беспокойства, а от желания дать точный ответ.
— Количественно? Посещаемость стопроцентная за последние... четыре дня. Качественно... — Она задумалась, постукивая дужкой очков по губам.
— Аномальная. Он не просто присутствует. Он гиперкорректен. Конспектирует даже то, что никто не конспектирует. На семинаре у одного преподователя вчера дал идеальный структурный анализ, но без единой своей идеи. Как будто... воспроизводил шаблон.
— Конфликтов, опозданий, срывов пар не было? — Уточнил Дилан.
— Ноль. Абсолютный ноль. Это и странно. Его прежние «нулевые» показатели по дисциплине вдруг стали идеальными. — Она посмотрела на Дилана пристально.
— Это твой вопрос связан с тем, что он вчера просил у меня копии всех лекций по материаловедению за последний месяц? Ни с того ни с сего. — Проговорила она и ждала ответа от Дилана.
Факт номер два: радикальное, почти механическое изменение академического поведения и новые, нехарактерные интересы.
— Спасибо, Ника. Это очень помогло.
— Дилан. — Остановила она его, когда он уже вставал.
— Он в порядке?
— Я пытаюсь выяснить! — Ответил Дилан и вышел.
Его следующей точкой стал секретариат. Не потому, что его охватила паника, а потому что логика вела его туда. Если поведение Лололошки изменилось системно, должны были появиться материальные следы. Аптечки, о которых он слышал от кого-то из соседей неделю назад, могли быть таким следом. Кабинет Кларка был таким же, как всегда: пахнущим пылью и бюрократией. Дилан вошел, закрыл за собой дверь.
— Кларк, добрый день. — Секретарь поднял на него безразличный взгляд.
— Дилан.
— У меня вопрос по процедуре. Мой сосед, Лололошка, ожидает несколько посылок. Я могу получить их за него, если предоставлю доверенность? — Соврал Дилан.
Кларк медленно отодвинул папку, которую заполнял.
— Нет. Только при наличии оформленной по форме 4-Б доверенности, заверенной у управляющего или в моем присутствии при предъявлении паспортов обеих сторон.
— Ясно. А если посылки уже пришли и лежат на хранении? Я могу просто узнать, пришли ли они? Чтобы он не пропустил срок. — Парень немного нервничал и думал а что если у него не получится найти ответа а состоянием Лололошки станет только хуже!
Кларк изучал его несколько секунд. Его взгляд был не холодным, а оценочным, как сканер, проверяющий соответствие запроса регламенту.
— Информация о конкретных адресатах закрыта! — Произнес он наконец.
— Но я могу подтвердить, что объем почтовой корреспонденции для резидента Лололошки в последнюю неделю существенно превышает обычный.
— Что привело к занятию дополнительных площадей на складе временного хранения.
Факт номер три: резкий всплеск получения почтовых отправлений.
— Понятно. Спасибо. — Дилан сделал шаг к выходу, затем обернулся, как бы вспомнив о мелочи.
— Кстати, вы не в курсе, что это за отправления? Не опасные грузы? Просто для спокойствия. — Кларк отвел взгляд, его пальцы поправили край папки. Микро-жест. Почти невидимый.
— Опасных или особых грузов не зарегистрировано. Содержание — товары широкого потребления, — он сделал небольшую паузу. — Медицинского назначения.
— Аптечки? — Прямо спросил Дилан.
— В том числе. — Сухо подтвердил Кларк, и его тон ясно давал понять: обсуждение окончено. Но для Дилана диалог был более чем информативным.
Факт номер четыре: характер грузов — медицинский, при этом не разовый, а массовый.
Выйдя из кабинета, Дилан не прислонился к стене. Он остановился посередине коридора, мысленно собирая пазл.
1. Дома: Прекращение деструктивных ритуалов (разбивание окна), социальная отстраненность, угасание энергии.
2. В учебе: Гиперкоррекция, потеря творческого начала, механическое воспроизведение информации.
