II.9. Говорить по-взрослому*

***Честно Запах айс-кофе и перегретого асфальта за окном. Сдуревшее солнце, от которого даже в тени не спрячешься. Дождя не было два дня, и сложно сказать - хорошо это или плохо. Он то заливал город, что всемирный потоп, то прятался в тенях, уступая место диктатуре палящего зноя. И так и эдак – ужасная парилка. Цзысюань сидел за столиком в углу кафе, медленно помешивая кубики льда в стакане с холодным чаем. Появление Не Хуайсана было похоже на летний смерч — он влетел в помещение с развевающимися полами лёгкого кимоно и сразу же плюхнулся на стул напротив. — Фух, жара просто убийственная! — выдохнул Хуайсан, с наслаждением принимая из рук официанта стакан с ледяным лимонадом. — Давно тебя не видно. Я уж думал, ты в себе разочаровался и бросил искусство. Больше не хочешь рисовать? Цзысюань пожал плечами, избегая прямого взгляда. — Очень занят в последнее время. — Ой, в такую жару ещё работать не хватало, — фыркнул Хуайсан, доставая из складок одежды изящный складной веер и с наслаждением обмахивая раскрасневшееся лицо. — Как ты вообще выживаешь в этом аду? Я в своей мастерской просто плаваю. — Поставь себе нормальный кондиционер, и делов-то, — Цзысюань сделал глоток чая, чувствуя, как холодная жидкость приятно обжигает горло. — Всё-то у тебя так просто, — парировал Хуайсан, но беззлобно. Он мечтательно взглянул в окно, где воздух колыхался от зноя. — Эх, уехать бы куда-нибудь к океану, что ли... А то всё работать да в этой духоте сидеть. Знаешь, куда-нибудь, где ветер с моря и в воздухе соль чувствуется. — Ты мог бы и не работать, — заметил Цзысюань, с лёгкой иронией глядя на его экстравагантный наряд. — Твои кисти и краски не единственный источник дохода. — Но я люблю рисовать! — воскликнул Хуайсан с искренним возмущением. — Вот если бы поехать, но по делу... — он замолчал, и в его глазах загорелся знакомый огонёк внезапной идеи. — Слушай, а ведь хорошая мысль. Вот бы выставку устроить где-то в приятном месте, на курорте. Совместить приятное с полезным. Представляешь? Белые стены, зал с панорамными окнами на море, а на стенах — мои шедевры… — Не Хуайсан раскинул руки, словно обнимая призрачную галерею. Его взгляд был устремлён в сладкое будущее. — И чтобы все критики в шортах и с коктейлями... Ах, мечты! Он вздохнул и снова обмахиваясь веером, сфокусировался на Цзысюане. Его взгляд стал хитрым, заинтересованным. — Ладно, хватит обо мне. А что там с твоей властной женщиной? И её брутальным мужиком, из-за которого ты тогда в печали по ресторанам сидел? Нашёл способ избавиться от соперника? Цзысюань, который как раз подносил стакан ко рту, резко поперхнулся. Лёд зазвенел. Он поставил стакан так, что чай расплескался на столешницу. Лицо его покрылось алым румянцем. — Это... — он сглотнул, отводя взгляд. — Ты не поверишь... Это был её брат! Не Хуайсан замер с веером на полпути. Его брови поползли вверх. — Брат? — переспросил он с нескрываемым любопытством. — И каким же образом ты это драгоценное знание добыл? Слежкой занялся? Нанял детектива? Цзысюань покраснел ещё сильнее, будто его прижали к стене. Он посмотрел в сторону, на шумную улицу, и пробормотал почти шёпотом: — Я... убираюсь у них дома. С начала лета, примерно. Наступила секунда оглушительной тишины. А потом Не Хуайсан разразился таким громким, раскатистым хохотом, что несколько посетителей обернулись на них. Он схватился за живот, едва не роняя веер. — Подожди-ка, подожди! — он выдохнул, вытирая слезу. — Дак ты ВОТ ЭТИМ занят?! Ахахаха! Выходит, твоя великая любовная драма с ревностью и страданиями привела тебя к карьере домработницы? О, это гениально! Это лучше любого моего перформанса! Цзысюань сначала хотел огрызнуться, но его тоже прорвало. Уголки его губ задрожали, и он сдавленно фыркнул, глядя на собственные руки. — Это... не просто уборка! — попытался он защититься, но