II.7. Игры*

**А для чего ты всё это делаешь?

Цзысюань застрял в промежутке между действиями. Он сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, и бездумно вертел в руках маленькую серебряную ложку. Он не чистил её, просто смотрел, как тусклый металл отсвечивает в луче заходящего солнца. Его взгляд был устремлённым в то внутреннее пространство, где не было ни «Золотого Цветка», ни дома Цзянов, а было лишь смутное, тяжёлое ощущение собственного существования и игра солнечных лучей на изгибе металла. Незаметно появился Вэй Усянь. Он «просочился» в комнату, заметил Цзысюаня и остановился, склонив голову набок, как воробей, изучающий незнакомый предмет. — Эй, — произнёс он, не как приветствие, а как начало вопроса. Он подошёл и плюхнулся на пол рядом, скрестив ноги по-турецки. — А для чего ты всё это делаешь? Цзысюань вздрогнул, словно его поймали на чём-то постыдном. Он хотел отмахнуться, сказать что-то циничное или уклончивое. Но Вэй Усянь смотрел на него без осуждения, а с простым, незамутнённым интересом. С таким, с каким он спрашивал про третьи глаза и бананы. И наверное, именно из-за этого отсутствия осуждения, правда сама вырвалась наружу, тихая и обнажённая. — Это... чтобы чувствовать что-то. — тихо сказал Цзысюань, опуская взгляд на ложку в своих руках. — Чтобы не сойти с ума от той жизни. — Он сделал паузу, подбирая слова, которые никогда раньше не произносил вслух. — Чтобы быть хоть кем-то, кроме манекена в дорогом костюме. Он рискнул взглянуть на Вэй Усяня, ожидая насмешки. Но тот просто сидел и слушал, его брови были слегка подняты. — Это весело? — наконец спросил Вэй Усянь, как ребёнок, который пытается понять сложное правило игры. Цзысюань неожиданно для себя хмыкнул. Коротко и горьковато. — Иногда. Да. Весело. — Признать это было странно освобождающе. — А ты разве не пробовал? Вэй Усянь на секунду задумался, а затем его лицо озарилось пониманием. — Яньли ходит туда как на работу, вся такая серьёзная, в этом своём... образе. Я думал, там надо делать что-то очень сложное и мрачное. А оно, выходит, может быть и... прикольным? В его голосе прозвучало настоящее открытие. Он смотрел на Цзысюаня, и в его глазах читался не просто интерес, а зарождающаяся идея. Будто он только что узнал, что сковородкой можно не только жарить, но и, скажем, играть в теннис. – Хах. А я думал, вы все тут “в теме”... Так садились на меня в гостинной, как будто специально. – Цзысюань снова посмотрел на ложку в своей руке. Она вдруг перестала быть просто предметом. Она стала символом чего-то большего — возможности. Возможности быть другим. И впервые на его памяти кто-то увидел в этом не перверсию, а потенциальное... «веселье». — Я думал, вы “подыгрываете”. — Ну а что, сидеть на каком-то богатом парне с ужасно снобистским лицом, который в платье стоит на четвереньках у тебя в гостинной – это и впрямь весело. А чем вы ещё занимаетесь? А-Цзе часто делает тебе больно? – Только когда я сам прошу её об этом. – Бооожечки… О таком реально кто-то просит? – Вэй Усянь схватился за голову, готовый расхохотаться. — А зачем? Цзысюань призадумался. Но Вэй Усянь терпеливо ждал ответа. – Думаю, я просто дурно воспитан. И часто чувствую, что я делаю что-то недостаточно хорошо. Недостаточно хорошо работаю и живу свою жизнь. Совершаю ошибки. А когда получаешь честное наказание, то испытываешь облегчение, и ощущение что ты… хороший? В некоторых случаях боль освобождает. – Оооо, звучит как слова человека, которого никогда не били просто так, ни за что! Ну типа, пьяная гопота или злой батя… Цзысюань ошарашенно посмотрел на собеседника, осознавая посыл. Пожалуй, он мог согласиться с тем, что телесные наказания и честное унижение были для него чем-то вроде дорогой экзотики. Явно не как для всех тех обездоленных, которые получают это, хотя совсем