3. В логистике: Массовая закупка медицинских средств первой помощи.
Отдельно каждый пункт мог иметь объяснение. Вместе они выстраивались в зловещую логическую цепь. Это не было спадом настроения. Это выглядело как... подготовка. Подготовка к чему-то, что требует абсолютной дисциплины, отсутствия случайностей и большого количества перевязочных средств. Его следующая цель была очевидна. Склад временного хранения. Чердак. Ему нужно было увидеть масштаб. Увидеть своими глазами, сколько там этих аптечек. Были ли они вскрыты. Искать другие улики — чеки, инструкции, что угодно, что могло бы указать на источник или цель.
Его разум, очищенный от паники, работал четко. Страх никуда не делся, он просто превратился в холодный комок в желудке и в остроту зрения. Дилан поднялся по лестнице на последний этаж. Дверь на чердак была перед ним. Он взялся за холодную железную ручку. Сейчас он перейдет от теории к вещественным доказательствам. Он знал что Лололошка там ошивается чтоб не портить двор общежития.
Этот вариант делает Дилана более проактивным сыщиком. Теперь он аналитик, собирающий данные. Эмоции приглушены, но напряжение от этого только возрастает, потому что оно строится на фактах, а не на истерике. Дверь на чердак открывалась не с привычного для Дилана глухого удара плечом — Лололошка всегда влетал сюда как ураган. Она поддалась с тихим, затяжным скрипом, будто нехотя впуская его в запретное пространство.
Воздух ударил в лицо — густой, спёртый, пахнущий не просто пылью веков, а чем-то чужим. Сладковатая нота старого дерева смешивалась с резким, химическим запахом пластика и… да, он узнал его теперь точно. Йод. Антисептик. Тонкая, режущая нотка, которая не имела права здесь быть. Свет, пробивавшийся из круглого слухового окна, был пыльным и тяжёлым, как взгляд больного человека. В его косом луче плавали миллионы пылинок, и Дилан на миг застыл на пороге, позволяя глазам привыкнуть. Он не просто искал улики. Он пытался увидеть правду, прочитать её в беспорядке этого места.
И правда явила себя. Не сразу, не целиком. Фрагментами.
Сначала — порядок. Вдоль дальней стены, под самой крышей, они стояли ровными, почти военными шеренгами. Картонные коробки. Одинаковые, коричневые, с чёрными строгими надписями: «Аптечка первой помощи. Автомобильная». Он медленно подошёл, заставляя ноги двигаться. Не четырнадцать. Больше. Он начал считать шепотом, и цифры сливались в чудовищную арифметику. Двадцать. Двадцать четыре. Двадцать семь коробок. Часть — запечатана. Часть — вскрыта аккуратным надрезом канцелярского ножа. Он наклонился над одной из открытых. Внутри, в ячейках из серого пенопласта, лежали совершенные, нетронутые инструменты спасения. Стерильные бинты в герметичных упаковках. Пластыри. Ножницы с тупыми концами. Жгут. Всё новое, чистое, готовое к использованию. От этой готовности стало физически не по себе. Это был не хаотичный запас. Это был системный, рассчитанный запас. На что? На какую катастрофу?
Его разум, ещё секунду назад ясный и аналитический, начал давать сбой. Логические цепочки рвались, не выдерживая масштаба. Зачем столько? Зачем так много? В ушах зазвучал собственный, искажённый эхом вопрос.
— Что ты делаешь, Лололошка? Что ты с собой делаешь? — Дилану стало не посебе что происходит с его соседом по комнате.
И тогда он увидел второй слой правды. Беспорядок.
В стороне от безупречных штабелей, в углу, куда не падал свет, лежала свалка последствий. Пустая картонная упаковка от болеутоляющего, смятая в тугой комок. Несколько обрывков упаковочного скотча, скомканных в липкий шар. И — марля. Не стерильная, не из новых наборов. Грязно-серая, жёсткая, брошенная на пол. Дилан замер. Дыхание перехватило. Он знал, что должен сделать, и от этого знания сжалось всё внутри. Он опустился на корточки, движения стали медленными, будто под водой. Протянул руку. Кончики пальцев коснулись грубой ткани. Он поднял её. Приблизил к полосе пыльного света.