уже без прежней тяжести. — Это уникальный опыт! Ты не представляешь! У них в доме... там петухи живут! В комнате! — Что?! — Хуайсан перестал смеяться, его глаза округлились от чистого восторга. — Петухи? В доме? Дорогой, ты попал в сумасшедший дом! — И это ещё не всё! — Цзысюань, разгорячённый, уже не мог остановиться. Ему нужно было выговориться, и Хуайсан был идеальным слушателем. — Этот... этот Вэй Усянь... он... он предложил мне запрограммировать этого петуха, чтобы тот клюнул брата в... в одно место! А потом мы с ним... мы вели стрим, где он стоял в позе «дерева» с книгой по демонологии на голове! Он рассказывал всё это с возрастающим азартом, и его собственный абсурд начинал казаться ему забавным. — А с его братом... с Цзян Чэном... — голос Цзысюаня понизился, стал более серьёзным. — Мы подрались. На крыше. Ну, прям реально дрались. — Дрались? — Хуайсан присвистнул, впечатлённо. — И кто победил? — Никто, — Цзысюань покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то сложное, но светлое. — В конце мы просто сидели спиной к спине и дышали. А он сказал... сказал: «Со мной можно». И ты знаешь... — он посмотрел на Хуайсана прямо, и в его взгляде уже не было стыда, а лишь лёгкое изумление. — Кажется, это правда. — ОООООО! — протянул Не Хуайсан, растягивая звук на несколько секунд. Его глаза сузились до хитрых щелочек, а веер замер у самого рта. — Интересно-интересно... А что именно с ним можно, он, случаем, не уточнил? Можно пить его чай? Можно звать его А-Чэном? Или можно... это? — он сделал крайне выразительный и совершенно неприличный жест веером. Цзысюань сгреб со стола бумажную салфетку и швырнул ему в лицо. — Ах, вот ты какой! Брось эти свои гейские шутки! — он весь покраснел, как пион. — Он это... он не такого... Он не... — Цзысюань безнадёжно замолчал, не в силах подобрать слова. — Хо-хо! — фыркнул Хуайсан, с наслаждением поймавший салфетку. — Что «хохо»? — Цзысюань насупился, как ребёнок. — Ничего смешного! — Да ничего, ничего, — отмахнулся Хуайсан, но его плечи всё ещё подрагивали от смеха. — Просто смотрю на тебя и вижу классическую картину. Называется «Портрет джентльмена, яростно отрицающего очевидное». — Какое ещё очевидное? — Цзысюань скрестил руки на груди, пытаясь выглядеть сурово, но выходило только обиженно. — Ну, ясное дело! — Хуайсан отхлебнул лимонада, причмокивая от удовольствия. — Ты мне тут полчаса травишь байки про петухов, про стримы, про драки на крыше... Лицо у тебя при этом светится, как у кота, нашедшего сметанный завод. А про своего «брутального мужика» рассказываешь с таким придыханием, будто он не кулаком тебя по роже бил, а стихи читал! — Я не «с придыханием»! — возмутился Цзысюань, но голос его снова сдал. — Я... констатирую факты! Он... сильный. И честный. И с ним... понятно. — Ага, как дважды два — четыре! — подхватил Хуайсан. — Только вот двойка на двойку смотрит не так... как ты на него. Дорогой мой, ты не замечаешь, что твой «уникальный опыт домработницы» стремительно превращается в самый заезженный сюжет в истории? Девушка нанимается в дом к объекту воздыханий, чтобы быть ближе... Ой, прости, ты же не девушка. Юноша. Но суть та же! Цзысюань уставился на него, открыв рот для возражения. “Что ты за Дура, Хуайсан?” - так и оставил между губ, но так ничего и не сказал. Хуайсан смотрел на него с мягкой, почти материнской улыбкой. Ладно, возможно это были просто его испорченные фантазии, и ничего на самом деле не было так очевидно, просто Хуайсану так хотелось продавить свою версию реальности. Донести до него словами, что всё не так, было почти нереально. Так что Цзысюань, как иногда бывало, когда друга уносило, лишь улыбнулся и подыграл. — Ну конечно! — Наконец-то! Сердечко моё, ты только сейчас это до себя донёс? А то «не того», «не такого»... Слушай, а он-то что? В курсе, что ты не просто клинер, а клинер с