не просили. И никакого стоп-слова у них, конечно, тоже нет. Просто вот такая жизнь. – У каждого человека свои проблемы. Не уверен, что кто-то из этих обездоленных на моем месте справился бы лучше. – Это верно. – вздохнул Вэй Усянь, устраивая локти на коленях, а голову в ладонях. — У каждого своя судьба. Но… Как насчёт, поиграть вместе? Только без боли. – Он повернулся к Цзысюаню. – Ты и я. Хочешь? Давай теперь я буду твоим стулом? — Тебе же не нравится боль? – А это разве больно? – Это очень дискомфортно. – Но попробовать охота. Давай? – Ну вставай. Попробуешь, – прыснул Цзысюань, поднимаясь с пола с удивительной для своего роста грацией. Вэй Усянь с азартом вскочил на четвереньки, как щенок, готовый к игре. – Готово! Садись, господин горничная! Цзысюань подошёл к нему с серьёзным видом знатока. – Спину прямее. И голову не опускай. Иначе шею сорвёшь. – Ох, как строго, – засмеялся Вэй Усянь, но спину выпрямил. Цзысюань осторожно, держась за спинку дивана, примерился и медленно, очень аккуратно опустился на его поясницу. Он сидел почти что на весу, перенося основной вес на собственные ноги. – Ну? Как? – Да легко! – бодро отрапортовал Вэй Усянь. – Ты почти ничего не весишь! Жалеешь меня, да? А вот не надо! Садись по-настоящему, не бойся! – Если будет больно, сразу скажешь, – настойчиво повторил Цзысюань, прежде чем позволить себе опуститься полностью. Поначалу Вэй Усянь лишь весело фыркнул. – Ничё подобного! Я тебя десять таких выдержу! Ты вообще кость да мосол. Мы в детстве с Цзян Чэном так дрались, вот он как сядет – это да, это было… Он замолчал через минуту. Его бойкий поток слов иссяк, сменившись сосредоточенным молчанием. – Всё хорошо? – тихо спросил Цзысюань, чувствуя, как под ним напряглись мышцы. – Ага, – коротко бросил Вэй Усянь. Ещё через минуту он добавил: – Это… да, дискомфортно. Спина начинает ныть. Колени, блин. Интересно. Цзысюань сидел неподвижно, стараясь дышать ровно и не шевелиться. Шёлк чулок скользил по хлопку футболки Вэй Усяня. Было немного сюрреалистично: он, в кружевном платье и чулках, сидит на спине у этого вихрящегося человека, который вдруг стал таким тихим. – Думаешь, заставить меня замолчать – это проблема? – вдруг снова заговорил Вэй Усянь, но уже без прежней удали. Голос его был собранным, даже задумчивым. – Особенно когда некомфортно. А вот и нет. Когда некомфортно, начинаешь думать о странных вещах. О том, как, оказывается, тяжело просто… держать. И как важно, чтобы тот, кто сверху, это понимал. Он замолчал снова, и было слышно только его ровное, чуть напряжённое дыхание. Цзысюань видел, как забелели костяшки его пальцев, впившихся в ковёр. – Ладно, – наконец выдохнул Вэй Усянь, и в его голосе впервые прозвучала усталость. – Думаю, с меня хватит первого урока. Геройствовать дальше уже чревато для позвоночника. Цзысюань тут же плавно и осторожно поднялся, помогая ему выпрямиться. Вэй Усянь с лёгким стоном размял спину, повертел головой. – Ну что? – спросил Цзысюань, смотря на него с лёгкой улыбкой. – Что-что, – Вэй Усянь потёр поясницу и вдруг широко улыбнулся. – Интересное ощущение. Быть опорой – это тебе не холодную воду пить*. Уважаю тебя ещё больше. – Он взглянул на Цзысюаня, и его взгляд стал серьёзным. – И да. Ты был прав. Это не больно. Это… заставляет чувствовать. По-другому. Он потянулся за своей банкой колы. – Теперь я понимаю, почему тебе это может нравиться. Иногда полезно, когда тебя прижимают к земле. Хотя бы для того, чтобы лучше оттолкнуться. Цзысюань кивнул, поправляя кружевную оборку на своём переднике. В этой нелепой ситуации он вдруг почувствовал неожиданную лёгкость. Возможно, впервые кто-то попытался не просто понять его странности, а по-настоящему прочувствовать их на себе. И это простое, братское «понял» значило куда больше, чем слова одобрения или осуждения.