Это была не грязь.
На сером фоне ткани чётко проступали ржаво-коричневые разводы. Неровные, засохшие. Узор, который мог создать только один элемент. Кровь. И не просто пятно — отпечаток. Отчётливый оттиск пальцев, стиснутых в кулак. Можно было разглядеть даже линии, папиллярные узоры, навсегда впечатанные в материю болью. Время остановилось. Звуки исчезли. Весь мир для Дилана сузился до этого лоскута ткани в его дрожащих руках. Холодная ясность расследования испарилась, разбилась вдребезги. На её месте осталась только первобытная, всепоглощающая паника.
Это было не предположение. Не гипотеза. Это было материальное, осязаемое доказательство боли. Его друг, тот самый, что спал за тонкой стенкой, кровоточил. До такой степени, что это оставляло следы. До такой степени, что ему требовались горы перевязочного материала. И он молчал. Стирал следы. Прятал их здесь, среди этих ящиков с ненужным спасением.
Дилан уронил марлю, как обжигающий уголь. Отшатнулся, спина с глухим стуком ударилась о стропило. Боль пронзила тело, но он её почти не почувствовал. Внутри всё громко звенело от ужаса. Он оглядел склад — этот алтарь тихой катастрофы. И понял самую страшную вещь.
Он думал, что ищет ответ на вопрос «почему?». Но настоящий вопрос, который горел у него теперь в мозгу, был другим: «Насколько это уже серьёзно? И… как долго это ещё может продолжаться, пока не станет необратимым?»
Он больше не был сыщиком, собиравшим пазл. Он стал соучастником. Свидетелем чужой, медленно разворачивающейся трагедии, от которой он не мог отвести взгляд и не знал, как остановить. Тихо, стараясь не дышать, он вышел с чердака, закрыв за собой дверь. Но знание осталось с ним. Тяжёлое, леденящее, настоящее. И теперь ему предстояло решить, что с ним делать.
Спустя несколько минут парнишка решил зайти снова на чердак и решил пойти в глубь, прошёл самый глубь упал на дальний, самый тёмный угол чердака, старый диван и он был здиаинут немного и он подошёл ближе приглянувшись Дилан увидел, что хаос там был не совсем хаотичным. Что-то — одеяло, тряпье, куртка — было сброшено на пол, образуя подобие гнезда. А рядом с этой кучей, почти сливаясь с тенями, сидела сгорбленная фигура. Сердце Дилана пропустило удар, а потом заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. Он медленно, как во сне, двинулся вперёд, переступая через хлам.
— Лололошка? — Крикнул Дилан.
Фигура не пошевелилась.
Дилан подошёл ближе, и мир сузился до этой точки. Лололошка сидел на корточках, прижавшись лбом к коленям, обхватив голову руками. Поза была абсолютно закрытой, беспомощной, детской. Он не спал. Дилан видел, как тонкая дрожь пробегает по его плечам и спине.
— Эй! — Тихо сказал Дилан, опускаясь рядом на одно колено. Он боялся дотронуться.
Тогда он увидел руку. Правую руку Лололошки, сжатую в кулак, прижатую к груди. И из-под сжатых пальцев, по внутренней стороне запястья и предплечья, сочилась кровь. Тёмная, почти чёрная в полумраке, она медленно стекала по коже, капала на сложенную под ним куртку, впитываясь в ткань. Рядом на полу, на пыльной доске, лежало лезвие. Чистое, новое, с острым, неумолимым блеском.
