I.1. Цветы зла

Светло-серое, древесно-зеленое, приглушенное золото. Воздух в комнате неподвижен. Цзысюань стоит на середине, всё ещё ожидая, когда голос режиссёра скомандует: СНЯТО. Но нет. Это его жизнь, где ему приходится без конца играть опостылевшую роль. И она всё тянется и тянется, и никак не закончится. На нем черные брюки, без складки. Белая рубашка, без морщин. Он застегивает манжеты. Движения точные, без лишних жестов. Мускулы на предплечьях напрягаются и расслабляются. На кровати лежит пиджак цвета семян горчицы. Он берет его. Ткань мягкая, но в его руках она кажется форменной. Надевает. Цвет на нем гаснет, становится знаком служебного положения. Он проводит ладонью по колючим волосам. Лицо не требует проверки. Он знает его линии. Дверь открывается без стука. Входит мать. Ее взгляд читает его, как сканер – штрихкод. — Твой отец уже ждет в столовой. Она говорит в пространство между ними. Он кивает. Подбородок опускается и поднимается ровно на нужный градус. — Хорошо. Голос ровный, без тембра. Она уже разворачивается к выходу – дело сделано. Инструкция загружена в систему. Он берет с комода часы. Кожаный ремешок, холодный циферблат. Защелка издает тихий щелчок на запястье. В зеркале на стене он видит свое отражение мельком. Не птица высокого полета. Манекен.

***

Длинный стол из светлого дерева. Серебряные приборы. Три тарелки. На тарелке Цзысюаня: два яйца пашот, несколько соцветий брокколи на пару, ломтик лосося. Без масла, без соли. Топливо. На тарелке Цзинь Чжулэй: то же самое, но лосось заменен на авокадо. Ест малыми порциями, не смотря на еду. На тарелке Цзинь Гуаншаня: даньсянь с жирной свиной грудинкой, луковые лепешки. Он ест с аппетитом, не обращая внимания на остальных. Цзысюань отламывает кусок рыбы вилкой. Жует медленно. Вкус не имеет значения. Лишь белок, омега-3, отсутствие лишних углеводов. — К девяти проверь отчетность по теплицам номер три и пять. В одиннадцать — телеконференция с шанхайским филиалом. Презентация должна быть идеальной. Не опозорь нас. Голос матери ровный, без скачков. Она смотрит на планшет, а не на него. Цзысюань кивает, не отрываясь от своей тарелки. — Хорошо. Цзинь Гуаншань отпивает кофе, ставит чашку с глухим стуком. — Он справится. У него уже опыт. Главное — не отвлекаться на ерунду. — Он говорит жене, будто через неё передает сообщение сыну. Его взгляд скользит по Цзысюаню, как по предмету мебели, и возвращается к лепешке. Галстук отца кричаще-яркий и плохо сочетается с пиджаком. «Попытка компенсировать. Яркий акцент на фоне увядающей значимости. Это так не сработает». Дверь приоткрывается. В щель проскальзывает Сюаньюй. Волосы собраны в хвост, на нем темная толстовка. «Попытка стать невидимкой. Цвет и крой работают на исчезновение. Эффективно, хотя и убого» - отмечает Цзысюань. Брат краем глаза оценивает обстановку, берёт с тарелки яблоко и уже разворачивается, чтобы исчезнуть. — Сядь. Голос матери режет воздух. Без злости. Сюаньюй замирает. Медленно разворачивается. Садится на самый краешек стула. Поджимает ноги. Откусывает яблоко. Глотает быстро, почти не разжевывая, глаза устремлены в тарелку. Напряженные плечи, сгорбленная спина. Маленький пугливый бурундук, пойманный на месте преступления. Мать бросает на него короткий взгляд. Её лицо не выражает ничего, кроме лёгкого, почти незаметного раздражения. Она не удостаивает его комментарием. Её внимание возвращается к планшету. Диди слишком незначителен даже для критики. Цзысюань наблюдает за братом краем глаза. Видит, как тот глотает слишком большой кусок и едва не давится. Видит локти, поставленные на стол. Если бы он так вел себя за столом...

Длинная линейка. Заостренный край. Няня бьет его по локтю. Резкая боль.

— Наследник Цзиней не кладет локти на стол.

Крошка хлеба падает на скатерть. Удар линейкой по спине, прямой и жесткой.

— Наследник Цзиней не пачкает стол. Держи спину ровно. Всегда.

