5.

      К началу зимы я привык к тому, что мамы больше нет. Не то, что дома и рядом, а просто вообще на свете. Что утром готовлю завтрак я или мой отец. Что по вечерам я варю суп, а на следующий день мы обедаем у нас вместе с Данькой. Я уже закончил художку и музыкалку, но некому стало просить меня «что-то сыграть» или «сделать портрет»… Хотя нет, я вру: Данечку я рисовал очень часто, и даже с натуры – одетым в трико, в рубашку со штанами или в шорты и майку. А пару раз – даже голым. Ну, это он сам так захотел, а не я. И даже прикрылся ладонью, чтоб я не стеснялся.       Но ни разу не попросил, чтобы я для него сыграл. Я почти целый год после окончания музыкалки в руки не брал инструмента. Скрипка моя пылилась на полке, а на фортепиано в углу большой комнаты прямо на опущенной крышке поселились папины книги на иностранных языках и словари. Я не знаю, кем он служил, он никогда не рассказывал: не положено. Но само название «Генеральный штаб» и шитые золотом и серебром погоны на его кителе внушали мне невольное уважение. Папа тогда не был ещë генералом, но штаб был уже его. Он так и говорил, предупреждая, что уходит на службу: «Я буду в штабе, у себя» – и мне хотелось вытянуться перед ним по стойке «смирно».       А Данька относился к нему просто, как моему отцу. Спрашивал у него разрешения прийти на обед, полистать его книжки, поделать со мной уроки. Его не воодушевляла ни военная форма, ни даже парады. Только музыка, даже военная, в исполнении духового оркестра заставляла его замирать, будто гипнотизируя. Поэтому я сам и начал снова играть – для него. Мне было очень приятно смотреть, как он это слушает.       Он ждал меня каждое утро внизу, на больших качелях у нас во дворе. Они были точно скамейка со спинкой, привязанные цепями к стойке с гнутым навесом. В любую погоду, хоть дождь, хоть снег, он с утра был там. И радостно улыбаясь, соскакивал мне навстречу, когда я выходил из подъезда. Мы шли вместе в школу, болтая по дороге обо всём, что в голову приходило, садились там за одну парту и даже в столовую ходили вдвоём. Только в туалет бегали по одиночке, да и то – по очереди.       Я не заметил, как стал понимать его с полуслова. А иногда – и вовсе без лишних слов. Я будто чувствовал его настроение, с точностью барометра предсказывая то «бурю», то «ясно», то «великую сушь»… Когда он заметил, что с ним происходит то же самое, то не удивился. А просто, пожав плечами, сказал:       – Так бывает, Костик… У близнецов, например.        Я засмеялся и обнял его.       – Мы с тобою, скорей, двойняшки! – ляпнул я, прислонившись башкой к его голове.       – Два брата-акробата, – чуть насмешливо выдал он. – Давай, Костик, попросимся в один номер?       Я охотно кивнул и прижался к нему всем телом: о таком я даже просто не мог и мечтать!       А однажды он просто сказал мне:       – Ты единственный человек на свете, который мне дорог, – совершенно спокойно, как будто «у тебя развязался шнурок». Я офигел, если честно, а он торопливо добавил:       – Кроме мамы, конечно, – и прикусил язык.       Я перевёл дыхание и вымученно улыбнулся. А потом толкнул его локтем в бок:       – Она мне теперь тоже нравится… И всё это – из-за тебя!       Это была чистая правда: нам почти всегда нравилось одно и то же. Мы обнаружили это не сразу, а только где-то к концу той осени, когда оказались вместе в одном классе. У нас были одни и те же вкусы: кислое и солёное мы обожали, горькое терпеть не могли, а сладкое оставляло нас равнодушными. Нас очаровывали и бесили схожие звуки (шорох шин и прибоя, например, мы могли слушать часами, а от скрипа двери или железа по стеклу нас обоих выворачивало наизнанку) и цвета (жёлтый и зелёный – да, красный – ещё куда ни шло, а синий и фиолетовый – нет, категорически). Нам даже нравились одни геометрические фигуры: например, конусы и цилиндры нас вдохновляли, а кубы и параллелепипеды с острыми прямыми гранями просто будто царапали глаз…       Шары и полушария нас обоих почему-то смущали своей гладкой покатостью. Так же, как и выдающиеся формы девчонок, у которых начинала расти грудь и округляться задница. Мы это не обсуждали, но часто ловили взгляды друг друга и отводили глаза, чувствуя странное томительное возбуждение и непонятное беспокойство, будто нас обоих могли за этим поймать.       