огромным-преогромным бьюти-шпионским кризисом? Цзысюань безнадёжно поник головой. — Я думаю, он считает меня придурком. Ну, он так сказал. — Ну, это прогресс! — весело заключил Хуайсан. — Сначала ты был для него пустым местом, теперь — придурком. Круглым углом станешь, глядишь! Главное — продолжай в том же духе. Мой, убирай, дерись. Романтика! Цзысюань в итоге сдался, но лишь частично, с тяжёлым вздохом откинувшись на спинку стула: — Ну да ладно... Он мне немного нравится. Как человек. — Он сделал паузу, глядя на круги от стакана на столешнице. — И вообще... атмосфера у них в семье. У нас такой никогда не было. Последняя фраза повисла в воздухе, наполненная его детской тоской. Воспоминания о выхолощенных залах особняка, где он рос, на объятья и баловство никогда не было времени, а тиканье часов отмеряло секунды одиночества, на мгновение затмили шумное кафе. Не Хуайсан смягчился. — Ну ладно, может, это я испорченная, — сказал он, ломая печенье над чашкой. — И ты правда нашёл себе новую семью. Может, попросишь свою Лиен Хуа и этого твоего Цзян Чэна, пусть усыновят тебя? — он фыркнул, не в силах сдержать хихиканья. Цзысюань тоже рассмеялся, но в его смехе слышалась горечь. — Пф, на кой я им сдался? — он отпил чаю, снова пытаясь найти лёгкую ноту. — У них и так полон дом: Вэй Усянь, кот, два петуха... Я им только полы засорять буду. — Ну вот, одним больше, одним меньше — какая разница! — с театральным взмахом руки заключил Хуайсан. — Места в их доме, похоже, хватит на всех желающих. Главное — не дерись с петухами за еду, а то они, как я слышал, звери боевые! А ты, насколько я понял, больше убираешь, чем заосряешь. — По искрам в глазах Хуайсана под сложным узором крыльев бабочки, нарисованным тенями, было понятно, что он всеми силами сдерживается, чтобы не заржать над очередной своей остроумной шуткой. И в этот раз Цзысюань уже не сдержался — схватил со стола бумажную соломинку и метнул ею в друга. — Засунь себе свои дурацкие шутки знаешь, куда?! Не Хуайсан ловко уклонился, и соломинка беспомощно упала на пол. Он сиял, как будто только что получил лучший подарок. — Вот так всегда! Говори людям правду — они в тебя сразу чем-нибудь кидаться начинают! Цзысюань покачал головой, но улыбка так и не сошла с его губ. Разговор не решил его проблем, но сделал их куда менее тяжёлыми. Магия Не Хуайсана, ни больше, ни меньше. ***Воришка Комната Цзян Чэна пахла нижними нотами духов, въевшихся во влажные от жары ткани, кожей, металлом и чем-то резким, чистым, как воды заповедного пруда. Цзысюань задержался здесь дольше, чем требовалось для уборки. Пыль была давно стёрта, поверхности блестели, но его тянуло остаться в этом строгом пространстве, таком не похожем ни на его стерильные апартаменты, ни на вычурные покои матери. Он подошёл к стулу, на спинке которого была накинута простая, серая футболка Цзян Чэна из мягкого хлопка. Цзысюань провёл пальцами по ткани, потом, озираясь на дверь, поднёс её к лицу. Он вдохнул запах — лёгкий, едва уловимый шлейф пота, стирального порошка и тех узнаваемых духов. Это был запах жизни. Затем он поймал себя на том, что стоит перед зеркалом, слегка расставив ноги и опустив подбородок, пытаясь скопировать уверенную, слегка агрессивную позу хозяина комнаты. Его собственное отражение выглядело жалкой пародией — слишком утончённое, бледное лицо, слишком осторожная осанка. Он с досадой отвернулся. Его взгляд упал на прикроватную тумбу. Там, рядом с зарядным устройством, лежала металлическая зажигалка с небольшой вмятиной на ребре. Кажется, та самая, от которой Цзян Чэн прикуривал на крыше после их драки. Цзысюань взял её в ладонь. Металл быстро согрелся от его кожи. И тут его охватило жгучее, почти физическое желание. “Возьми её себе.” Это было импульсивно и глупо. Он мог купить себе такую же, или подороже, и покрасивее. Но ему была нужна именно