***Отсроченная награда

Лиен Хуа наблюдала за ним, за этим прекрасным, разбитым мальчиком, стоявшим на коленях у её кресла. Медленно перебирая его шелковистые волосы, чувствовала, как всё его тело отзывается на прикосновение почти болезненной надеждой. Внутри сжималось тёплое и опасное чувство. Он был так искренен в своём желании, так хрупок в этой откровенности и доверии, что ей хотелось немедленно дать ему то, чего он жаждал: ласку, похвалу, подтверждение его правильности. Но… Кажется, запланированная практика будет испытанием и для неё. – Ты сегодня был очень хорош, — прозвучали её слова, ласковые, но уже выстроенные стальным каркасом воли. — Ты заслужил награду. Она видела, как Цзысюань подался вперёд, как напряглись мышцы его спины. Её собственная рука едва не дрогнула, желая продолжить поглаживание. Но это было бы предательством по отношению к нему. И потому её тон мгновенно сменился, став твёрдым и повелительным. Она убрала руку, лишив его тепла, и произнесла фразу, которая была не наказанием, но лекарством: – Но хорошие мальчики умеют ждать. Подойди к стене. Встань спиной ко мне. Руки за голову. Не двигайся. Не оборачивайся. Она наблюдала, как его плечи опустились. Какой-то частью себя она разделяла эту боль. Но большая, главная часть — Госпожа, Проводник — знала: это необходимо. Он должен был научиться выдерживать напряжение ожидания. Только так он сможет по-настоящему оценить награду. Только так он поймёт, что его ценность не в сиюминутном одобрении, а в глубине его собственного терпения. Он покорно отошёл и встал в указанную позу. Мускулы на его спине сразу же напряглись, вырисовываясь под кожей. Лиен Хуа откинулась в кресло, делая вид, что погружена в себя. Шорох её шелкового халата, лёгкий звон бокала, когда она наливала вино — каждый звук она издавала осознанно, зная, что он ловит их, как пытку. Она позволяла себе любоваться им: его выдержкой, гордой линией плеч, которая постепенно начинала предательски ныть. Она видела, как сначала его спина вздымалась от дыхания часто и прерывисто — гнев, обида. Потом дыхание стало ровнее, но плечи начали подрагивать от усталости — стадия смирения. И, наконец, наступила та стадия, ради которой всё и затевалось: его фигура обрела странную, почти медитативную стабильность. Он перестал бороться. Он просто был. В этот момент её сердце кольнула гордость. И та запретная симпатия, которую она не имела права показывать. Неизвестно, сколько прошло времени. Она ждала, пока урок не усвоится на уровне клеток. Пока он не забудет, чего ждёт, и не начнет просто существовать в этом дискомфорте. И только тогда она нарушила тишину, и её голос прозвучал ласково, но властно: – Подойди. Он вздрогнул. Повернулся. И в его глазах она увидела глубокое, бездонное понимание. Он подошёл медленно, его движения обрели обдуманное достоинство. – Ложись. Он лёг у её ног, и теперь её рука, коснувшаяся его головы, была не просто желанной наградой, но и ритуалом посвящения. Лиен Хуа чувствовала, как всё его тело вздыхает с благодарностью, граничащей с экстазом. Это была не радость ребёнка, получившего конфету, а глубокая благодарность воина, прошедшего испытание. – Запомни это чувство, — прошептала она, наклоняясь к его уху, с тщательно скрываемой нежностью. — Настоящее удовлетворение всегда требует терпения. Всё, что мгновенно — пусто и не имеет цены. Он закрыл глаза, и она знала — урок усвоен. И наблюдая, как его черты смягчаются в долгожданном покое, Лиен Хуа снова ощутила тот же внутренний конфликт. Госпожа радовалась успеху подопечного. А женщина по имени Яньли с трудом подавляла желание просто погладить его по волосам, обнять, поздравить. Не как авторитетная фигура, а как человек, видящий чужую боль. Но она не могла себе этого позволить. Её роль была — вести. И сейчас она провела его через боль к прозрению. Это был её дар. И её крест.

***Демонстративная идеальность

Кабинет мадам Цзинь был молчаливым свидетельством её власти. Воздух здесь был неподвижным и дорогим, как и всё остальное. Цзысюань стоял перед её столом, приняв безупречную, почти парадную позу. Руки вдоль швов, подбородок чуть опущен, взгляд устремлён в пространство где-то за её левым плечом. Он был похож на солдата, отчеканенного на плацу, но без тени уважения к происходящему. Мать не поднимала на него глаз, изучая документы. Прошло несколько томительных минут, прежде чем она, не глядя, произнесла: — К завтрашнему утру мне нужен отчёт по квотам за квартал по южному филиалу. Обычно он кивнул бы или коротко ответил «Хорошо». Но сейчас Цзысюань совершил нечто иное. Он сделал безупречный, почти церемонный полупоклон, склонив голову под точно выверенным углом. Его голос прозвучал ровно, без единой эмоциональной вибрации, как запись автоответчика. — Будет исполнено. Я пришлю его вам ровно в 09:00, чтобы не отвлекать вас ни на секунду раньше или позже положенного времени. Мадам Цзинь медленно подняла глаза. Её взгляд, обычно безразличный, на секунду стал пристальным, будто она пыталась откалибровать неисправный прибор. Она заметила. Непременно заметила. Её пальцы, лежавшие на столе, чуть сдвинулись, едва заметное движение, которое могло означать что угодно — от раздражения до простого изменения позы. — Прекрасно, — её голос сохранил ту же ровную, формальную интонацию. — И проследи, чтобы данные по экспорту были сверены с таможенными декларациями. До последней цифры. — Без сомнений. Я произведу перекрёстную проверку по всем доступным базам и приложу сканы оригиналов деклараций в отдельной папке с пометкой «Для вашей личной проверки». Дабы исключить малейшую возможность несоответствия. Уголок её губ дрогнул. Микроскопическое движение, похожее на попытку сдержать гримасу презрения или… понимания. В её глазах читалось безразличное изучение. Она видела его бунт. Видела вызов в его глазах, сарказм, доведённый до абсурда. И, похоже, её это не выводило из себя, а лишь подтверждало её правоту. — Ты свободен, — она опустила взгляд на бумаги, демонстративно прекратив разговор. Цзысюань с тем же церемонным поклоном развернулся и вышел. Его сердце бешено колотилось. Он провоцировал, бросал вызов в её же стиле — стиле безупречного выполнения приказов. Но её реакция была отступлением за ещё более укреплённые бастионы контроля. Она не дала ему честной злости. Она дала ему понять, что его «робот» — всего лишь следующая версия программного обеспечения, которую она приняла к сведению. И в этом была своя, особенная жестокость.