Цзысюань инстинктивно выпрямляет спину. Его плечи отходят назад. Локти прижаты к бокам. Он откладывает вилку и нож параллельно друг другу. Безупречно. Он смотрит на Сюаньюя, который сгорбившись, догрызает своё яблоко. И не чувствует ничего: ни раздражения, ни превосходства. Только пустоту. Правила вбиты в его плоть. Для брата их просто не существует. Они живут в разных мирах, даже сидя за одним столом. Он делает последний глоток едва тёплого чая и встает. Стул бесшумно отъезжает по паркету. — Я готов к работе. Цзинь Гуаньшань отрывается от лепешки, смотрит поверх головы сына на жену. — Смотри, чтобы на той телеконференции он не мямлил. В прошлый раз партнеры жаловались, что голос безжизненный. Наследник должен звучать убедительно. Он говорит о нем, как о бракованном прототипе, который нужно донастроить. Говорит, не глядя на продукт. Цзинь Чжулэй кидает короткий взгляд на Цзысюаня, оценивая. — Он справится. Его готовили. Цзысюань стоит по стойке смирно. Их слова обтекают его, не задевая. Он — проект. Проекты не чувствуют.

Ему семь.

Обеденный зал.

Он сидит с идеально прямой спиной, аккуратно ест кашу, не пролив ни капли.

Мать кладет руку на его голову. Не гладит, просто кладет.

— Умница. Так и должно быть.

Её прикосновение длится секунду.

Память о боли от линейки стерлась.

Осталась только эта секунда — холодное, условное одобрение.

Сюаньюй, пользуясь моментом, намазал на половинку булки сливочное масло и теперь быстро её поглощает, стараясь не шуметь. Цзинь Гуаньшань замечает это. Его взгляд оживляется на мгновение — нашел развлечение. — Эй, мышонок. Масло это не слишком жирно? Тебе бы сырную корочку погрызть в углу. Или ты уже нашел себе норку получше? Он усмехается своему остроумию. Сюаньюй замирает с полным ртом, глаза становятся совсем круглыми. Он не знает, как реагировать — рассмеяться или сгореть со стыда. Он пытается неуклюже сглотнуть. Цзинь Чжулэй даже не смотрит в его сторону. Она снимает невидимую пылинку с рукава пиджака. — Перестань, Гуаньшань. Не трать время на ерунду. Её тон ровный, в словах — сталь. Она не защищает Сюаньюя. Она просто останавливает шум, мешающий работе. Цзысюань наблюдает за сценой со стороны. Он не чувствует ни жалости к брату, ни злости за отца, только пустоту. Это — норма. Так было всегда. Он кланяется — ровно настолько, насколько это принято. — Я пошел. Он разворачивается и уходит. За его спиной остается тишина с хрустом булки.

***

Цзысюань сидит во главе стола. Поза идеально прямая, руки лежат на столешнице. Он смотрит на экран, где мелькают графики прибыли. Его лицо — маска вежливого безразличия. Рядом, чуть поодаль, Мэн Яо. Улыбка, подобранная точно под ситуацию. «Костюм на полразмера меньше, чтобы подчеркнуть худобу, создать иллюзию собранности. Галстук затянут туже, чем нужно — демонстрация усердия. Всё кричит о попытке выглядеть дороже своего статуса». Он щёлкает презентацией, голос почтительный, отточенный. — ...как мы видим, показатели по теплице номер пять превысили плановые на три процента. Это стало возможным благодаря оптимизации графика полива и внесению новых удобрений. К сожалению, в теплице номер три произошёл сбой системы… Мэн Яо склоняет голову, делая небольшую паузу, будто признавая свою вину, хотя это не его зона ответственности. Он скользит взглядом по Цзысюаню, ища одобрения, или хотя бы признака, что его слушают. Цзысюань отводит глаза к своему планшету. Он видит цифры, видит старание Мэн Яо, видит ядовитую сладость, которую тот источает, надеясь быть замеченным. Он чувствует лёгкую волну презрения. Не к Мэн Яо лично, а к игре, в которую вынуждены играть все. — Предлагаю компенсировать простой в третьей теплице за счёт перераспределения ресурсов из пятой, — Мэн Яо произносит это с видом новатора. Цзысюань медленно поднимает на него глаза. Пауза затягивается. — Утверждаю, — говорит он наконец. Голос безжизненный, плоский. — Внедрите. Он не говорит «хорошая работа». Не кивает. Он просто констатирует. Мэн Яо — это функция. Функция сработала адекватно. Не более того. Мэн Яо почти незаметно сжимает пальцы, держа кликер, но улыбка не спадает. — Спасибо. Я подготовлю все документы. Дверь в конференц-зал приоткрывается. В проёме возникает Лу Мунжень, секретарша. В обтягивающем синем платье, с идеальным макияжем. «Подражание бренду, который она видела в журнале в зоне отдыха. Цвет слишком агрессивный для её кожи. Попытка соблазнить через очевидные сигналы. Дешёвка». В руках — папка. Её взгляд сразу находит Цзысюаня, задерживается на нём дольше, чем нужно. — Войдите, — голос Цзысюаня режет тишину. Он не повышает тона, но звук кажется громким после монотонного отчёта. Она входит, каблуки отчётливо цокают по полу. Подходит к столу, наклоняется, чтобы положить папку перед Цзысюанем. Движение подчёркнуто пластичное, духи — тяжёлые. — Документы по шанхайскому контракту, господин Цзинь. На подпись, — голос делает томным, чуть ниже обычного. Цзысюань не смотрит на нее. Протягивает руку. Берет папку. Подписывает первую же бумагу, не читая. Возвращает ей. — Всё. Её улыбка на мгновение замирает. Она ждала чего-то большего. Взгляда. Слова. Хоть какого-нибудь знака, что он заметил её усилия. Но он уже смотрит на экран. Мэн Яо наблюдает за этой короткой сценой. В его глазах на мгновение мелькает презрительная усмешка. Он видит её старания, её наигранную соблазнительность. И видит полное, абсолютное равнодушие Цзысюаня. Это забавляет его: ещё один глупец, пытающийся пролезть не по труду. Лу Мунжень выпрямляется, её лицо застывает в маске профессиональной учтивости. Она разворачивается и уходит. Походка уже не такая уверенная. Цзысюань смотрит на часы. — Совещание окончено. Он встаёт первым. Все за ним молча поднимаются. Он не смотрит ни на кого, выходит из зала. Его шаги отдаются эхом в пустом коридоре. Он не думает о Мэн Яо. Не думает о секретарше. Он думает о том, что через сорок три минуты у него следующее совещание. И так до самого вечера. Скука. Однообразная, тяжёлая, как каменная плита.

