3.

      Папа забрал меня со школы после второй перемены. Когда в дверь класса сразу после звонка на урок постучались, мы с Данькой недоумённо переглянулись между собой.       Мы, сидели с ним за третьей партой в среднем ряду, которую раньше занимал я один. Классная наша дама Ирина Егоровна, преподаватель домоводства – особой дисциплины «для девочек», аналогичной тому, что у мальчишек называлось «труды» – сама предложила «новенькому» сесть со мной:       – Раз вы уже знакомы, – заявила она, – то, надеюсь, Даниил, Вы не против, что Константин АрестОвич возьмёт ненадолго над Вами шефство?       Она ко всем обращалась исключительно на «Вы», в котором всегда слышалась прописная буква. И к ученикам, и к родителям. И когда после стука в дверь в проёме показалась знакомая коротко стриженная голова с высоким лбом и выступающим орлиным носом, она сухо осведомилась:       – Что Вы хотели?       А у меня всё сжалось внутри от нехорошего предчувствия. Это был первый день в школе и второй урок, после долгих летних каникул, я не успел ещё ничего набедокурить. А то, что я натворил на прошлой неделе, хоть и не выплыло наружу, но «по сроку давности» пора уже было «списать». И..  Я никогда раньше не видел отца таким растерянным и будто обиженным. Словно я у него папиросы и спички украл! Он всегда был собран, подтянут, уверен в себе и слегка ироничен. А тут он как будто не знал, ни что делать, ни куда даже руки девать.       Он прошёл мимо доски почти ровным шагом, как на шарнирах, даже мельком не глянув на мгновенно загомонивший класс. И сквозь окружающий шум негромко что-то сказал нашей классной, чуть ли не на ухо, слегка наклонившись к ней. Та подняла на него глаза, быстро кивнула и провозгласила:       – Тихо, дети!       А потом неловко добавила:       – Костя, иди домой.       Я с удивлением глянул на отца, который даже не повернул головы в мою сторону. И лишь пожав плечами на безмолвный вопрос Даньки, читавшийся в его глазах, поднялся со своего места и принялся скидывать в портфель учебники и тетради.       – Я зайду после уроков, – быстро проговорил Даня, пожимая мне руку и задерживая её в своей.       Я молча кивнул и, окинув взглядом притихший класс, вышел вслед за отцом в пустой коридор. Там он взял меня за плечи и развернул лицом к себе. От него пахнуло запахом алкоголя, и я поморщился, задержав дыхание. Что ещё за дела?       – Соня умерла, – чужим голосом произнёс он, заглядывая мне в глаза. Я выдохнул и чуть не разозлился: стоило так пугать? У отца была какая-то двоюродная или троюродная сестра, жившая где-то на юге, у самого моря. Мы у неё и были-то только раз, и я эту тётю Соню едва только помнил… Ну, умерла, так умерла. Жалко, конечно, но что поделаешь.       У меня просто не складывалось в голове. Знаете, для любого мальчишки мама – она, прежде всего, просто «Мама», с большой буквы. Некоторые даже не сразу вспомнят, как другие её зовут… Мой отец это сразу понял. Он ведь тоже был мальчиком, и уже потерял свою мать. Я никогда даже не видел бабушку Катю, урождённую Катаржину Бялову, а потом – даже в замужестве – Екатерину Белову. Она никогда не меняла свою фамилию, а умерла за год до моего рождения.       – Твоей матери больше нет, – сказал отец, не отпуская мои плечи. И только тут до меня дошло: «Соня» – «Софья» – «София Карловна»… Моя мама. Нет, этого просто не может быть!       – Врёшь, – хрипло выдавил я, замотав головой. Он что, издевается? Она же сегодня утром готовила завтрак! Три часа назад она сдёрнула с меня одеяло и громко позвала:       – Котька, пора вставать!       У меня до сих пор в ушах звучит её голос каждое утро. Сколько бы лет ни прошло, он так и будет звучать у меня в голове… Я надеюсь, это будет последнее, что я услышу перед смертью: «Котька, пора!» – и спокойно уйду за ней.       Но тогда я первый раз в жизни не поверил отцу. И когда он потащил меня за локоть на выход, выдернул руку и молча поплёлся за ним. У меня было такое дурацкое чувство, что он придумал мне новое испытание – такое же глупое и жестокое, как кружка с ещё тёплой кровью. Ладно, папочка, я и этого тоже хлебну! Но не обещаю, что меня снова не вывернет наизнанку.       Я первый раз в жизни ему не поверил. Как это может быть: мама – и вдруг «умерла»? Мамы не умирают! Придумает тоже… Взрослые все, как напьются, несут всякую чушь: «Ты м-меня ув-важаешь?» А за что мне такого тебя уважать? Извини, отец, нет.       Я помню, как мы шли по улице к нашему дому – обычной пятиэтажке, слегка во дворе. Клёны были красные, а липы жёлтые, и листья валялись на земле и траве вперемешку. Я шёл по самому краю тротуара, загребая их ногами в расхлябанных синих кедах с маленьким красным резиновым кружком на щиколотках. Листья так громко шуршали, что я почти не слышал, что говорил отец.       «Аневризма. Лопнул сосуд. Слишком быстро. Врачи не успели.»       Он нёс какую-то чушь: «с каждым может случиться, никогда не знаешь, хорошо, что не мучилась…» А я слушал вполуха весь этот бред, и был совершенно уверен, что он просто пьян. Сейчас мы придём домой, и он тут же отправится отсыпаться, а потом про это не заикнётся при мне ни словом. Так ведь уже бывало, целых два раза.       