***Драка

На следующий день Цзысюань снова стоял на четвереньках в гостиной, изображая стул. Яньли иногда приходила с кухни и поглядывая на него с выражением врача, наблюдающего за ходом лечения. Из своей комнаты вышел Цзян Чэн — в домашней одежде, но выглядящий так, будто готовился к фотосессии. Серые спортивные штаны сидели на нём как влитые, белая футболка подчёркивала загар. Даже дома этот чёртов эскортник умудрялся выглядеть как боженька. Цзысюань попытался применить практику, которой учила Яньли — дыхание, концентрация, внутренняя пустота. Как монах в медитации. Но когда Цзян Чэн подошёл и, не церемонясь, плюхнулся на его спину, вся философия мгновенно покинула тело Цзысюаня. На этот раз он заметил, что Цзян Чэн сел грубо, болезненно. Тепло чужого тела через тонкую ткань футболки, знакомый аромат парфюма, но теперь это раздражало, а не возбуждало. После разговора с Вэй Усянем Цзысюань понял: остальные в этом доме не играли с ним по правилам “темы”, а просто поступали так, как считали нужным. Можно ли считать, что Цзян Чэн не понимал, что их "стул" может что-то чувствовать? Да конечно, понимал... Иначе зачем он бы стал с ним говорить, верно? Когда сидишь на стуле, нет смысла над ним язвить. — Удобный стул, — задумчиво протянул голос сверху, а задница будто специально ёрзала, надавливая тазом на позвоночник Цзысюаня. — Хотя всё ещё немного шатается. — Может, это ты шатаешься? — процедил Цзысюань сквозь зубы. — Ещё и скрипит там что-то, — нарочито равнодушно отозвался Цзян Чэн. — Дешёвые вещи всегда так ненадёжны. — Дешёвые? — Цзысюань почувствовал, как внутри вспыхивает знакомое раздражение. — Это интересное заявление, особенно от человека, который торгует собой. — О чём это ты? О том, что я работаю, в отличие от некоторых? — Ты знаешь о чём. — Цзысюань осторожно повернул голову, чтобы посмотреть на Цзян Чэна. Цзысюань почувствовал торжество вслед за тем, как тело, сидящее у на спине, напряглось. — Хотя... Судя по тому, что ты всё ещё живёшь здесь, а не в собственных апартаментах… Не так уж хорошо тебе платят за эти позы. Как жаль! Цзян Чэн резко встал, и Цзысюань тоже поднялся, разворачиваясь к нему лицом к лицу. Ноги затекли и он рисковал упасть, но его подпитывало чувство торжества. — Ты хочешь обсуждать, кто и как зарабатывает? — тихо спросил Цзян Чэн. — Тогда давай и о бревне в твоём глазу поговорим. Ты вообще делаешь какую-то работу? Или родиться с золотой ложкой во рту было достаточно? Что ты умеешь делать? — Больше, чем ты думаешь. — Цзысюань почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он думал, что подготовился к этому разговору, но внезапно выяснилось, что его оппонент тоже не терял времени даром. В голосе Цзян Чэна не было игровой насмешки по сценарию над его слабым местом, как у Яньли. Здесь было настоящее пренебрежение. — Я руковожу отделом маркетинга и развития, — сказал он, стараясь звучать спокойно. — Ого, — Цзян Чэн хлопнул в ладоши. — Маркетинг! Умеешь рассказывать инвесторам, какие цветочки выгодно продавать? Или твой главный талант — это тратить мамочкины деньги? — Осторожней, — предупредил Цзысюань, сжимая кулаки. — А что? — в голосе Цзян Чэна появились опасные нотки. — Неприятно слушать правду? Бедный наследничек не любит, когда ему напоминают, что без фамилии его имя – как ноль без палочки? Цзысюань невесело усмехнулся. — А сам то ты что умеешь? Кроме того, чтобы... — Он осёкся, понимая, что сейчас едва не проговорился про сайт. — Ну, давай, расскажи мне, кроме чего? — голос Цзян Чэна стал опасно тихим. — Кроме того, чтобы принимать нужные позы, — закончил Цзысюань, надеясь, что это звучит достаточно невинно. — Интересно. А что тебе не нравится? Сам только принял коленно-локтевую позу, только тебе за это никто не платит. А знаешь, почему? Ты разбираешься в позировании? В фотографии? В том, что значит стоять перед камерой по двенадцать часов, пока какой-то кретин-фотограф решает, что ты недостаточно хорош? Или ты просто думаешь, что внешность — это всё, что нужно для этой работы? Цзысюань смотрел в эти тёмные, как поглощающая его бедна, глаза, и чувствовал, как что-то больно переворачивается в