6.

      Той зимой я решил завести себе девочку, сам не зная, с чего, почему и зачем. Просто так, чтобы было? Или чтобы «как у всех?» Не знаю, я был тогда ещё тот безголовый придурок, которого пока жареный петух в задницу не клюнет, не почешется.       Викуся была не из самых завидных красавиц, которых уже в нашем классе давно «разобрали». В сущности, только мы с ней и Даниил оставались одни, сами по себе. А все остальные давно, рассчитавшись на «первый-второй», разбежались по парам. И хотя эта кадриль то и дело сходилась и расходилась, меняясь друг с дружкой своими «кавалерами» и «королевами», нас троих эти рокировки никак не касались.       Со мной просто связываться никто не хотел: всему виной была моя репутация психа и хулигана. Приличные девочки шарахались от меня, как от огня, а умницы брезговали неуравновешенным чудиком и шалопаем. Даже дурам набитым было ясно, что ни к чему хорошему это не приведёт, так что лучше от этого рыжего обормота держаться подальше.       Даня, в отличие от меня, был уравновешен, но нелюдим. Он избегал и конфликтов, и панибратства. В классе он тихо занял место среди других и не высовывал носа. Дружил и водился только со мной, а ко всем остальным относился ровно, удерживая на расстоянии вытянутой руки. Нет, он со всеми здоровался и даже улыбался, но на любые предложения других ребят пойти куда-нибудь просто молча качал головой.       В конце концов, все от него отстали, даже девчонки. Насильно ведь мил не будешь, как ни крути. Тем более, что Даня охотно участвовал во всех командных играх и на футболе стоял на воротах не хуже других. А ещё у него всегда водились чистые тетрадки и запасная ручка, которые он без стеснения предлагал любому, кто их позабыл.       А Викуся была из тех, что себе на уме, и моё реноме нисколько её не смущало. Она была невысокой и своеобразной: длинное личико с коротеньким острым носом, тонкие бровки и маленькие круглые глазки, капризные губки над острым подбородком, а всё остальное – щёчки с ямочками. И фигурка, как у гусыни: широкая попочка, короткие ноги и длинная шейка. Но как только я полушутя проявил к ней интерес, она сразу вцепилась в меня мёртвой хваткой.       Всё началось со сбора металлолома. Было такое развлечение для школьников всех возрастов: тащить, что ни попадя, хоть ржавое, хоть гнилое, лишь бы металлическое, с ближайшей помойки и складывать горкой на школьном дворе. Потом проводилось взвешивание и учёт, кто больше. Классы соревновались между собой, и считалось, что этим мы помогаем стране в утилизации мусора и использовании вторичных ресурсов. Мол, из этого снова выплавят сталь и чугун, из которого сделают всякие нужные вещи, а может быть, даже комические ракеты.       Девочкам разрешалось не пачкаться, а нести из дома макулатуру: то есть всякие старые книжки, журналы, газеты, тетради и просто бумажный хлам. Всё это складывали ровными стопками и перевязывали бечёвкой, как будто подарки. И они тоже принимались по счету на вес и учитывались, как достижения в общем почине. Мол, столько-то килограмм макулатуры спасёт одно дерево от порубки и переработки в бумагу.       А я, вредный мальчишка, проследил путь грузовика, вывозящего всю эту груду мусора, до свалки – и не преминул огласить результаты своего расследования публично.       – Я не буду участвовать в вашей дурацкой игре, – заявил я завучу, ответственному за эти мероприятия, прямо в лицо при всём честном народе. – Никакие ракеты для космоса из этого делать не будут, и даже ни одно дерево это не спасёт! Всё сгниёт на помойке, как и положено мусору и отходам. Можете сами пойти и проверить, если хотите.       С неба как раз сыпал мелкий снежок, как крупа, а наезженная грузовиком колея разрезала наискосок школьный двор, мешая белый снег с чёрной грязью, как следы преступления. Ребята и девчата, одетые не по погоде, дышали на озябшие покрасневшие руки и с насмешливым любопытством или досадой смотрели на меня: ну вот, опять этот рыжий лезет в бутылку! Неймётся ему опять.       Ко всем своим недостаткам, я ещё был и правдоруб, и максималист, и борец за справедливость. И все это знали. А я гордо встал в позу памятника самому себе, попирая ногой металлолом и макулатуру на глазах офигевших товарищей по учёбе и раздражённых учителей.       – Ну ты и гад, Константин! – в сердцах бросил завуч-физрук и скорбным голосом поинтересовался у всех присутствующих, кто думает так же, как Арестович.       И тут самая тихая девочка из нашего класса, скромная и почти незаметная Вика Витко, вдруг шагнула вперёд и потянула к себе пачку макулатуры, перевязанную синей ленточкой, отряхивая её от снега.       – Это прабабушкины фотоальбомы, – негромко объяснила она. – Им сто лет в обед, никто уже и не помнит, чьи это фотки… Но пусть они лучше на антресолях лежат, чем сгниют на свалке!       И встала рядом со мной. Я заулыбался и с видом победителя огляделся вокруг. Даня вздохнул, глянул исподлобья на завуча и вытащил из кучи металлолома треногу с обшарпанным чёрным ящичком. Счистил с него снег и недовольно хмыкнул.       – Этот дедушкин фотоаппарат, ещё трофейный, – хмуро заявил он. – Он, конечно, поломанный и нафиг никому не нужен. Но на помойку выбрасывать жалко.       – Мать вашу! – сипло крякнул завуч, глядя, как другие ребята по одному стали с обиженными лицами разбирать обратно свои вещи. – Ар-рестович, к дир-ректор-ру! – прорычал он, со злостью глядя на меня, как на врага народа.       И тут тихая девочка Викуся выдала. Приосанилась, взяла меня за руку и громко возмутилась:       – А почему он один? Я тоже хочу!       Все вокруг засмеялись, глядя на нас, а я покраснел до корней волос: меня ещё никогда так не трогали никакие девчонки! И не скажу, что мне это было неприятно или противно. Неожиданно – это да… Даже если бы она меня взяла за яйца, я бы не так удивился. Но мы так и пошли «на ковёр» к начальству, взявшись за ручки и ловя любопытно-насмешливые взгляды со стороны. Данечку с нами попросту не пустили, как он ни рвался.       Директриса нас размазала, как мел по доске. Мы, оказывается, по глупости сорвали ответственное мероприятие. Мы вмешались в важный воспитательный процесс, который призван приучить детей и подростков к труду. А главное – опозорили родную школу перед другими, потому что теперь она проиграет в соревновании и потеряет очки.       – Я вас вижу насквозь! – убеждённо твердила она. – И знаю всех и каждого, как облупленных! Это моя работа! Вы неплохие ребята, просто всё не так поняли! Сбились с верного курса, можно сказать.       – Но ведь это враньё! – не сдавался я. – Как можно на лжи научиться чему-то хорошему? Разве получится выйти к правде кривым путём?       Директриса поморщилась, но заявила, указывая пальцем вверх:       – Это не твоего ума дело, Арестович! Если сверху прикажут, будем хоть собачье дерьмо с газонов на удобрения собирать!       Я усмехнулся и замотал головой:       – Без меня! Я это точно делать не буду! На это есть дворник, не отбирать же у него работу! Или вы хотите, чтобы он без дела сидел и голодал?       У директрисы пошло пятнами лицо, и она заорала: «Вон!»       И крикнула вслед, когда мы уже вышли из кабинета в коридор, полный ребят и учителей:       – И без матери не возвращайся!       Я побледнел и покачнулся, как будто меня ударили под дых. Викуся сжала мою ладошку и громко проговорила:       – Мама Костика скончалась первого сентября.       И тогда я вдруг заплакал и заорал:       – Всё вы врёте! Ничего вы не знаете! Всё вы врёте! Вам на всё наплевать, кроме ваших очков!       Я повторял это раз за разом, пока не сорвал голос и не замолчал, уткнувшись Даньке в плечо. А Викуся стояла рядом и гладила меня по руке, заглядывая в глаза и повторяя:       – Тише, Костик, хватит уже, успокойся…       Когда я вытер глаза, в коридоре, кроме нас троих, не осталось ни одной живой души. Все разбежались и попрятались, как от бомбёжки. И лишь директриса выдержала лицо и равнодушно потребовала:       – Завтра утром я жду твоего отца.       Я сипло хмыкнул и, вывернувшись, побежал на выход. А Викуся с Данькой просто пошли за мной. У самого дома я молча пожал Дане руку, а Вику чмокнул в щёку. Я не мог ничего сказать и не знал, как ещё выразить свою благодарность. Странно, но меня самого тряхнуло от этого поцелуя, как от удара током.       Даниил только рот раззявил и затряс головой. Он точно не верил тому, что видел своими глазами.