Время раскололось. Секунда растянулась в вечность, наполненную гулом в ушах и ледяным вакуумом в груди. Мысли не было. Было только действие, вырвавшееся из самых глубин инстинкта. Его ноги сами понесли его вперёд. Он не думал. Он падал в эту бездну рядом с другом, опускаясь на колени. Его тень упала на сгорбленную фигуру.
— Лололошка... — Его голос был шёпотом, звуком, не принадлежащим этому миру.
Он протянул руку. Медленно, чтобы не спугнуть. Чтобы не разбить эту хрустальную грань реальности, на которой всё держалось. Кончики его пальцев коснулись холодной, напряжённой мышцы плеча.
И мир взорвался.
Прикосновение стало электрическим разрядом, пронзившим тело Лололошки не болью, а чистейшим, нефильтрованным животным ужасом. Он не вздрогнул — он вырвался. Как зверь из капкана, рванувшись вперёд с воплем, который не был человеческим. Это был звук рвущейся плоти души.
— НЕТ! ОТСТАНЬ! НЕ ТРОГАЙ! НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ! — Крикнул мироходец.
Его тело затряслось в неконтролируемых конвульсиях, билось о пол, о стены, о собственные кости. Он не видел Дилана. Он видел другие руки. Холодные, цепкие, властные. Он видел другую боль, другую темноту. Дилан для него в эту секунду был не спасителем, а очередным проявлением пытки, продолжением кошмара.
— Это я! Дилан! Смотри на меня! — Закричал Дилан, и его собственный голос сорвался в истеричную хрипотцу.
Он видел, как глаза Лололошки, дикие, застекленевшие, не фокусируются. Видел, как тот, заходясь в рыданиях, царапает свою же шею, как бы пытаясь стереть невидимые следы. Видел, как из-за судорог кровь на руке начинает не сочиться, а пульсировать, выбрасывая в воздух тёмные капли. И этот вид вернул ему способность мыслить через призму леденящего ужаса.
Артерия. Он попал в артерию. У него есть минуты.
Паника Дилана не исчезла. Она сжалась, закалилась, превратилась в холодный, острый как бритва кристалл действия. Внутри него возникли двое: один — мальчик, смотрящий в лицо распада друга, другой — машина по спасению, чей разум работал с чёткостью инструкции.
— Замри! — Рёв Дилана перекрыл вопли. Он не просил — он приказывал, вкладывая в голос всю ярость отчаяния.
— Мне нужно остановить кровь! Сейчас! Это не он! Это я! — Крикнул Дилан
Он не пытался успокоить. Не было времени. Он видел момент между конвульсиями — короткий, в долю секунды, провал в мышечном напряжении. И он действовал. Рванул шарф Лололошки и в следующее мгновение, когда тело Лололошки на миг обмякло от изнеможения, накинул петлю выше локтя и затянул её всей силой, на которую был способен, скрутив концы в тугой, безжалостный узел. Кость хрустнула под давлением. Новый, уже чисто физический, крик боли вырвался у Лололошки. Но в этом крике, наконец, послышалось нечто иное. Осознание этой боли, здесь и сейчас. Его взгляд, затуманенный слезами и паникой, на миг нашёл лицо Дилана. Не узнал. Но увидел. Увидел его перекошенное ужасом лицо, его глаза, полные не насилия, а отчаянной решимости.
— Б-больно... — Выдохнул он, захлёбываясь.
— Знаю. — Сквозь зубы процедил Дилан, не ослабляя хватки.
Его пальцы уже были липкими и тёплыми от чужой крови. Он ощущал её запах — медный, сладковатый, тошнотворный. Одной рукой он продолжал давить, другой, дрожащей, вытаскивал телефон. Набирал номер, тыкаясь в цифры, оставляя кровавые разводы на экране. Его внутренний монолог отдавался эхом в черепе: Только бы дозвониться. Только бы успели. Он не должен умереть. Не от этого. Не после всего.
Связь установилась. Голос диспетчера был плевком здравого смысла в лицо его безумию.
— Самострел. — Выдавил он, и слово прозвучало чужеродно и страшно.
