II.8. Волшебство**

***Настоящий волшебник

Цзысюань вытирал пыль в душном коридоре, механически передвигая тряпку по поверхности комода. Все двери и окна были распахнуты настежь, и горячий ветер трепал нити занавесок из бусин. Солнечные лучи, попадая на цветные стекляшки, рассыпались по полу цветными брызгами и качались от дуновений, как морские волны. Интересно, почему в этом доме так любят проекции и преломления света? Цзысюань искал здесь покой, и находил. После разговора с мадам Цзинь прошло три дня, а он всё не мог избавиться от ощущения, что земля уходит из-под ног. Из-за двери комнаты Вэй Усяня доносился уверенный, напыщенный, сладко-продажный голос. Цзысюань невольно притормозил. — ...и именно в этот момент, дорогие мои звёздные души, — вещал Вэй Усянь, — вы должны взять энергию Вселенной и направить её прямо в свой кошелёк! Да-да, именно так! Материальное изобилие — это ваше право по рождению! Цзысюань замер, присев на краешек дивана. Огромный чёрный кошак с деловым видом закпрыгнул к нему на колени с видом “гладь давай, чего сел?” Это было с его стороны впервые. Цзысюань начал на автомате поглаживать тёплую шерсть. — Но как это сделать, спросите вы? — продолжал голос за дверью. — Очень просто! Мой авторский курс "Таро-трансформация: от нищеты к богатству" даст вам все необходимые инструменты! Всего за 888 юаней вы получите доступ к древним тайнам, которые изменят вашу жизнь навсегда! Оооо, это был не тот весельчак, что бегал с петухом под мышкой и спрашивал его мнение об астральных путешествиях. Это был... Инфоцыган, в лучших традициях жанра. — И помните, — голос становился всё более вкрадчивым, — предложение действует только до конца лета! Не упустите свой шанс стать магнитом для денег! Цзысюань услышал щелчок — видимо, Вэй Усянь закончил эфир. А через несколько секунд из-за двери донёсся уже знакомый, обычный голос: — Блядь, какая же фигня... — Вэй Усянь говорил сам с собой, устало. — "Магнит для денег"... Кто эту хрень придумывает? Копирайтер пьяный, что ли, был, когда это писал? Звук шагов. Вэй Усянь ходил по комнате. — Ладно, может сотку наберём за этот месяц. Может, Цзинь Гуану, наконец, курятник построим… Цзысюань так и сидел, вылупив глаза, с руками в кошачьей шерсти. Он подумал о том, что Вэй Усянь торговал своим образом простодушного мистика, который верит в карты и общается с Вселенной. А на самом деле... Это просто как маска? Так же, как менял образы Цзян Чэн, роли – Яньли, давая то, в чём нуждались клиенты. А он сам… А он сам? У Цзянов всё было в их руках. Они сами решали, как продавать своё лицо, сами устанавливали правила, дистанцию, сами выбирали клиентов. А он был красивым сувениром в витрине цветочной лавки Цзинь. Дорогим, но по сути бесполезным. Его даже можно было женить на первой встречной росчерком пера. — Усянь? — тихо позвал он. За дверью наступила тишина. — Ась? — осторожно отозвался Вэй Усянь. — Можно войти? — М... Цзысюань? Ну, заходи. Цзысюань открыл дверь. Вэй Усянь сидел за столом перед ноутбуком, на экране которого были открыты несколько вкладок с курсами по эзотерике. — Подслушивал? — спросил Вэй Усянь без обиняков. — Слышал. — И как тебе моя трансформация в гуру изобилия? Цзысюань прошёл в комнату, сел на край кровати: — Неплохо. Убедительно. — Да ладно, — Вэй Усянь махнул рукой. — Полная фигня, и мы оба это знаем. Но люди хотят верить в чудеса, а я хочу есть. Взаимовыгодно. — А ты... сам не веришь? Вэй Усянь задумался, покрутил ручку в пальцах: — Сложный вопрос. В карты — верю, они работают, но не как магия, а как... психологический инструмент. Помогают людям структурировать мысли, найти ответы, которые уже есть внутри. А вот в "энергию изобилия" — нет, это бред. Просто продаётся хорошо. — Но ты же, вроде… Много на раскладах поднимаешь? — Немало. Но штука в том, что если заниматься только раскладами, то постепенно может просесть клиентская база. Потом окажешься в ситуации, когда нужно будет срочно покупать рекламу, а то и нанимать кого-то на контент. А ещё от этого можно выгореть. Ну и, склад характера нужен другой. Мне парочки раскладов в неделю вообще за глаза хватает. Да и устаю я от них, почему-то. Не знаю, как некоторые вывозят это в виде основной работы. Поэтому, я свой выбор сделал. Мне нравится кривляться и болтать с публикой. Да и, обучая других, я бóльшему количеству людей смогу помочь, чем просто делая расклады. — Но если “денежная энергия” – фигня, тогда зачем этим занимаешься? — А ты зачем ходишь в костюме и галстуке на работу, где тебя не ценят? — Вэй Усянь посмотрел на него внимательно. — Мы все продаём что-то, Цзысюань. Я продаю надежду и иллюзию контроля. А-Чэн продаёт красоту и фантазии. А-Цзе продаёт... сложно объяснить, что она продаёт. Исцеление, может быть? Свободу… — А я? — А ты… Наверное, статус. — Вэй Усянь пожал плечами. Хотя не сказал бы, что ты совсем уж не торгуешь лицом, — он потрепал Цзысюаня за щёку. Вон, какую моську отъел. Но я не осуждаю. В этом нет ничего плохого, если ты сам это выбираешь. — Но я не выбирал. — Тогда в этом есть что-то плохое. — А разве не все мечтают родиться богатыми? Вэй Усянь рассмеялся. – Не все. Ты вот, по-любому не мечтал. Они помолчали. Цзысюань смотрел на экран ноутбука, где мелькали рекламные баннеры курсов по "духовному развитию" и "привлечению денег". Вэй Усянь показал на них пальцем. — Вот эти штуки приносят постоянный доход, даже если небольшой. И даже если уже ничего не делаешь. Иногда бывают такие периоды… Что ничего не хочется, и не получается. Цзысюань понимающе кивнул. — Знаешь, что смешно? — сказал он наконец. — Меня больше не удивляет, что ты шарлатан. Меня удивляет, что я удивлялся. — Почему? — Потому что мы все здесь шарлатаны, — горькая усмешка. — Просто у вас хотя бы есть выбор, кем притворяться.