груди. — Я не думаю, что это легко, — тихо сказал он. — Правда? — Цзян Чэн придвинулся ближе. — А что ты вообще думаешь? Кроме того, как потешить свои извраты? — Я... — Цзысюань осёкся. А что он думает? О чём мечтает? Чего хочет добиться, кроме внимания Лиен Хуа? — Ха, решил воспользоваться моим слабым местом? А что насчёт твоего? — У меня всё нормально. Цзысюань почувствовал, как внутри что-то рушится и одновременно — загорается. — Тогда почему ты так злишься? — выпалил он. — Если я такое ничтожество, как ты говоришь, то почему тебе не всё равно, чем я занимаюсь? Воздух между ними стал как перетянутая струна перед разрывом. — Знаешь что, — Цзян Чэн отступил на шаг, но в его глазах появилось что-то опасное. — Ты слишком много болтаешь для человека, который даже вставать с четверенек не должен без разрешения. Цзысюань почувствовал, как в нём нарастает горячий стыд, но нужно было держать удар. Его унижали не по плану. Это нужно было прекратить! — Сказал человек, который торгует своим телом за деньги, а потом строит из себя недоступную звезду! Ответ последовал сразу, уже не словам. Цзян Чэн ударил его в челюсть так, что Цзысюань чуть не упал. — Ах ты… — Выдохнул Цзысюань, утирая кровь с губы. — Дерёшься с мебелью, потому что она не даёт сдачи? Ничего не перепутал? — А ты языком молоть любишь, смотрю! — огрызнулся Цзян Чэн. — Думаешь, ты такой важный? Сиди в своей золотой клетке и не лезь в чужие дела! Цзысюань схватил Цзян Чэна за грудки, игонорируя боль в челюсти. — Ну давай подерёмся, как люди! Или ты только видимость создавать умеешь? Цзян Чэн оценивающе посмотрел на него. На лице промелькнул азарт. — А не боишься, что я твою статусную морду лицом об асфальт поцарапаю? — Попробуй, — прошипел Цзысюань. — Мальчики! — Яньли появилась в дверях кухни. — Немедленно прекратите! — А-Цзе, не лезь, — не поворачивая головы, сказал Цзян Чэн. — Этот придурок сам напросился. — Ладно, — он шагнул ближе к Цзысюаню. — Подерёмся. Но не здесь. И без нытья потом, что я тебя покалечил. — Идёт.

***

Воздух стоял плотный, как вата — Цзинань летом превращался в парилку, и даже ветер, который должен был гулять на высоте, казалось, просто катал раскалённый воздух с места на место. Внизу, у подножия гор, теснились старые кварталы с садиками и кривыми фруктовыми деревьями — абрикосы, гранаты, всё это сейчас выглядело чёрными пятнами в сгущающихся сумерках. Город мерцал огнями, равнодушный к двум силуэтам на крыше. Цзысюань чувствовал, как пот уже сейчас стекает по спине, как рубашка липнет к коже — от жары, от адреналина, от того, что последние несколько минут он просто шёл за Цзян Чэном, не разбирая дороги. Челюсть ныла после удара. Он всё ещё чувствовал вкус крови во рту. Напряжение последних недель пульсировало где-то в висках, требуя выхода. Ему плевать было на победу. Ему нужно было разбить что-нибудь. Кому-нибудь. Цзян Чэн первым сдёрнул футболку через голову и отбросил в сторону. — Никаких правил. Дерёмся, пока кто-то не сдастся. Цзысюань поколебался секунду, но тоже разделся, бросив рубашку на грязный гравий рядом с футболкой Цзян Чэна. К чёрту. Они стояли друг напротив друга, и контраст между ними бросался в глаза даже в полумраке. Цзян Чэн был создан для этого — для света, для камер, для того чтобы на него смотрели. И сейчас, в свете луны, он выглядел именно так, как на тех фотографиях, которые Цзысюань не должен был видеть. Поджарый, загорелый, с чёткими контурами мышц, проступающими при каждом движении, будто вырезанные из тёмного дерева. Его тело было совершенным инструментом, готовым к работе. Идеальным. Цзысюань, рядом с ним, чувствовал себя мягким офисным пуфиком. Пятнадцать лет назад он ходил на кунг-фу — отец заставлял. Но с тех пор тело забыло всё, чему его учили. Оно помнило только, как сидеть в кресле, как перекладывать бумаги, как кивать на совещаниях. И сейчас, глядя на Цзян Чэна, он остро осознавал эту разницу. Но отступать было некуда. Цзян Чэн бросился первым. Цзысюань не успел среагировать — удар пришёлся в скулу, и мир на секунду стал чёрно-белым. Он отшатнулся, но Цзян Чэн уже наседал, и пришлось включаться в драку, которой он не