Однажды Данька молча показал мне на неплотно прикрытую дверь в раздевалку для девочек на физкультуре и я, обмирая и краснея, заглянул первым в щель... Чья-то спина с бретельками лифчика показалась мне уже верхом неприличия, а когда она оголилась совсем и повернулась вполоборота, торчащие соски на полукруглых оттопыренных чашечках заставили меня нервно облизнуться. Данька тяжело дышал мне над ухом, стоя сзади и почему-то прижимая к себе...       Мне на мгновние стало неловко от этих горячих объятий и упёршегося в мою спину его паха, и я неловко дёрнул плечом так, что задел его подбородок. Он невольно клацнул зубами, нечаянно прикусив себе язык, и еле слышно застонал... Когда я испуганно отскочил в сторону и обернулся, у него на губе была кровь, а в глазах - странная смесь боли и удовольствия. Именно тогда мне в первый раз захотелось его поцеловать.       Не ту девчонку, за которой я подглядывал, не кого-то другого, а именно его, Даньку. Я тогда с ужасом понял, что мне нужен именно он, а не кто-то ещё. Что я сам хочу прижиматься к нему, чтобы он меня обнимал и целовал... как девчонку. Но я же – парень!       – Не делай так больше, пожалуйста! – тихо взмолился я. И Данька с неохотой молча кивнул, не рискуя ворочать прикушенным языком. Но с этого момента я делал всё, чтобы тронуть его или лишний раз прикоснуться, замирая от наслаждения и стыда. Чувство того, что его кожа и пальцы стали как будто моим продолжением, не покидало меня даже тогда, когда я мылся в душе или засыпал в своей постели. Он стал мне сниться чуть ли не каждую ночь, и я уже иногда не мог разобрать, где явь и мы вместе гуляем, болтаем и дурачимся, а где сон, где мы делаем то же самое... и всякое другое.       Но только через недели две после того случая с раздевалкой я понял, насколько крепко вляпался. Мы шли вечером в полусумраке по домам с тренировки и пили из горлышка лимонад, по очереди передавая друг дружке бутылку.       – Коська, погоди, я отойду на минутку, – вдруг бросил Данька и ломанулся в кусты. Я допил последние капли и выкинул опустевшую бутылку в урну. А потом шагнул в кусты вслед за ним и встал рядом, расстёгивая ширинку.       – Я тоже хочу, – сообщил ему я и невольно скосил глаза вниз. Опа, у него был такой огромный, куда больше обычного, что у меня даже проснулась чисто мальчишеская зависть и удивленное желание просто потрогать и убедиться, что глаза меня не обманывают. Но я не решался этого сделать, будто боялся, что мне понравится трогать его.       – Какой у тебя забавный, – услышал я невнятный Данькин голос и поднял глаза. Он как будто снова прикусил язык и смотрел на меня огромными тёмными зрачками.       – Обрезанный, – пожал я плечами, не переставая журчать. – Я же еврей.       И уставился снова на то, как он быстро стряхивает последние капли и торопливо застёгивает штаны. Будто застеснялся меня куда больше, чем обычный парень другого мальчишку... Я криво усмехнулся, чувствуя, как у меня от возбуждения твердеет мой маленький кончик, когда он небрежно пробормотал:       – Дурацкая традиция.       – Что поделаешь, – вздохнул я, застёгивая ширинку. – Я такой, какой есть! Не нравится – ищи себе другого... приятеля.       Данька вдруг взял меня за плечи и развернул лицом к себе.       – Ты такой, как мне нужно, – просто ответил он, и я заулыбался, зажмурившись. Мне казалось, что было бы здорово, если бы он сам меня поцеловал... прямо сейчас. Но вместо этого он шлёпнул меня по попе и заявил:       – Пошли скорей, нам ещё уроки делать!       Мы и правда, всё делали вместе с той осени: и уроки, и ужин, и приборку - то у меня, то у него. И нам обоим хватало друг друга так, что казалось, что больше не нужен никто. Мы нарочно ходили вдвоём пешком с тренировки через полгорода и одновременно тыкали пальцами, стараясь удивить друг друга:       – Вот это кот! Прямо как тигр, только домашний! – смеялся Даня. – Такой же рыжий, как ты, – и я охотно растопыривал пальцы, дурашливо рычал и мяукал. С тех пор он то и дело называл меня «Котей» или «Котом».       – Смотри, какой лист! – удивлялся я, и Данька охотно подтверждал: да, очень красивый: красный, жёлтый, зелёный – как светофор!       – Слышишь, как дождь шуршит по окну? – спрашивал он, и мы оба прилипали ушами к стеклу, прикрыв глаза, будто слушая дыханье друг друга. Мне даже казалось иногда, будто он опять обнимает меня, как у раздевалки. А может, так и было, я не помню.       В начале зимы Даня молча запрокидывал голову и слизывал языком первые снежинки, а я повторял за ним – но не как обезьянка, а потому что мне самому этого так же хотелось. Это вкусно, попробуйте сами.       Мы оба носились по свежевыпавшему снегу босиком, дурачась и хохоча, пока не начинало сводить ступни и покалывать изнутри пальцы... Ну, нам обоим это нравилось, а что? Да, со стороны мы выглядели, как придурки. И наплевать.       Но самой большой нашей любовью был, конечно, цирк. Его запах, который ни с чем не перепутаешь, доносился ещё на ступеньках из высоких дверей фойе – и мы оба шумно втягивали его носами, переглядываясь раскрасневшийся от удовольствия лицами с блестящими смеющимися глазами. Пыль, пот, опилки, животные и щепотка талька – вот чем пахнет настоящий манеж! А не розами и коньяком.       Сразу в фойе, где с одной стороны в стене зияли окошки кассы, а с другой расположился широким прилавком большой гардероб, глаза постепенно начинали привыкать к приглушённому свету. В неярких струях освещения, льющихся с потолка, стоящие в огромных кадках огромные тенелюбивые фикусы и монстеры казались таинственным тропическим лесом, раскинувшимся по углам. В этих джунглях всё время терялись и находились дети, как маленькие лемуры, с огромными от удивления распахнутыми глазами и жадными ручонками, изнывающими от желания всё пощупать и потеребить.       В центральной арке свода фойе висела огромная люстра, переливающаяся льдинками хрусталя, по бокам – бутафорские клетки с чучелами попугаев. Они были как настоящие, с яркими стеклянными глазами, в которых застыло насмешливо-леденящее выражение: ну, смотри на меня, мол, пока можешь, раз ещё живой! Дети, как зачарованные, разглядывали их оперенье, задрав головы верх, а потом судорожно сглатывали и отводили взгляд. Было в глазах этих чучел что-то жуткое и прекрасное, что смотреть на них долго было просто невыносимо.       В этом весь цирк, правда. Удивительно-прекрасный до восторга и до замирания сердца тревожно-ужасный. Волшебно-лёгкий и чудовищно-мрачный, как темнота в партере вокруг манежа, залитого яркими лучами софитов. И всё это – ловкость рук, никакого обмана. В цирк приходят затем, чтобы увидеть вживую настоящие чудеса.       А мы с Данькой мечтали стать теми, кто эти чудеса делает. Отработав до седьмого пота каждое движение, гимнаст с естественной грацией перелетает с трапеции прямо в руки своего напарника, который ловит его, точно рыбку на крючок, не давая упасть и разбиться. И каждый раз весь зал замирает от страха и выдыхает разом, как один человек.       Ничто так не объединяет людей, как цирк. Всё смотрят, не отрываясь, на фокусника на манеже, который выкидывает из пустого цилиндра метр за метром связанные шёлковые платки, выпускает целую стаю белых голубей или достаёт потешного кролика с розовым бантом. Все эти фокусы видели тысячу раз, но ощущение чуда, всё равно, остаётся.       Жонглёры с булавами, мечущие их над головой и перекидывающие друг другу. Ковёрные (забудьте про слово «клоун», оно для афиш), веселящие до упаду и колик в животе от хохота. Дрессировщики («укротители» нынче не в моде) со своим ручными тиграми и медведями, которые время от времени напоминают зрителям рыком, что они, вообще-то, звери, а не плюшевые игрушки. Наездники и акробаты гарцующие на лошадях так, будто они стоят на табуретке, читая стишок, а не несутся на взмыленном скачущем крупе...       