***Игра в детство

Комната Вэй Усяня была закономерным апогеем творческого склада ума. Цзысюань сидел на полу, разгребая пространство между стопками книг по демонологии и разобранными радиодеталями, чтобы положить лист бумаги. Они только что закончили рисовать — Вэй Усянь какого-то трёхглазого монстра, а Цзысюань — удивительно точную, но печальную птицу в клетке. И в этот момент Цзысюаня, как удар молнии, осенила простая мысль: «Я мог бы просто рисовать сам. Дома. Втихаря. Для себя». И следом — горькое осознание: «А у меня дома даже нет альбома и фломастеров». Вэй Усянь, видя его задумчивый взгляд, наклонил голову. — Что? Монстр не понравился? Я могу дорисовать ему бантик. — Нет, — тихо сказал Цзысюань. — Всё понравилось. Просто... Давай поиграем во что-нибудь другое. Игра началась неуверенно. Цзысюань говорил шёпотом, будто боялся, что его услышат взрослые. Но Вэй Усянь с его гениальной способностью к перевоплощению мгновенно вжился в роль. Он надул губы, его голос стал выше и капризнее. — Хочу апельсин! — заявил он, ткнув пальцем во фрукт, валявшийся рядом с паяльником. — Разрежь мне! — капризно потянул он Цзысюаня за рукав и открыл рот, будто ожидал что апельсин мгновенно будет почищен и положен туда.. Цзысюань, с серьёзным видом «старшего» ребёнка, с трудом очистил апельсин, испачкав пальцы в липком соке. Они сидели на полу, жуя дольки и запивая их сладким газированным соком прямо из бутылки, что было строжайше запрещено в детстве Цзысюаня. На его лице появилась чистая улыбка. Потом они побежали на кухню, где Яньли пекла пирог. — Мама, мама, мы голодные! — запищал Вэй Усянь, обнимая её за ноги. Яньли, с одной лишь секундной долей удивления, мягко улыбнулась и, не задавая лишних вопросов, отрезала два тёплых, душистых ломтя. Она была тем безопасным взрослым, который разрешает маленькие радости. А затем начался настоящий ад. Вернувшись в комнату, «дети» решили, что они враждующие кланы магов. Игрушками стали подушки. Драка на подушках превратилась в неистовую войну, с визгами и смехом. Пёрышки из старой подушки Вэй Усяня взметнулись в воздух, как снег. — А теперь за мной! — закричал Вэй Усянь, и они, как ураган, помчались по коридору, пугая кота, что вытаращил на них сонные глаза и петухов, которые с громким кудахтаньем разбегались в стороны. В комнате они, изображая магические барьеры, сшибали стопки книг. Какая-то склянка с цветным песком, оставшаяся от DIY-ритуала, упала и разбилась, рассыпав по полу радужные узоры. Это только добавило азарта. Они нацепили на себя всё, что блестело — амулеты, бусы из ракушек, — и бесились, пока не повалились на пол без сил, тяжело дыша и смеясь. Цзысюань лежал на спине, глядя в потолок, усыпанный перьями. Его сердце колотилось не от страха или стыда, а от усталости после игры. Он был грязный, растрёпанный, в окружении бардака, и чувствовал себя более живым и свободным, чем когда-либо в своих безупречных апартаментах с видами на центральный парк. Он украдкой посмотрел на Вэй Усяня, который, высунув язык, пытался снять с себя амулет, запутавшийся в волосах. «Вот оно», — подумал Цзысюань. «Вот чего мне не хватало». Не только боли и контроля. А вот этого — простого, дурацкого, ни к чему не обязывающего веселья. И возможности не быть идеальным наследником, а просто ребёнком, который разбил склянку и испачкался в соке.