Но, правда, в школу он под хмельком ещё не приходил. Я только открыл было рот, чтобы сказать ему: «папа хватит, не надо» – как вдруг услышал сзади торопливые шаги и обернулся.       Данечка догонял нас, торопливо махая рукой и повиливая на бегу бёдрами. Я замер на месте с приподнятой ногой и открытым ртом. А когда он домчался и облапил меня, как медвежонок, переводя дух и шепча на ухо: «Костик, держись, я с тобой, я тебя не оставлю» – чуть не расхохотался. И только спросил:       – Ты, что, сбежал?       Даня ослабил хватку и пробормотал:       – Нет, меня отпустили, – слегка неловко выдавил он. – Я сказал, что ты мой лучший друг.       От этого признания у меня даже кончики ушей порозовели. Такого со мной ещё не было никогда.       – Можно мне с вами? – спросил он у моего отца, недоумённо наклонившего голову в его сторону. – Я Даниил. Мы с Костей учимся вместе и ходим на цирк… Пожалуйста!       Мой отец окинул нас обоих странным оценивающим взглядом и неохотно кивнул. Данька зачем-то забрал у меня мой портфель, а я даже не сопротивлялся. У меня, если честно, кругом шла голова.       Когда мы поднялись в нашу квартиру, то я первым делом скинул обувь и побежал в туалет, а потом умываться. Я всегда делал именно так, возвращаясь домой… А потом вышел на кухню и сунул нос в кастрюли на плите: что там вкусненького? Ого, борщ и котлетки!       – Константин, ты голодный? – послышался сзади чуть удивлённый голос отца. Я глянул на часы с кукушкой, висевшие в простенке между столом и пеналом, и молча дёрнул плечом, замотав головой. Было без четверти десять утра, я всего два часа назад только позавтракал! Вот здесь, за этим столом, вместе с мамой и папой.       Что он вообще сейчас делает здесь?       – Ты же должен быть у себя на службе… – пробормотал я. – Тебя не уволят?       Отец посмотрел на меня, как на идиота, и сухо ответил:       – Нет.       Даня беззвучно проскользнул в двери кухни мимо него и без спроса зажёг спичкой газ под чайником и, задув её, бросил в жестянку, присуропленную к краю плиты. Как у себя дома, сунулся в шкафчик над раковиной и достал из него пару кружек. Вполоборота вопросительно глянул на моего отца – и молча потянулся за третьей. Заглянул под крышку фаянсового чайничка с заваркой и поправил ситечко на его носике…       Я стоял, как дурак, у окна, опершись ладонями сзади о подоконник, и глядел на всю эту суету, не веря своим глазам. Какой-то едва знакомый парень хозяйничает у нас дома, а мой отец спокойно смотрит, как будто это в порядке вещей!       Когда чайник засвистел, Данька выключил газ и, подхватив его полотенцем за ручку, безошибочно разлил по кружкам заварку и кипяток. Как он догадался оставить мне на пол пальца разбавить холодной, я не знаю – а может, просто в чайнике просто закончилась вода?       Отец с неподвижным лицом сел за стол и кивком поблагодарил за заботу, когда Даня поставил перед ним кружку с горячим чаем. А потом протянул мне вторую и обеими руками вцепился в свою, опустив глаза. А сам остался стоять напротив меня, будто не решаясь занять что-то место.       Мы молча пили чай, разглядывая друг друга. Будто играли в гляделки, ни слова не говоря. Когда это начало выводить меня из себя, я со звоном брякнул на стол свою кружку и вышел с кухни. Мамы, понятно, не было дома и быть не могло, ведь сегодня рабочий день. Я заглянул краем глаза в спальню и навзничь упал лицом на свой диван в гостиной. У меня никогда не было своей детской, только угол в большой комнате, отгороженный шифоньером. Там, помимо дивана, стоял мой письменный стол с лампой и этажерка с книжками, вот и всё.       Я услышал, как Даня вполголоса переговаривается с моим отцом.       – Не трогай его сейчас.       – Я и не собирался.       – Пусть лучше поспит.       – Можно, я с ним посижу?       – Ладно, давай. Спасибо.       – Да не за что.       – Ты хороший парень.       – Он мой друг.       – Мне надо уйти ненадолго.       – Да, я понимаю.       А я не понимал ничего. Мне всё это стало казаться дурацкой игрой или страшным сном. Будто Данечка с моим отцом сговорились заранее, отрепетировали свои реплики и исполняли свои роли, как по нотам… Будто они нарочно говорили погромче, чтобы я услышал и поверил, что это всё происходит на самом деле. Что это не розыгрыш, а правда, и мама моя не вернётся вечером с работы домой.       «Ну, это ещё мы посмотрим», – подумал я, зевая, закрыв глаза. Наверное, мне приснился дурацкий сон. Сейчас я засну, проснусь и всё будет в порядке. Никакого Даньки в моём классе, ни разбитого при падении локтя, ни отца, пришедшего в школу за мной – ничего. Приснится же такое!       Я искренне верил в это ещё четыре часа. Пока Даня не разбудил меня, поглаживая внешней стороной ладони по щеке, сидя рядом со мной на диване. И тогда я сразу всё понял, заорал и начал вырываться из его рук. А Данька держал меня, пока я не совсем не обессилел и не вырубился снова. Кажется, я нечаянно поставил ему синяк.