4.

      Я не помню следующие три дня.       Первое, что сохранилось в памяти – похороны и гроб, в котором лежит какая-то восковая кукла, ничем даже отдалённо не похожая на мою маму. В дурацком капоре, как старая бабка, с синюшным набелённым лицом и подвязанным ленточкой подбородком.       Я дважды привставал на цыпочки, разглядывая её. И каждый раз с облегчением выдыхал: ну, нет, это точно не может быть моя мама, она не такая! Это дурацкий спектакль какой-то, жестокий и подлый обман.       Я даже не стал прикасаться к этой фальшивке, когда сказали, что пора с ней прощаться. И с кривой ухмылкой смотрел на своего отца, поцеловавшего в лоб и пожавшего сложенные на груди руки… Даня даже отпустил меня ненадолго, но я не двинулся с места.       – Константин, ты пожалеешь потом, – тихо бросил отец. У меня хватило выдержки промолчать. А Данечка отводил глаза в сторону, словно боялся запомнить мою мать именно такой, потому что раньше никогда не видел. Но за локоть схватил меня так крепко, будто сам за меня держался.       Я отдельными вспышками помню поездку в автобусе, поминки в каком-то кафе, поздний вечер у нас дома. Даниил раздевает меня до трусов и укладывает в постель, подоткнув заботливо одеяло… Или это был отец? Не уверен, я был не в себе до утра четверга. А пришёл я в себя, стоя под душем от внезапно ударившей в лицо холодной воды. Отключили горячую, не знаю, почему – ремонт или авария, да и не важно.       Я очухался, словно от удара, и, как ошпаренный, выскочил из ванны прямо, как был, голышом. Отец поймал меня в коридоре и принялся вытирать полотенцем, как маленького. Он говорил потом, что я весь дрожал, и повторял:       – Она не вернётся, никогда, никогда не вернётся…       После отец мне рассказывал, что все эти несколько дней ему приходилось возиться со мной чуть ли не с утра до ночи, и это очень сильно помогло ему самому. Пока он был занят мной, его собственная боль и отчаяние отступили на второй план. Нет, никуда не делись, но не сводили с ума. Но была пара дней, когда он был уверен, что сын его точно рехнулся.       Я для себя решил, что мама на самом деле не умерла, а просто уехала. Далеко-далеко, в чужую страну, и не просто так, а потому что её послали что-то там разузнать. Поэтому и устроили этот спектакль, чтобы никто ни за что не догадался… Знаете, тогда было очень много книжек и фильмов про наших разведчиков, которые совершали подвиги в самом тылу врага. И у меня в башке что-то перемкнуло и просто заклинило: я был уверен, что папа всё знает – и просто мне врёт. Потому что должен молчать, чтоб не подвести маму.       Тогда же почти все мальчишки хотели стать либо разведчиками, либо космонавтами. Лет до семи, примерно, а то и постарше. Но столько их было не нужно даже нашей стране… А я, хоть и был вдвое старше, на несколько дней будто провалился обратно в сопливое детство – и барахтался в нём, как котёнок в проруби, шарахаясь от рук, которые пытаются вытащить и спасти. Я бы не выплыл один ни за что.       Даня помогал всем, чем мог. Сидел со мной, как собака, в ногах, прибегая сразу после школы. Кормил меня с ложечки пару дней, пока я молча отказывался брать что-либо у отца из рук. Разговаривал со мной, хотя я ничего ему не отвечал. Он меня и вытащил, правда, буквально за шкирку. Я ему буду всю жизнь благодарен. Ему и его матери, что потом взялась опекать нас с отцом.       Она была полной грузной женщиной со спокойным характером и низким грудным голосом. С крапинками веснушек на слегка отёчных руках. С темно-карими грустными глазами и доброй мягкой улыбкой… Она была замечательная, правда, но маму мне заменить не могла.       Даже когда мой отец женился на ней через год, а Данька стал моим сводным братом, я звал её так же – Анна Никитична, а не «тётя Аня». Она всегда всё понимала и не обижалась. Она была счастлива тем, что мы с её сыном дружим взасос, а Данька называет моего отца «папа Миша». Я знал, почему, и даже не думал ему возражать.       Её предыдущий муж тоже не был настоящим отцом Даниила. Он просто усыновил мальчика в десять лет, когда Анна Никитична вышла замуж за приличного, как она думала, человека. Тот представился ей отставным моряком, офицером, и был настоящим мужчиной, с руками и головой на плечах. Сделал ремонт во всей квартире сам, а попутно научил её сына пользоваться инструментом. Купил ему велосипед. Часами просиживал с мальчиком за уроками, пока тот не подтянул учёбу, играл с ним в шахматы, брал с собой в походы и на рыбалку. Всегда был нежен и ласков с женой, и любезен и мил с другими людьми.       Анна Никитична смотрела сквозь пальцы на то, что её новый муж слишком часто менял работу и нигде не задерживался дольше двух месяцев или от силы трёх. Всё-таки, он каждый раз зарабатывал чуточку больше, а что не сделал карьеры – так, может быть, ищет себя? И закрывала глаза на то, что Данечка просто млеет от отчима, как котёнок, лезет на руки и на колени, и смотрит ему в рот. Она только радовалась тому, что у них сложилась, наконец крепкая дружная семья и хорошая жизнь.       