***Костюм полицейского

Кондиционер охранял от убийственного зноя Цзысюаня, что сейчас боролся с головной болью и листал ленту weibo, от скуки или усталости — он и сам не знал. Его пальцы механически скроллили страницу, пока взгляд не зацепился за какую-то дурацкую рекламу, а на ней - до боли знакомое лицо. Это абсолютно точно был Цзян Чэн. Цзысюань теперь узнал бы его из миллиарда. Но этот… Цзян Чэн был не совсем тот, кого старший сын Цзинь знал. Это была очень откровенная, почти провокационная фотосессия. Он был в полицейской форме, которая сидела на нём с театральной строгостью. Но... Рубашка нараспашку, створка жилетки заломлена, фуражка надвинута на лоб так, что тень скрывала глаза, оставляя видимым лишь жёсткую линию скул и насмешливый изгиб губ. В его позе была не служебная доблесть, а заряженная, агрессивная сексуальность. Один из кадров крупным планом — палец, лежащий на спусковой скобе пистолета, у самого рта. Вызов. Соблазн. Цзысюань резко откинулся на спинку кресла, почувствовав, как по телу разливается горячая волна. Это было отвратительно! И невыносимо притягательно… Он быстро закрыл вкладку, но образ уже врезался в мозг — жёсткая ткань мундира, ремень, пряжка… Что. Это. Было. ? Цзысюань долго не мог выкинуть этот образ из головы. Что там рекламировали-то хоть? Чёрт его знает. И хорошо, что эти пару дней он не планировал ехать домой к Цзянам, иначе после этого ему было бы неловко смотреть в глаза этому… Исполнителю главной роли.

***

Вечером следующего дня, уже почти забыв об этом происшествии, Цзысюань ехал на своём огромном внедорожнике по "ужасно важным" делам. И тут на перекрёстке замигал сигнал патрульной машины. Инстинктивная тревога заставила сердце ёкнуть. Он аккуратно притормозил у обочины. К машине подошёл офицер. Молодой, с правильными чертами лица. Совсем не тот тип, что был на фото. Но когда он наклонился к открытому окну, свет фар выхватил линию его подбородка, твёрдый взгляд... — Ваши права, пожалуйста. Голос был обычным, тон профессиональным. Но Цзысюань, передавая документы, поднял на него взгляд. И вдруг, с мучительной ясностью, представил себе не это серьëзное лицо, а другое — с насмешкой из-под козырька фуражки. Он представил, хотя совсем этого не хотел, как ствол пистолета холодно скользит по его щеке. Как этот мундир давит на него весом. Грязные, отчётливые образы хлынули лавиной. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу, и нервно закусил нижнюю губу, пытаясь скрыть дрожь. Полицейский, изучавший права, вдруг поднял глаза. Его взгляд скользнул по лицу Цзысюаня, по его закушенной губе, задержался на слишком долгом, слишком внимательном взгляде. И вдруг на его усталом лице появилось понимание. Не доброе, но и не осуждающее — сальное, самоуверенное. Уголок его губ пополз вверх в неприятной, интимной ухмылке. Он понял. Понял что именно тот увидел в его форме. — Всё в порядке, господин Цзинь, — сказал он, протягивая права обратно. Его голос стал на полтона ниже, в нём появилась намёк на панибратство. — Будьте аккуратнее на дорогах. И... смотрите по сторонам. А то ещё кого-нибудь возбудите. Он хлопнул ладонью по крыше машины, словно ставя точку в унизительном обмене взглядами, и не спеша пошёл назад к своему патрулю. Цзысюань сидел, сжимая руль так, что кости белели на пальцах. Горящий стыд смешивался с диким, животным возбуждением. Его тайный мир, его постыдные фантазии только что были угаданы, прочитаны по его лицу как по книге первым встречным копом. И самое ужасное было в том, что в этой ухмылке он увидел не осуждение, а... предложение. Грязное, простое, лишённое всей той сложности, что была с Цзян Чэном. От этого стало одновременно страшно и противно до тошноты.