хотел, но которая была неизбежна. Первые секунды были хаосом. Цзысюань не знал, что делать — тело не слушалось, мышцы работали как-то дёргано, не скоординированно. Он просто выбрасывал руки вперёд, пытаясь задеть, зацепить, сделать хоть что-то. Один раз, кажется, заехал по плечу, другой раз — скользнул по рёбрам. Но Цзян Чэн двигался иначе — плавно, текуче, как будто в танце, как будто перед камерами. Каждое его движение было красивым — даже когда кулак врезался Цзысюаню в корпус, выбивая воздух. Удар под рёбра — Цзысюань согнулся. Ещё один удар, в плечо. Цзысюань взревел и бросился вперёд, сбивая Цзян Чэна с ног весом своего тела. Они покатились по гравию, и Цзысюань почувствовал, как острые камешки впиваются в спину, в локти, в колени. Но он не отпускал — вцепился в Цзян Чэна мёртвой хваткой, пытаясь прижать его к крыше. И вдруг — странное, почти забытое ощущение. Где-то в глубине мышц, в самом низу живота, что-то дёрнулось. Тело вспоминало. Пятнадцать лет назад инструктор говорил: «Когда противник сверху — не дави, используй его вес». И Цзысюань, сам не зная как, сделал это — качнулся в сторону, подставляя плечо, и Цзян Чэн перелетел через него, оказавшись снизу. Он удивился — это было видно по лицу. Всего на секунду, но Цзысюань успел заметить. — Ого, — выдохнул Цзян Чэн. — А ты не совсем безнадёжен. — Молчи и получай, — прохрипел Цзысюань, наваливаясь сверху. Он чувствовал тело под собой — горячее, скользкое от пота, с твёрдыми мышцами, которые перекатывались под кожей. Чувствовал запах разгорячённой кожи, чистый и острый. Чувствовал, как сердце Цзян Чэна колотится где-то под его грудью, быстро, часто, в унисон с его собственным. И это было неправильно. Совсем неправильно. Потому что кроме ярости внутри просыпалось что-то ещё. Что-то, от чего хотелось не бить, а прижаться. Не царапать, а провести ладонью по этой гладкой коже. Цзысюань ударил — чтобы заглушить это чувство. Кулак пришёлся в ключицу, и Цзян Чэн выругался, выворачиваясь из-под него. Они снова стояли на ногах, тяжело дыша. Цзысюань чувствовал, как по виску течёт что-то — пот или кровь, он не различал. Губа была разбита, бок ныл, на спине, кажется, живого места не осталось от гравия. Но внутри разгорался азарт. — Неплохо для офисного планктона, — усмехнулся Цзян Чэн, вытирая пот со лба. — Где научился? На корпоративах дрался? — У меня был второй дуань по кунг-фу, — выдохнул Цзысюань. — Пятнадцать лет назад. — Пятнадцать лет назад, — повторил Цзян Чэн, и в голосе насмешка сменилась тоном уважения. — Ну давай, покажи, что ты помнишь. Они сошлись снова. Теперь Цзысюань двигался иначе — не хаотично, а пытаясь вспомнить. Иногда тело подводило. Но иногда, в какие-то моменты, мышцы сами делали то, чему их учили когда-то. Блок. Уход. Короткий удар в корпус. Цзян Чэн парировал легко, но Цзысюань видел, что тот уже не расслаблен. Что он тоже включился в эту игру всерьёз. — Красиво, — выдохнул Цзян Чэн, уходя от удара ногой — неуклюжего, слишком медленного. — Но медленно. Для камеры сойдёт, для драки в жизни — нет. Он перехватил ногу Цзысюаня, дёрнул, и тот снова полетел на гравий. Удар пришёлся на спину, и он на секунду забыл как выдыхать. Цзян Чэн навис над ним, но не бил. Стоял, тяжело дыша, глядя сверху вниз. — Ты проиграл, — сказал он. — Сдавайся. — Нет, — выдохнул Цзысюань. Он рванулся вверх, пытаясь вскочить, и в этот момент что-то произошло. То ли нога соскользнула на гравии, то ли силы кончились — но он не встал, а упал прямо на Цзян Чэна, сбивая его с ног. Они покатились по крыше, сцепившись, и остановились только когда Цзысюань оказался сверху, прижимая запястья Цзян Чэна к полу. Тяжело дыша, он смотрел в это лицо — красивое, даже, с каплями пота на лбу, с припухшей скулой, с глазами, в которых темнела опасность. — А кто теперь проиграл? — выдохнул он. Цзян Чэн не ответил. Он просто смотрел на него снизу вверх, и дыхание его было таким же частым и рваным. И вдруг Цзысюань понял, как близко он находится. Что их разделяют сантиметры. Что он чувствует жар от чужого тела сильнее, чем от проклятого горячего воздуха. Что запястья под его пальцами пульсируют в такт сердцебиению. Он