***

“Не облажаться”. Длинный стеклянный стол. Холодный свет люминесцентных ламп падал пятном только на его центр, оставляя лица слушателей в глубокой тени. Воздух гудел от кондиционера. Камера направлена на Цзысюаня во главе стола. Поза идеальная, руки на столешнице. На подиуме рядом в стеклянной колбе — одинокий чёрный тюльпан. Его бархатные лепестки неестественно глянцевые, будто покрыты лаком. Он казался искусственным, но был живым — хрупким и мрачным произведением селекции. Цзысюань говорил громко, поставленным артистичным голосом, хотя и не испытывал в этот момент ничего, глядя в пространство над головами аудитории. — …уникальный гибрид. Цвет символизирует не только эксклюзивность, но и стойкость. Неподражаемость. Его губы двигались, отработанная улыбка не касалась глаз. Внутри был только ровный гул. “Смотрят как на диковинку. Купят для кабинета. Через неделю он умрёт от недостатка света.” В конце стола дремал старик Лю, его голова клевала. Чуть дальше его дочь под столом листала ленту в телефоне, её лицо освещался холодный синий экран. На ней был ярко-розовый жакет, — попытка быть замеченной. Стебель кривой. Неподражаемость. Смешно. Взгляд Цзысюаня скользнул по залу. Линь Шуань, руководитель отдела ивентов, внимательно слушала. Её иссиня-чёрные глаза неотрывно смотрели на него, тонкие пальцы спокойно лежали на блокноте. Маленькая жилетка цвета спелой сливы и белая рубашка с широкими рукавами. Тоже как цветок. Рядом с ней ёрзал Вэйли, креативщик в красном свитере с Марио. Что, замёрз? Любитель рыться в канализациях. Он уже достал телефон, наделал снимков с презентации, его пальцы быстро стучали по экрану, и он едва заметно усмехался чему-то своему, недоступному другим. Его одежда говорила: смотрите, я из отдела креатива и мне можно глумиться над вашим дресс-кодом. “Ну смейся, смейся. Пока тебе за это платят”. Цзысюань видел их всех. Линь Шуань — просто функция. Вэйли — просто шум. Его взгляд упал на бутылку воды перед ним. Капли конденсата медленно стекали по стеклу. “Бутылка шаосинцзю в ящике стола. Стекло зелёное, как восковые стебли крепкого цветка. Тусклый свет из окна. Ещё три слайда... и можно будет исчезнуть.” Он закончил. В зале раздались аплодисменты. Люди встали, начали подходить, пожимать руку. Он кивал, пожимая руки одну за другой. Его ладонь была сухой и холодной. Потом все разошлись. В зале остался только он и мрачный тюльпан в колбе. Тишина стала физической, давила на уши. СНЯТО! Он остался один. Его взгляд упал на собственное отражение в тёмном экране большого монитора. Лицо было разбито на пиксели, искажено, распадалось на части. Пустота. Словно его только что вынули из утробы и оставили одного на холодном столе. Оболочка была на грани.