***Я, знаете, тоже своего рода актёр

Роскошный торговый центр был таким же безупречным и бездушным, как и всё, что окружало Цзысюаня с детства. На самом деле, его миссия была простой и постыдной: купить художественные принадлежности. Блокнот, пару карандашей — что-то неприметное, что не вызвало бы вопросов. Но даже здесь, в отделе для творчества, его парализовал стыд. «Что подумает продавец? Зачем такому человеку, как он, это детское барахло?» Он так и не решился подойти, отступая к витрине со швейцарскими часами, но краем глаза отслеживал двух своих теней — охрану матери. Именно тогда он увидел его. Цзян Чэн. Откуда он тут взялся, черт возьми! Сердце Цзысюаня неприятно ёкнуло. Он был одет в чёрное, и его поза, его взгляд… всё это на секунду вызвало в памяти другое изображение: того же Цзян Чэна, но в полицейской форме, с томным и вызывающим взглядом с билборда. Цзысюань даже не запомнил, что рекламировали — только разрез глаз под козырьком фуражки и линию скулы. Он сжал кулаки, злясь на себя за эту мгновенную, предательскую реакцию. Фетиш. Какой идиотизм. После их дружеской драки на крыше было особенно важно не показывать, что между ними есть какая-то связь. Охрана должна была видеть только нейтралитет или враждебность. Идея родилась мгновенно, ослепительная и ядовитая. Цзысюань оторвался от витрины и сделал несколько неспешных шагов, искусно рассчитав траекторию. Он «случайно» оказался на пути Цзян Чэна и слегка задел его плечо. — О, прошу прощения! — произнес Цзысюань, его голос приобрёл светские, слегка высокомерные нотки. Цзян Чэн остановился, взглядом готовый высекать искры. Он узнал Цзысюаня, и в его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся привычной настороженностью. Он, кажется, почуял подвох. Цзысюань не дал ему ничего сказать. Он сделал небольшой театральный шаг назад, будто только что опознал его. — Цзян Чэн, верно? Модель, — произнес он, подчёркивая, что это всё, чем тот для него является. — Я видел вашу последнюю кампанию. Смелый выбор... для провинциального бренда. Фраза повисла в воздухе. Формально — комплимент. По сути — укол. Цзян Чэн смерил его долгим, изучающим взглядом. Он явно пытался понять, в какую игру его втягивают на этот раз. Возможно, он даже догадался о присутствии охраны. Уголок его губ дрогнул в едва заметном презрении к этому спектаклю. — Ты чего несешь? — проворчал он шëпотом, сжимая пакеты. — Зато ты, как всегда, очарователен, — затем парировал он сухим, ровным тоном, отказываясь подыгрывать в полной мере. В его глазах читалось: «Я тебя раскусил, придурок». Но Цзысюаню этого и не нужно было. Краем глаза он уловил, как одна из «теней» матери зашевелилась, поднося руку к запонке-рации. Идеально. Они видели. Они слышали. Доклад будет именно таким, как ему нужно. — Ничего, ничего, — Цзысюань легко отмахнулся, его улыбка стала ещё шире и фальшивее. — Просто случайно узнал лицо. Удачи на подиуме. Он кивнул и повернулся, чувствуя, как за его спиной почти физически жжёт взгляд Цзян Чэна — не столько взбешённый, сколько раздражённо-понимающий. По спине пробежали мурашки ликования. Это был секретный, крошечный бунт. Он просто бросил камушек в идеально гладкую поверхность пруда, зная, что круги непременно дойдут до матери. И пусть она злится. Пусть она пытается его «заморозить». Сегодня он сам стал источником холода. И это было восхитительно. А постыдный блокнот для рисования можно было купить в другом месте.