должен был ударить. Должен был встать. Должен был сделать что-то — но вместо этого просто сидел, глядя в эти глаза, и не мог пошевелиться. Цзян Чэн дёрнулся — не чтобы освободиться, а как-то иначе. Подался вверх, чуть-чуть, самую малость. Или это Цзысюаню показалось? Время замерло. Этого было достаточно. Цзян Чэн молниеносно среагировал, напругнул и обвил его, как удав, повалил на грубую поверхность крыши. Его предплечье легло на горло Цзысюаня в удушающий захват. Давление было чётким, перекрывающим кровоток. Тьма начала наплывать на края сознания Цзысюаня. Цзян Чэн наклонился к его уху. Его голос прозвучал низким, сдавленным шёпотом, полным не злости, а какого-то странного, яростного понимания. — Ну? Доволен? — он чуть усилил хватку. — Или тебе нужно ещё? Цзысюань из последних сил попытался вырваться, но его тело предательственно слабело. Воздуха не хватало. В ушах звенело. — ...Нет... — выдохнул он. Отчаяние, признание поражения всей своей жизни. Его тело обмякло. Это была не словесная сдача, а физическая, тотальная. Он перестал бороться. Просто лёг, доверив свою тяжесть тому, кто его душил. Цзян Чэн почувствовал это немедленно. Он не стал давить дальше. Он просто разжал захват и откатился в сторону, тяжело дыша. Они лежали на спине на всё ещё почти раскалённой крыше, глядя в тёмное небо, которое быстро затягивалось тучами, что закрывали звёзды. В груди огнём горели лёгкие, мышцы ныли, по лицу струился пот. Никто не победил. Они просто выпустили ядовитый пар обид, ревности, непонимания и притяжения, который копился между ними с самой их первой встречи на цветочном празднике. — Ты придурок, — хрипло выдохнул Цзян Чэн, не глядя на него. — Сам придурок, — устало просипел Цзысюань. Они сидели на грубой поверхности крыши, прислонившись спиной к спине, как два измождённых боем гладиатора. Тяжёлое дыхание постепенно выравнивалось дыхание. Цзян Чэн смочил водой из бутылки уголок своей футболки и молча протянул её через плечо Цзысюаню. Тот, после секундного замешательства, принял этот жест и прижал влажную ткань к рассечённой брови. Прошло несколько минут. Город гудел внизу, словно отдалённый прибой. Уже совсем близко слышался гул начинающегося дождя. — С мамочкой так же дерешься? — внезапно, без всякого предисловия, спросил Цзян Чэн. Впрочем, уже беззлобно. — Или только на языке собачишься? Цзысюань замер. Язвительная защита тут же попыталась подняться на поверхность, но её опередила усталость, тяжелая, как сырая тряпка. После такой драки лгать казалось бессмысленным. Он ответил тихо, глядя в ночное небо: — С ней... нельзя. — Он сглотнул. — Она не станет драться. Она просто заморозит и выбросит. Будто тебя никогда и не существовало. В этих словах была вся горечь его поражения, боль от холодности и рассчётливости матери, от повышения Мэн Яо. Это было признание собственного бессилия перед её методами. Первые крупные капли забарабанили по головам, стекая и смывая пот и усталость прошедшего боя. Кровь из ссадины засочилась розовой дорожкой по лицу. Цзян Чэн фыркнул, коротко и ясно. — Понятно. Со мной — можно. Три слова. Простых, как запах дождя. В них не было ни снисходительности, ни жалости. “Здесь, со мной, ты можешь быть слабым, злым, яростным, можешь бросаться в драку как идиот — и мир не рухнет.” Цзысюань закрыл глаза. Фраза «со мной можно» отозвалась в нём глубоки эхом. Это было предложение безопасного конфликта? Прямая противоположность токсичным шахматам с матерью, где каждый ход мог привети к тотальному уничтожению. Лил грёбаный ливень, из под которого не хотелось уходить в кои-то веки. Самый приятный ливень в его жизни. Их соперничество, замешанное на ревности и недопонимании — в этот момент переплавилось в боевое братство. Они прошли через общую бурю и вышли по ту сторону, целыми и признавшими силу друг друга. Он откинул голову назад, так, чтобы затылок слипся с мокрым затылком Цзян Чэна. — Да уж... — выдохнул он. Не снобистская насмешка, а нечто вроде признания. — Похоже, что можно. Два силуэта на фоне ночного города слушали, как их сердца возвращаются к нормальному ритму, растворяясь в песне неистового тропического ливня.