Раньше были ещё борцы-удальцы и отвратительные уродцы. Силачи-усачи и полубезумные бабки-гадалки. Экзотические пляски дикарей и фантастические твари, чучела, сшитые из всяких кусков разных зверей…  Но теперь цирк перестал быть балаганом и стал искусством, и всего низкого и пошлого в нём больше нет.       А есть мы с Даней, совершенно непохожие внешне и чуть ли не одинаковые изнутри. Это ли не чудо, что мы встретились здесь, на манеже? В любом другом месте мы бы мимо друг друга прошли, даже не глянув в глаза.       «Мы с ним будто созданы друг для друга, как две половинки!» – думал я, заглядывая ему в лицо, когда он ловил меня, вися вниз головой на трапеции, зацепившись под коленями и откинувшись вниз головой. Ни разу не промахнулся, не уронил – не то, что другие, настоящие цирковые, не раз выпускавшие мои руки из своих, «теряя» меня.       Пока Ефим Аронович не заметил это и не отчитал обоих моих ловиторов, как нашкодивших котят.       – Вы что, совсем без мозгов? – грозно осведомился он. – А если он разобьётся насмерть? Хватит с меня и одной могилы Константина!  Ещё раз это повторится, я откажусь от вас, брошу всё и уйду! Цирк – это одна семья, здесь нет своих и чужих, всем ясно?       И тогда Данечка отчаянно выкрикнул:       – Можно, я буду в паре с Костей?       Ефим Аронович хрюкнул и бросил:       – Нужно!       Потом Олесь и Осип с завистью смотрели на то, как мы с Данькой упорно отрабатываем свой номер, и сердито переглядывались между собой. Ефим Аронович нарочно поставил их тоже в пару, и они чуть ли не до драки спорили каждый раз, кому быть первым, а кому вторым.       И в один прекрасный день они подошли к нам оба и извинились. Даниил сидел на краю манежа, растянув ноги в шпагат, а я – спиной к спине, изо всех сил стараясь достать его пятки. У меня даже это почти получалось.       – Прости, Котька, – виновато выговорил Олесь. – Ты молодец. И Даня тоже. Вы оба.       – Не злитесь, парни, – попросил Оська. – Мы больше шутить так не будем.       Данечка усмехнулся и молча кивнул. А я насупился, моргая от пота, заливавшего глаза, и буркнул:       – Не мешайте работать.       Правда, однажды я сам не рассчитал. И свалился Даньке на голову, в прямом смысле... Но он всех равно поймал меня в охапку и удержал, хоть и взвыл от боли. Вот ведь счастье ему привалило! Целых пятьдесят килограмм. Прямо по яйцам лбом, ведь не промахнулся же!       – Всю жизнь об этом мечтал, – сердито процедил Даниил, скидывая с себя одежду в предбаннике душевой и потирая пах. – И вот, наконец, дождался!       Я виновато погладил его сзади по голой спине:       – Прости. Очень больно?       Он замер, словно прислушиваясь, а потом разогнулся и обернулся.       – Терпимо! – вдруг улыбнулся он. – Забудь! Мне с тобой просто повезло.       Я замер перед ним, голый и потный, с раззявленным ртом:       – Ты что, уже мысли мои читаешь? А ну, прекрати немедленно!       Он захохотал и хлопнул меня по плечу, отчего я чихнул – в нос попало облачко талька с его ладони:       – Рыжий, да у тебя на лице всё написано!       «Рыжим» меня в лицо можно называть только ему одному. Ему, вообще, можно всё или почти всё: мыть меня, делать массаж, раздевать, кормить, щекотать, давать по шее, обнимать, хвалить и ругать… А ещё – тыкать носом в ошибки, спрашивать за дурь и напоминать о забытом. Здорово я устроился, ага.       Ему нельзя только было целовать меня и лезть ко мне в штаны. И то, лишь потому что Данечка сам себе не позволял ничего такого. Боялся, что не сможет остановиться вовремя? Или того, что я сам его не остановлю?       Я знал, что потом пожалею тысячу раз. Что не было, нет и не может быть для меня никого лучше Даньки. Он был для меня всем: другом, братом, напарником и товарищем по учёбе. Чего мне ещë? Это и так перебор, думал я. И, хотя я уже начинал понимать, что мне нравятся парни – то один, то другой вызывал во мне смутное чувство томления и мимолётные фантазии перед сном – всё равно, я упрямо отказывался даже представить себя с Даней... Почему?       Потому что боялся его потерять. Вот дурак. Он же был моим. Весь, без остатка.