эта, чужая, хранящая воспоминания о пальцах Цзян Чэна. Он сжал её в кулаке. Сердце заколотилось с такой силой, что в глазах потемнело. Он чувствовал себя вором. Ничтожеством, которое крадёт мелочь, потому что не способно завоевать ничего по-настояшему. Стыдно. Но пальцы не разжимались. Быстрым, нервным движением он сунул зажигалку в кармашек фартука. Мягкая ткань скрыла её очертания. Теперь она была его. Украденная. Присвоенная. Частичка той силы, яростной цельности, которой он так отчаянно жаждал. Он вышел из комнаты, стараясь дышать ровно. В кармане зажигалка давила на грудь своим невыносимо заметным смыслом. Каждый шаг отдавался в его сознании укором. Но под этим стыдом таилось тёплое, тайное, чувство порочного удовлетворения. Теперь у него было что-то… добытое. Каким жалким способом… Ещё одна маленькая постыдная тайна.

***Взрослый разговор

Мадам Цзинь стояла у окна, глядя на ночной город, но видела не огни, а отчётливое, ненавистное лицо сына, вместе с каким-то оборванцем. Дверь открылась без стука — привилегия, которую позволял себе только один человек. Цзинь Гуаншань вошёл, буквально втёк, покачиваясь, с бокалом коньяка в руке и улыбкой самодовольной и немного заторможенной. — Чжулэй, дорогая, — протянул он. — Какими судьбами зовёшь в свой оплот? Счета подписать или очередного министра запугать? Она медленно повернулась, явив мужу маску спокойствия, но глаза пылали. — Ты хотя бы знаешь, где пропадает наш сын? — её голос резал тихо, как лезвие бритвы пускает кровь. Гуаншань фыркнул, развалившись в кресле напротив её стола. — Какой из? — ухмыльнулся он, явно наслаждаясь её гневом. — У меня их, на минуточку, несколько, на выбор. — НАШ! — её сдержанность дала трещину, слово прозвучало как хлопок. — Он один. С кем он водится? Знаешь? — Догадываюсь… — Гуаншань сделал глоток коньяка, причмокнув. — Последнее время он у меня какие-то странные словечки использует. То про «заслуженное наказание» ляпнет, то про «чистоту через боль». — Он усмехнулся. — Что, бесишься, что он теперь слушается другую мамочку? Нашёл себе госпожу построже? Ну, знаешь, я его даже понимаю, ну так, самую чуточку… Он ждал взрыва. Но мадам Цзинь лишь сжала губы. — Не неси чушь! — прошипела она. — Это не игра. Это ведёт к позору. К тому, что над нашим именем будут смеяться. Хотя… — она окинула его с ног до головы уничтожающим взглядом, полным презрения. — Что удивляться? Это всё твои гены. Твоя склонность к грязи и продажным женщинам. Гуаншань лишь рассмеялся ей в лицо, подначивая. — Ох, достала ты со своими «генами»! Найди ему уже жену, раз так переживаешь! Пристрой его к какой-нибудь приличной девице из хорошей семьи, пусть детей делает и успокоится. — Я ПРЕДЛАГАЛА! — её голос сорвался на крик, эхо от которого ударилось о стены. Она резко выдохнула, пытаясь взять себя в руки. — Я предложила ему несколько кандидаток из лучших семей. А он… — она с отвращением выдохнула, — он заявил, что они, цитата, «такие некрасивые, что у него не встанет», и что он «не сможет с ними зачать наследника, ибо они вызывают у него лишь эстетическую тошноту». Какую-то ерунду в этом роде! Гуаншань закатил глаза с преувеличенным страданием. — Ну, избаловала ты его, что же теперь хочешь? Только самое красивое, только самое лучшее. Не удивительно, что парню сносит крышу. Его госпожа хоть симпатичная? Мадам Цзинь не ответила. Она смотрела на него, и в её глазах зрело решение. А насмешки лишь подтверждали её правоту. Её сына окружают простолюдины и проходимцы. И если он не может выбрать достойную партию сам, она сделает это за него. Очистит его жизнь от этого сброда. Навсегда. — Ты свободен, можешь идти, — сказала она ледяным тоном, поворачиваясь спиной к нему и к его пьяной ухмылке. Как она и думала, польза от него как обычно стремится к нулю. А её план уже был готов. И имя Лиен Хуа было в нём первым в списке на уничтожение.