***Как на подбор

— Садись, — мадам Цзинь указала на кресло перед своим столом жестом императрицы, дарующей аудиенцию. Цзысюань опустился в кожаное кресло, стараясь не морщиться. После вчерашней драки на крыше всё тело ныло — рёбра, челюсть, костяшки пальцев. Но он чувствовал себя очень живым, как будто наконец-то нашёл выход для всей накопившейся энергии. — У меня для тебя хорошие новости, — начала мадам Цзинь, открывая папку с документами. — Пришло время подумать о твоём будущем. О семье. Внутри Цзысюаня что-то похолодело. — О какой семье? — О твоей собственной, разумеется. — Она выложила на стол несколько фотографий, как карты в покере. — Тебе уже двадцать восемь. Пора остепениться. Цзысюань уставился на фотографии. Красивые девушки из хороших семей, все как на подбор — с правильными улыбками и идеальными причёсками. — Это Ли Минхуэй, — мадам Цзинь указала на первую фотографию. — Дочка владельца сети отелей на юге. Образованная, воспитанная, отличная партия для расширения бизнеса. — Мам… — А это Чжан Жуи, — она перешла ко второй фотографии, игнорируя его попытку прервать. — Из банкирской семьи. Её отец контролирует половину кредитных операций в провинции. — Я не готов к женитьбе, — сказал Цзысюань тихо. — В каком смысле не готов? — Мадам Цзинь подняла бровь. — А к чему ты готов? К тому, чтобы тратить деньги на продажных женщин? К тому, чтобы появляться на публике с сомнительными личностями? Или чтобы драться в кабаках? — она мотнула головой, указывая на свежие ссадины, не до конца скрытые за тональным кремом. — Мы ведь с тобой уже обсуждали эту тему и ты дал согласие. Цзысюань замер. Она знала. Конечно, знала. — Да, я в курсе твоих и старых, и... новых увлечений, — продолжила мадам Цзинь холодно. — Тебя видели в компании этого... как его... Цзян Чэна. Модели. Или как они себя теперь называют. — Мы просто знакомые, — попытался соврать Цзысюань. — Знакомые, — повторила мадам Цзинь с отвращением. — Мой сын "знакомится" с людьми, которые продаются за деньги. Прекрасно. Весь в отца, чтоли? Пока Цзысюань хлопал от удивления ртом, как рыба, не зная что ответить на оскорбление в адрес Цзян Чэна, который, как он знал, не продавал своё тело, сколько бы Цзысюань не пытался его поддеть, мать взяла третью фотографию: — А вот Ван Сюэ. Помнишь её? Дочка губернатора Вана. Вы учились в одной школе. Цзысюань помнил. Тихая девочка с большими глазами, которая всегда краснела, когда он с ней заговаривал. Она была на его последнем дне рождения вместе с родителями, принесла подарок, который выбирала сама... А он устроил скандал. Выливал виски на персидский ковёр, топтал букеты, орал на гостей. Помнил её лицо — шокированное и растерянное. Она так и ушла, не дождавшись конца праздника. — Её родители были не в восторге от твоего... эмоционального срыва тогда, — сухо продолжила мадам Цзинь. — Теперь "Арахис" придётся уговаривать. Но я думаю, она согласится. Девочка всегда питала к тебе слабость. — Ты знаешь про Арахис? — переспросил Цзысюань. — Кажется, так ты её дразнил в школе. Цзысюань был удивлён, что мать в курсе. А ему казалось, что она его совсем не знает. Но может, дело просто в том, что в поиске невест она подняла много тины со дна его прошлого? Образ этой девочки, что терпела, улыбалась, даже смеялась, делая вид, что ей не больно. — Матушка, я… — Выбирай, — перебила его мадам Цзинь, постучав пальцем по фотографиям. — Или ты сам определишься с кандидатурой, или я решу за тебя. Но свадьба состоится до Нового года. — Мне никто из них не понравился. Что, если я откажусь? Мадам Цзинь медленно улыбнулась — улыбкой хищника, который загнал добычу в угол: — Тогда ты можешь забыть о наследстве. И о месте в компании. И о своей квартире, и о машине, и обо всём, что делает тебя Цзинь Цзысюанем. Будешь просто... никем. Слова били больнее, чем кулаки Цзян Чэна. Цзысюань чувствовал, как вся его недавняя эйфория от маленьких побед рассыпается в прах. — Подумай, — мадам Цзинь собрала фотографии в стопку и передала Цзысюаню. — Даю тебе десять дней на размышления. А пока — прекрати свои походы к этой... как её... Лиен Хуа? И перестать путаться с сомнительными личностями. Пора вести себя как взрослый мужчина, а не как избалованный подросток. Цзысюань встал, чувствуя, как ноги подкашиваются. — Можно идти? — Иди. И помни — я делаю это для твоего же блага. Выйдя из кабинета, Цзысюань прислонился к стене в коридоре. Руки дрожали, в горле стоял ком. Всё это время он думал, что побеждает, что перехитрил мать, что нашёл способ играть по своим правилам. А она просто ждала. Когда он окончательно запутается в собственных игрищах, чтобы одним ударом поставить его на место. И теперь у него был выбор: жениться на незнакомке, или на девушке, которую он когда-то унижал, или… потерять всё. Цзысюань закрыл глаза. В ушах звучали слова мадам Цзинь: "Будешь просто... никем.” и слова Цзян Чэна: “Цзысюань без Цзинь - как ноль без палочки”. Проблема была в том, что он и сейчас не знал, кто он такой. Может, он и правда – ноль, и просто не стоит этому сопротивляться?