**

Художественный магазин "Радуга" располагался в старом квартале, между букинистической лавкой и кафе, которое подавало кофе в керамических чашках неправильной формы. Цзысюань трижды прошёл мимо витрины, прежде чем решился войти. Внутри пахло бумагой, красками и складской пылью. По полкам теснились коробки с карандашами, тюбики с акварелью, кисти всех размеров, альбомы с плотными белыми страницами, которые так и просили, чтобы на них что-то нарисовали. — Чем могу помочь? — спросила продавщица, девушка лет двадцати с краской под ногтями. — Я... — Цзысюань запнулся. — Мне нужны принадлежности для рисования. Для начинающего. — Какой стиль вас интересует? Графика, акварель, масло? — Не знаю, — честно признался он. — Просто... чтобы рисовать. Дома. Для себя. Девушка понимающе улыбнулась: — Ясно. Тогда начнём с простого. Она провела его между рядами, объясняя разницу между карандашами разной мягкости, показывая, какая бумага лучше для первых экспериментов, какие краски не требуют особых навыков. — Вот этот набор, — она указала на деревянную коробку с акварельными красками, — хороший для начала. А к нему альбом с плотной бумагой и несколько кистей. Хватит надолго. Цзысюань кивнул, хотя цены его удивили — всё стоило смешные деньги по сравнению с его обычными тратами. — А карандаши тоже нужны? — спросил он. — Конечно! Начинать лучше с простого карандаша. — Девушка положила в корзину набор графитных карандашей и ластик. — И ещё это возьмите. Она протянула ему тонкую книжку — "Основы рисунка для начинающих". — Там есть простые упражнения. Полчаса в день — и через месяц увидите прогресс. Цзысюань расплатился и вышел из магазина с пакетом в руках, чувствуя себя странно взволнованно. Как ребёнок, который получил новую игрушку и не может дождаться, когда доберётся домой и распакует её. Дома он разложил покупки на кухонном столе. Альбом с чистыми страницами. Карандаши, острые и пахнущие деревом. Коробочка с акварельными красками — маленькие прямоугольники разных цветов, как драгоценные камни. — Буду рисовать в стол, — сказал он вслух пустой квартире. — И никому не показывать. Пока не начнёт получаться хорошо. Он открыл учебник на первой странице. "Урок 1. Рисуем простые геометрические фигуры." Взял карандаш, нашёл в альбоме чистую страницу. Первый круг получился кривой. Второй — ещё хуже. Кто вообще сказал, что рисовать круги легко? Цзысюань поморщился, стёр, попробовал снова. Это не было похоже на рисование листьев в парке с Хуайсаном, или порчу бумаги экспрессивными каляками. Кривую линию веточки или листика всегда можно списать на их естественный изгиб. А вот если рисуешь круг - тут уже хочешь не хочешь, а все огрехи налицо. Рука не слушалась. Линии выходили неровными, пропорции — неправильными. В детстве он рисовал, помнил, что ему нравилось. Но потом выяснилось, что “или профессионально, или никак”, и он испугался. — Чёрт, — пробормотал, разглядывая очередной неудачный квадрат, нарисованный без линейки. — Как первоклассник. Но продолжал чертить круги и квадраты, пока не заметил, что за окном стемнело. На столе лежали исчёркованные листы — следы его борьбы с непослушными линиями. И что странно — он чувствовал себя... спокойно. Впервые за много дней мысли о мадам Цзинь, о предстоящей свадьбе, о выборе между унижением и нищетой отступили на задний план. Было только белая бумага, карандаш в руке и упрямое желание нарисовать круг ровнее, чем предыдущий. Цзысюань перевернул страницу и начал новый урок.