***Беседа о наследниках и арахисе

Тяжёлая мебель, позолота, безжизненные, идеально ухоженные орхидеи в хрустальных вазах — интерьер-продолжение «Золотого Цветка». Духота и фальшь. И хотя отец бывает в этом кабинете не так часто – везде чувствуется его “рука”. Цзинь Цзысюань стоит у окна, глядя не на сад у офиса, а куда-то за горизонт, где растут обыкновенные деревья, шелестящие своими уродливыми кривыми ветвями. Цзинь Гуаншань развалился в кресле за массивным столом. Он сыт, доволен и испытывает лёгкое, циничное любопытство. Не глядя на сына, просматривая что-то на планшете, он начинает: — Мать говорит, ты снова всё отверг. Даже арахис... прости, дочку губернатора. Избаловался ты, сынок. — Цзысюань не оборачивается. Слово «арахис» отзывается в нём горькой усмешкой. Таким его и видят — как снэк для политических сделок. — Она предлагала мне девушек из каталога, как будто мы выбираем новый диван в гостиную. И одна часть из них одинаковые, вторая – страшные. Цзинь Гуаншань усмехается и откладывает планшет. — Страшные? Дорогой мой, дочка губернатора — это очень... красиво. Поверь старому человеку. В её данных столько нулей, что ослепнуть можно. Это лучший макияж. Он поднимается и подходит к сыну, становится рядом, но не смотрит в ту же сторону. Его взгляд скользит по собственному отражению в стекле. — Ну ладно, аристократок не хочешь — понятно, с ними возни много. Может, тебе твоя секретарша нравится? Лу Мунжэнь? Девочка симпатичная, умная... послушная. Цзысюань внутренне сжимается. «Послушная» — ключевое слово. Человек отца, его глаза и уши. Мысль о том, чтобы прикоснуться к ней, вызывает тошноту. — Нет. Цзинь Гуаншань вздыхает, но в глазах — азарт охотника. — Что ж... Тогда, может, ты мне скажешь, какие не страшные? А то я подслеповат, не разберу. Цзысюань молчит. Он не хочет объяснять, что «не красиво» – это просто предлог чтобы отказаться связывать свою жизнь с незнакомками, которые ничего для него не значат. Что он ищет не красоту, а “правду”, даже если бы она была самой уродливой на свете. Что его влечёт к людям вроде Цзян Чэна — грубым, колючим, но до мозга костей цельным. Или Цзян Яньли – что в совокупности гораздо дороже всего, из чего она сделана, и видит не только себя, но и других. — Ладно, не хочешь — не надо. У меня для тебя есть другие варианты. Не такого блестящего происхождения, но... — он делает паузу, наслаждаясь моментом. — С выдающимися внешними данными. И с характером. Он возвращается к столу, берёт папку и протягивает её Цзысюаню. Тот медленно подходит и открывает. Внутри — опять фотографии. Не постановочные, скорее репортажные, но от этого ещё более откровенные. Девушки действительно красивы, но в их глазах — вызов, следы бурного прошлого, которое Цзинь Гуаншань, несомненно, добавил и в свой «архив». – Вот эта, например, Ли Цзя. Бывшая гимнастка. Гибкая, как лоза. Говорят, может ноги за голову закинуть без особых усилий. А эта — Чжоу Мэй. Карьеру начинала в цирке, иллюзионисткой. Руки у неё... золотые. Может кого угодно обвести вокруг пальца. Или вот, Сяо Лань. Её отец мне должен столько, что она будет рада сделать для семьи Цзинь всё что угодно. С каждой фразой отца Цзысюань чувствует, как по его лицу разливается горячая волна стыда и гнева. Он краснеет не от смущения, а от унижения. Его внутренний мир, его