— Глубокие порезы на предплечье, пульсирующее кровотечение..... Жгут наложен. Пациент в сознании, в состоянии острой психотической паники, не даёт прикасаться. Адрес...
Он прокричал адрес, и пока диспетчер говорила что-то о постоянном давлении, он опустил телефон, не кладя трубку, и навалился на рану обеими руками, стараясь перекрыть её полностью. Его лицо было в сантиметрах от лица Лололошки. Он чувствовал его прерывистое, горячее дыхание.
— Слушай мой голос. — Начал он говорить, и тон его изменился. Из командного он стал низким, настойчивым, почти гипнотическим. Это был голос, вбивающий в сознание якорь.
— Они уже едут. Сирены слышишь? Слышишь, как воют? Это за тобой. Это конец. Всё, что было... оно заканчивается сейчас. Ты не умрёшь здесь. Не в этой грязи. Я не дам. — Он повторял это. Снова и снова. Мантру против безумия.
Лололошка перестал биться. Его конвульсии сменились мелкой, беспрерывной дрожью, как у животного в шоке. Слёзы текли по его лицу беззвукно. Его взгляд, всё ещё невидящий, был прикован к чему-то над плечом Дилана. Но он слушал. Слушал этот голос, который не обещал, не утешал, а просто утверждал факт: Это заканчивается. Когда медики ворвались на чердак, Дилан почувствовал, как в теле Лололошки под его руками пробежала новая волна напряжения — страх перед новыми людьми, новыми руками. Но он не закричал. Он просто зажмурился, и по его лицу потекли новые слёзы, уже от бессилия.
Дилана мягко, но твёрдо оттеснили в сторону. Он прислонился к стене, его дыхание вырывалось короткими, прерывистыми рывками, и он наблюдал, как чёрно-оранжевые фигуры работают с фокусной точкой — рукой. Их движения были отточены, голоса — ровными, заполняющими пространство медицинскими терминами. Они говорили о венах, жгуте, давлении. Дилан ловил эти слова, как утопающий — обломки, они структурировали хаос, создавали иллюзию контроля. Лололошка лежал неподвижно, его истерика сменилась шоковой апатией. Он позволял делать с собой всё, лишь изредка вздрагивая от прикосновения холодных инструментов. Когда основной бандаж был наложен и катетер установлен, старший врач, мужчина с усталым, но острым взглядом, коротко кивнул:
— Готово. Поднимаем. — Проговори санитар.
Именно в этот момент, когда два санитара аккуратно взялись за носилки, чтобы переложить Лололошку с пола, свободный край одеяла откинулся. Мягкий свет фонаря упал не на забинтованную руку, а на тело. На то, что было скрыто под грязной, прилипшей к коже футболкой.
Руки медиков на миг замерли.
— Стоп! — Тихо, но чётко сказал врач. Его профессиональное спокойствие дало первую трещину.
Он наклонился, осторожно приподнял край футболки и осмотрев снова теперь со светом. И то, что открылось, заставило его резко выдохнуть, почти шикнуть сквозь зубы.
— Блядь... Что с ним творили... — Это не было вопросом. Это было констатацией ужаса, вырвавшейся у человека, видавшего всякое.
Слова врача вонзились в сознание Дилана, всё ещё затуманенное адреналином. Он оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд, его взгляд упал туда же. И мир сузился до этой одной, страшной картины. Это была не просто рана. Это была карта жестокости, выжженная на живом теле. Плоть на боку и животе Лололошки была не просто в синяках — она была испещрена темными, фиолетово-желтыми пятнами, переходящими в длинные, кровавые полосы-ссадины, будто его били чем-то гибким и тяжелым. На рёбрах отчётливо проступали багровые, чёткие отпечатки — следы пальцев, впившихся с такой силой, что они превратились в кровоподтёки. Выше, на груди и ключицах, зияли тёмные, почти чёрные гематомы, а между ними — несколько круглых, идеальных следов, похожих на ожоги от... от чего? Дилан не мог даже догадаться.