***Последняя попытка

Он ждал её у входа в студию, прислонившись к стене небрежно, как никогда раньше. В руках жглись два бумажных стаканчика с кофе, купленных в соседней кофейне. Простой капучино. Цзысюань поймал себя на том, что эта обыденность кажется ему теперь бóльшей роскошью, чем всё золото мира «Цветка». Когда Яньли вышла, он шагнул навстречу, и на его лице была живая, чуть растерянная улыбка. — Госпожа Лиен, — начал он и тут же поправился, смутившись собственной смелости. — Яньли. Я… купил кофе. Если у вас есть время. Она остановилась, внимательно глядя на него. Её взгляд, всегда такой читающий, скользнул по стаканчикам, по его чуть менее идеальной, чем всегда, причёске, по глазам, в которых плескалась трепетная блажь. — У меня есть время, — наконец сказала она, принимая стаканчик. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. — Ты выглядишь… иначе, Цзысюань. — Я рисовал, — выпалил он, и слова полились сами, легко и свободно. — Сам. Не по каталогу. Просто… дерево в парке. И я, кажется, поймал его жизнь. Частично. Они пошли вдоль улицы, и он говорил. О свете, о том, как сложно передать оттенок серого на коре, о чувстве, когда мазок ложится именно так, как должно. Он говорил с ней как с равной, как с человеком, который может понять его заполошное счастье творчества. Яньли молча слушала, изредка делая глоток кофе. В её глазах теплилась мягкость, но и интерес к этому человеку, раскрывшемуся перед ней с новой стороны. — А ещё я думал о матери, — вдруг сказал Цзысюань, и его голос потерял ликующий оттенок, но не стал слабее. — О той клетке, что она построила. Раньше я её боялся. А сейчас… смотрю на неё и вижу... Не монстра. Просто испуганную женщину, которая сама заперлась в золотой тюрьме и пытается запереть других. Яньли повернула к нему голову. — Ты перестал её бояться. — Да. И знаешь, почему? Потому что ты научила меня, что у каждой клетки есть дверь. Нужно просто найти в себе смелость нажать на ручку. Он остановился, повернувшись к ней так, что они оказались лицом к лицу прямо на тротуаре, и прохожие обтекали их двумя нетерпеливыми ручьями. — Яньли. Давай, это будет свидание? Я понимаю, что это… непрофессионально. Не по правилам. Но я хочу пригласить тебя в кино, или на ужин. Без контракта. Без сессии. Как Цзысюань и как Яньли. Тишина повисла между ними как облако. Он видел, как дрогнули её ресницы. Как по обычно спокойному лицу пробежала тень борьбы. Она посмотрела на его искреннее, открытое лицо, на эти глаза, в которых читалась надежда, и на мгновение её губы дрогнули в почти что улыбке согласия. Но это мгновение прошло. Её взгляд снова стал ясным и твёрдым, тем самым, что он знал так хорошо — взглядом госпожи Лиен Хуа. — Цзысюань, — её голос был тихим, но в нём не осталось и следа мягкости. Это был голос, устанавливающий границы. — То, что происходит между нами в студии — это особая, глубоко выстроенная работа. То, что ты чувствуешь — часть процесса. Это нормально. Но это не должно выходить за эти рамки. Он попытался что-то сказать, но она мягко подняла руку, останавливая его. — Ты проделал огромный путь. Ты начал видеть себя. Это прекрасно. Но путать инструмент исцеления с его целью — опасно. Я — твой проводник, а не спутница. Она сделала шаг назад, увеличивая дистанцию, которая только что была почти незаметной. — Я не могу пойти с тобой на свидание. Это было бы неправильно по отношению к тебе. И ко мне. Цзысюань смотрел на неё, и эйфория в его глазах медленно гасла, сменяясь болью понимания. Но он видел и другое. Он видел, как сжались её пальцы на бумажном стаканчике, смяв край. Он не оставил без внимания, что перед тем, как стать твёрдым, её взгляд на миг ушёл в сторону, будто она сама не могла выдержать прямого взгляда на его разочарование. Она отвергала его с трудом, через силу. Она была на грани. — Я понимаю, — тихо сказал он, опуская голову. Но в голосе не было сломленности. — Это были твои правила. Они помогли мне выжить. Но теперь я хочу жить по своим. И я подожду. Он не стал упрашивать. — Тогда, пока… — Он просто кивнул, повернулся и пошёл прочь, оставив её стоять с недопитым кофе и с невидимой стеной, которую она только что возвела между ними с таким трудом. Стену, он уверен, полную трещин.