мучительный поиск себя, его сложные, болезненные отношения — всё это отец сводит к примитивному животному акту, к «деланию наследника». — Отец… — цедит сквозь зубы, сжимая папку так, что картон начинает похрустывать. Цзинь Гуаншань поднимает на него взгляд, с улыбкой, в которой удушающее презрение ко всему живому. — Что, сынок? Не нравятся? Я же по твоим запросам подбирал. Ты же хочешь чего-то... настоящего, острого? Так вот они — настоящие. С изъянами, с историей. С ними хоть понятно, чего ждать. И поверь, — он понижает голос до интимного, ядовитого шепота, — с такими уж ты точно сможешь сделать наследника, а? Они для этого и созданы. В отличие от тех кукол, что мать тебе подбирает. В этот момент Цзысюань понимает всю глубину своего одиночества. Его бунт, попытки быть «увиденным» натыкается на стену абсолютного непонимания. Отец видит в нём не личность, а функцию. Инструмент для продолжения рода и бизнеса. И самое ужасное — он предлагает ему такую же бурду, что и мать. Он должен выбирать сам! И не только из того, что они предложат. Перед ним весь мир, а его разменяли на непонятно что. Он отшвыривает папку на стол. Его лицо из красного вновь бледнеет. — Я... подумаю. Разворачивается и выходит из кабинета, не попрощавшись. Он понимает, что компромисса не будет. Его война с «Золотым Цветком» только началась, и отец только что подтвердил, что пощады ждать не стоит.

***По ту сторону

Он лежал у ее ног, дышал ровно и глубоко, как она учила. После порки кожа на его спине горела ровным румянцем, и Лиен Хуа знала, что под этим пламенем — абсолютная звенящая ясность. Та тишина в голове, ради которой он и приходил. Сегодня она наказала его за отказ от предложения родителей. Глупость. Гордыня. Саморазрушение. Но в его глазах, когда он ей это рассказывал, читалось не раскаяние, а вызов. Он проверял ее. Проверял, насколько далеко она позволит ему зайти в его бунте. И она ответила ему языком розог — строго и без злобы. И теперь, глядя на его покорную спину, она ловила себя на крамольной мысли: какая же это была на самом деле красивая, отчаянная глупость. “Уязвимый, невероятный”, — пронеслось в голове. Он был таким… милым. Слово неподходящее, непрофессиональное, но оно всплывало снова и снова. В той чудовищной разнице между его надменной маской в мире и этой абсолютной, доверчивой самоотдачей здесь. В контрасте между его дорогим костюмом, аккуратно сложенным на стуле, и его теплым, живым телом у её ног, отмеченным ею же этими живописными полосами. На его щеке, прижатой к полу, была видна россыпь мелких родинок. При тусклом свете они казались каплями темной акварели, случайно брызнувшими на пергамент. Или как будто это шоколад, который он ел неаккуратно. Ей вдруг дико захотелось прикоснуться к ним. Кожей к коже. Почувствовать их текстуру. В груди что-то тепло и щемяще сжалось. Таких она еще не встречала. Искренних до мозга костей, трогательных в своем подчинении, но с этой фоновой, несмываемой дикой гордостью и дороговизной, проступающей в каждом жесте. Обладать им? Да. Она хотела обладать им. Чувствовать, как эта гордость с готовностью тает под её прикосновением, но не исчезает, а превращается в нечто иное — в преданность. Но… и принадлежать. Вот это было ново. И страшно. Чтобы он… знал её. Видел не только строгую госпожу в чулках, но