Даньке было уже тринадцать, когда он поехал летом на месяц в спортивный лагерь. Он занимался гимнастикой с пяти лет и мечтал о цирке. И упорно тренировался по четыре часа каждый день… Но после лагеря он вдруг забросил свои занятия, а с отчимом стал неожиданно холоден и даже груб. Анна Никитична попыталась узнать, в чём дело, но сын упрямо молчал, как партизан на допросе, а в школе снова съехал на «тройки» и связался с плохой компанией.       Её муж только разводил руками и очень убедительно излагал, что у парня «переходный возраст» и что он это всё со временем «перерастёт». Но однажды Данечка будто бы взбесился и прямо при ней заорал на отчима:       – Не трогай больше меня никогда!       И вылетел из кухни в свою комнату, хлопнув в ней дверью.       Анна Никитична удивлённо потребовала объяснений у своего мужа. А тот вдруг махнул рукой и выложил всё, как есть.       Он никогда не служил на флоте. У него даже не было никакого образования, кроме школьного, и хоть он умел много всего, но на каждой новой работе с него требовали дипломы и аттестаты, а ему просто нечего было им предъявить. Ему было немногим за сорок, и двенадцать лет из них он отсидел в тюрьме. Сначала пять, а потом, через три года – ещё семь. И всё – по одной статье.       – Господи, да за что? – удивилась Анна Никитична. – Ты же…  такой хороший!       Тогда её муж признался, что он любит мальчиков. И ничего не может с собой поделать. И что каждый раз за это его сажают в тюрьму. Мол, всё всегда получается одинаково: сначала они с мальчиком просто дружат, затем тот в него влюбляется, а он не может устоять, и потом… Однажды его мальчик говорит: «Не трогай меня» – и всё. Значит, скоро его снова разоблачат и посадят.       Как вот сейчас с Даниилом.       – Ты трогал моего сына? – спросила она. И он честно ответил, что да. И что тому это даже нравилось, её сыну. Как и всем остальным мальчишкам, которые были до этого у него.       – Я никого никогда не заставлял, – медленно и глухо проговорил он. – Все сами этого хотели. Всё всегда получалось само собой.       Анна Никитична хотела бы ему поверить, но не могла. И заплакала от отчаяния, что всё рушилось на её глазах. И семья, и счастье, и вера в людей. Всё пошло прахом, потому что она всего лишь не обращала внимания на то, что обязана просто была заметить – и предотвратить.       – Прости, – сказал он. – Я невольно тебя обманул. Не изменил, не использовал, не лукавил. Я не нарочно, веришь ты мне или нет.       Анна Никитична вытерла слёзы и распустила волосы, которые закалывала на затылке в пучок потому, что ему так нравилось. Теперь у неё для этого не было больше причин.       – Я устал, – сказал ей этот мужчина так просто и обречённо, что ей даже стало его отчасти жаль. – Я не хочу больше жить.       Анне Никитичне очень хотелось его просто выгнать и позвонить в милицию. Но она обвела глазами кухню, расписанную им и её мальчиком цветами и диковинными зверями, посмотрела на горящую в коридоре люстру в виде маленького дракончика, которую её муж и сын склеили вместе – и закрыла глаза.       – Знаешь, – ответила она, – я дам тебе шанс всё исправить. Но запомни: только один! Будь хорошим отцом и мужем, не обижай моего мальчика – и я постараюсь это забыть. В конце концов, ты неплохой человек, если учесть всё остальное. И я, может быть, где-то ещё немножко тебя люблю.       Он не смог отказаться, бросить всё и уйти. День за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем он потихоньку восстанавливал отношения с Данькой. Тот догадался обо всём, что произошло у его матери с отчимом, и поначалу то издевался над ним, то в упор его не замечал. Но трудно, почти невозможно ненавидеть человека, который живёт с тобой рядом и делает всё для тебя, ничего не спрашивая взамен. Особенно, если ты знаешь, что он тебя любит. Пусть не так, как тебе бы хотелось, неправильно, но всё равно – любит по-своему, как умеет, как может.       – Я сдался тогда, когда он привёл меня в цирк на кружок, – признался мне Данька. – Это было почти невозможно, невероятно! Туда до меня чужих никогда не брали. А у него был какой-то дальний родственник в столице, который ничего про него не знал и даже думать забыл. Какое он имел отношение к цирку, понятия не имею. Но отчим съездил к нему и сумел с ним договориться, что тот за меня попросил… Не спрашивай, я не знаю, как!       Я спросил его:       – И что было дальше? Почему тогда они у тебя развелись?       Даня отвёл глаза.       – Через год я был так ему благодарен, что, когда меня в первый раз запустили в парад-алле, после представления я кинулся ему на шею. А он меня поцеловал… Нет, даже не в щеку, а просто в лоб.       Я вскинул на Даньку глаза.       – И я его тут же ударил, – тихо закончил Даниил. – Прямо у всех на виду.       Я сглотнул и замер, боясь шелохнуться. Я представил себе, как это произошло, словно сам там был.       – На следующий день он сказал моей матери, что больше он так не может, – сипло и скучно сообщил Данечка. – Что он боится сам себя больше, чем смерти и даже тюрьмы. Собрал свои вещи и ушёл сам. Со мной он даже не попрощался.       Данька взял меня за руку и, запинаясь, спросил:       – Костик, ты мне, как брат… Что будет, если я тебя поцелую?       – В глаз получишь, – со смехом ответил я. Но руки не убрал.