Но самое страшное было на шее. Там, поверх старых, желтеющих синяков, цвел свежий, яростно-лиловый ореол. Отпечаток удавки. Чёткий, как штамп, повторяющий строение ладони и пальцев, сокрушивших гортань.
Дилан почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не слышал больше команд врачей, которые теперь, сменив тактику, стали осторожно, но быстрее осматривать всё тело, фиксируя вслух каждую находку.
— Множественные гематомы разной давности на туловище... Следы сдавливания на шее... Подозрение на трещины рёбер с левой стороны... — Пытался проговорил как можно тише санитар.
Он видел только это изуродованное тело, которое ещё час назад было просто телом его странного, замкнутого друга. Теперь оно стало уликой. Немой, ужасающей уликой в преступлении, которое длилось не минуты, а, судя по картине, недели. Каждый синяк был днём. Каждый след — чьим-то садистским уроком.
Волна леденящей тошноты подкатила к горлу, но её тут же вытеснила абсолютно пустая, белая ярость. Она не имела направления. Она билась внутри него, как слепая птица о стекло. Кто?.. Вопрос не рождал в мозгу ни лица, ни имени. Только образ безликого чудовища, тени, которая могла быть кем угодно. Соседом? Преподавателем? Случайным знакомым из того подозрительного круга, куда Лололошка стал уходить? Его разум метнулся в прошлое, выхватывая смутные образы, но ни один не прилипал к этой картине садистского, систематического насилия. Была только пустота и немой вопрос, от которого сводило челюсти.
— Ты с ним? — Голос врача, уже не оценивающий, а напряжённый, вернул его.
Дилан кивнул, сжав челюсти так, что заболели скулы. Он не мог отвести глаз от шеи Лололошки. От этой визуальной улики, которая кричала о пытке громче любого признания.
— Руки! — Машинально сказал врач, глядя на его окровавленные ладони.
Дилан посмотрел на них. На свою кровь, смешанную с кровью Лололошки. Теперь это была не просто кровь. Это была печать. Печать на страшном договоре, который он только что подписал, даже не зная его условий. Он стал свидетелем. Хранителем этой немой, ужасающей тайны.
— В машине обработаем. Поедешь с нами. Полиции тоже нужно будет дать показания. Это уже не просто «самострел». — Слово «полиция» прозвучало не как гонг, а как падение в ледяную пропасть.
Оно означало, что эта картина ужаса перестанет быть их общей, страшной тайной. Её увидят посторонние. Будут задавать вопросы, на которые у него нет ответа. Он не сможет сказать им имя. Он даже не сможет описать, кого они ищут. Только показать на это тело и сказать: «Кто-то это сделал». Это звучало абсурдно. Безнадёжно.
Носилки с Лололошкой, теперь тщательно укутанные, но для Дилана навсегда раскрытые, понесли вниз. Он шёл следом, шатаясь. Синий свет мигал ему в лицо, не освещая путь, а лишь подчёркивая окружающую тьму. Садясь в ярко освещённую кабину скорой, он бросил последний взгляд на чёрный провал двери чердака. Это была не рана и не могила. Это было зеркало. Оно отражало его собственное лицо — лицо человека, который теперь знал, что мир содержит в себе такое зло, но не имел ни малейшего понятия, как его найти, назвать и остановить.
Путь назад был отрезан навсегда. Впереди были больница, полиция, холодные кабинеты. И титаническая, но совершенно слепая битва. Он должен был вытащить Лололошку из тьмы, но как сражаться с тьмой, у которой нет лица? Дилан сжал свои липкие пальцы в кулаки, чувствуя, как ярость не кристаллизуется в решимость, а растекается ледяным, парализующим страхом.
Он ввязался. Теперь ему предстояло идти до конца. Но этот конец был окутан таким же густым мраком, как и всё остальное.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!