и обычную женщину, которая по вечерам пересчитывает деньги, чтобы хватило на закрытие кредита, и которая боится за своих братьев. Она видела его душу насквозь, как ей казалось, и та была золотой — испуганной, спутанной, но искренней. И ей хотелось пустить его ближе, в свою вселенную. Но это испортит все. Перечеркнет весь исцеляющий эффект. Смешает терапию с личным, профессиональное с интимным. Она не проститутка, чтобы спать с клиентами. Некоторые коллеги могут, но для неё это — падение. Предательство самой себя и его доверия. — Цзысюань, — её голос прозвучал ровнее, чем она чувствовала. — Подойди. Он поднялся на колени, не поднимая глаз. Его поза была идеальна. Она взяла со столика бокал с водой. — Ты провинился. Ты допустил непослушание. Ты знаешь, что за этим следует. Он кивнул, губы его сжались. Она сделала глоток, а затем, не спеша, плюнула ему в лицо. Теплая жидкость скатилась по его щеке, затронув ту самую россыпь родинок. Он даже не моргнул, только веки чуть дрогнули. А она смотрела, как капля стекает по его коже, и думала о том, как хочет слизать ее. Языком. Почувствовать вкус его кожи, смешанный с водой. Внутри все сжалось от стыда и желания. — А теперь… мои ноги. Ты не заслужил целовать руки. Только ноги. Он склонился к полу. Она протянула к нему ногу в шелковом чулке цвета спелой сливы. Он замер на мгновение, будто вдыхая аромат, а затем его губы коснулись ее лодыжки. Сначала почтительно и робко. Потом смелее, горячее. Он целовал взъем, косточку, ведя губами по пути, который ей самой показался оголенным проводом под током. Она смотрела на его согнутую спину, на полосы, и чувствовала, как по телу разливается тепло. Ей хотелось запустить пальцы в его волосы, притянуть его ближе, позволить ему целовать выше, туда, где шелк обрывается и начинается кожа. Но она не двигалась, сжимая пальцы на ручках кресла. Он был её самым сложным, самым прекрасным клиентом. И самой большой слабостью. И она должна была держать дистанцию. Ради него. Ради себя. Ради той хрупкой золотой души, которую она, как ей казалось, разглядела и которую боялась раздавить своим человеческим, слишком человеческим желанием. Но… Ей уже не раз снилось, как она переходит эту грань, как роняет его, готового на всё и охваченного желанием, на спину, и как он тоже жаждет их близости. Как хорошо ей могло бы быть на его лице, на его очаровательной члене. Как Цзысюань кричал бы от удовольствия своим красивым голосом, сладким, как мёд, заливая всё вокруг этой патокой желания. Как это всё неуместно, не вовремя, запретно. Она понимает, что не должна делать так, иначе это может пустить под откос всю их работу, обесценить всё, что уже сделано, если она потеряет авторитет, но она знает, что это всего лишь сон. Это просто сон, о том, как его горячий член прикасается к ней глубоко внутри, там где он так нужен ей, греет её изнутри, как они делят этот жар на двоих. Как она хочет отдаться ему, потерять грань между ним и собой, на время слиться и наслаждаться. В этом сне она отдается огню, который пылает внутри, уже не в состоянии удержаться, иначе это сожжёт её… Наяву всё не настолько остро, и это помогает ей держаться. Но… Сколько она так еще протянет? Нужно либо согласиться на другие отношения с ним, не только обладать, но и принадлежать, либо вовсе разорвать все связи.

***Семейный совет

Кабинет Цзинь Гуаншаня. Ковры и позолота. Мнит себя шейхом, наверное. Мадам Цзинь, не удостаивая кресло, стояла посреди комнаты. В её тонких пальцах зажаты несколько распечатанных фотографий — те самые, «другие невесты» из папки мужа. Она бросила их на стол. Снимки скользнули по лакированной поверхности, разлетаясь веером. — И что? Он согласился? Хотя бы на одну из этих... выдающихся особ? Цзинь Гуаншань, не отрываясь от монитора, сделал глоток виски. Уголок его рта дёрнулся в намёке на улыбку. — Он сказал, что «подумает». А про твоих, кстати, выразился куда конкретнее. Сказал, что они «страшные». Руки Мадам Цзинь сжались в белые, изящные кулаки. Да что он вообще знает о страхе? — «Подумает»... И сколько он уже думает? Цзинь Гуаншань пожал плечами. — Неделю, наверное. Может, меньше. Время так летит, когда развлекаешься. — Он наконец поднял на неё взгляд — тяжёлый, испытующий. Мадам Цзинь процедила сквозь зубы, отчеканивая каждый слог: — Ему ничего из этого не нужно. Ни твоих... гибких гимнасток, ни моих аристократок. Он не понимает, что это необходимо. Что это его долг. Кажется, пора перестать ждать, пока он соизволит «подумать». Его стоит... подтолкнуть. Она не уточнила, каким именно должен быть этот «толчок». Но в свинцовой тяжести её взгляда, в лёгком трепете ноздрей всё ясно читалось. Цзинь Гуаншань понял мгновенно. Он отодвинул бокал, и его лицо странным образом просветлело — не от возмущения, а от делового интереса. — Подтолкнуть — дело полезное. Но только не делай это своими руками, Чжулэй. Найми профессионалов. Чтобы сделали чисто и без эмоций. Мадам Цзинь медленно перевела дух, изучая его. В её глазах мелькнуло что-то вроде удивлённого признания. — У тебя... в кои-то веки есть хорошие идеи? Кого ты имеешь в виду... Что за профессионалы? Цзинь Гуаншань откинулся в кресле, сложив руки на животе. — Можно обратиться к Вэням. У них есть и люди, и... места. Они так хорошо прячут своих подопечных для различных... исследований, что местные копы вряд ли что-то найдут. Мы приплатим Вэням — и все будут в выигрыше. Мы решим проблему с наследником, а они — пополнят бюджет своих милых научных изысканий. В воздухе повисла липкая тишина. Мадам Цзинь смотрела на мужа, впервые за долгие годы без презрения. Она слегка кивает. — Вэни... Да. Это... приемлемо. Действуй. Она развернулась и вышла из кабинета, не оглядываясь. План был принят. Игра началась.

***Ненаписанное сообщение

Комната Цзысюаня — как выставочный зал дорогого мебельного бутика. Всё на своих местах, ни пылинки, ни намёка на личность. Лишь на краю идеально заправленной кровати сидел он сам — живое пятно дисгармонии в своём же убежище. В пальцах он сжимал телефон. Экран то загорался ослепительным белым светом, то гас, отбрасывая на его лицо синеватые тени. Большой палец замер над клавиатурой. “Яньли, давай поженимся и сбежим.” Он смотрел на эту строчку, такую же наивную и отчаянную, как крик в пустоте. Она казалась ему одновременно и спасительным канатом, и вопиющим нарушением всех неписаных правил, что существовали между ними. Он стёр текст. Пауза. Палец снова задвигался. “Яньли, давай сбежим и поженимся.” Переставил слова местами, как будто от этого безумное предложение могло обрести логику и вес. «Сбежим» — это от «Золотого Цветка», от матери, от душащего великолепия его социального слоя. «Поженимся» — это... а что это? Попытка навсегда привязать к себе ту, что научила его свободе? Или просто единственный известный ему из родительского лексикона способ сказать «останься со мной навсегда»? Он дописал в конце, почти инстинктивно, ища защиты в знакомой роли: “Моя госпожа.” И снова стёр всё дочиста. Фраза «моя госпожа» в контексте брака и побега звучала абсурдно, как кощунство. Это было смешением всех реальностей, которые он так пытался, но не мог совместить. Телефон полетел на шелковое покрывало. Он не трус! Он стоял перед болью и не дрогнул. Но отправить эти несколько слов, вновь сделать свой внутренний раздрай достоянием того человека, чьё мнение для него теперь значило так много — это требовало иного рода мужества. — Нет, — прошептал он в тишину комнаты. — Не сейчас. Не так. Он отложил телефон чуть дальше на кровать, как бы давая себе и ей отсрочку. Нужно подумать. Найти правильные слова. Те, что будут не криком о помощи, а предложением руки и сердца равного — того, кем он только учился быть. Но в глубине души он знал, что каждая такая отсрочка — это маленькое поражение. Он открывается, чтобы создать пространство для манёвра, но так же и становится незащищённым. И стены «Золотого Цветка» по-прежнему держатся не на мраморе и золоте, а на этом молчании.