8.

      Чем больше делаешь для кого-то, тем сильнее он тебе дорог. Это я понял сам, когда мой братик Данечка заболел.  Днём, на физкультуре, мы играли в зале в баскетбол, и он вроде как в прыжке потянул себе мышцы на животе. А после школы, на тренировке и вовсе постоянно морщился от боли в боку и отшучивался, что это я виноват – слишком вкусно готовлю, и поэтому он так обожрался, что того и гляди, живот лопнет.       К вечеру у него поднялась температура, и он уехал по «скорой», сразу на стол. Аппендицит в острой форме, как и следовало полагать. Ему повезло, что хирург оказался на месте.       А мои кулинарные изыски оказались совсем не при чём. И зря я себя всю ночь казнил за селёдку «под шубой» и рис с лисичками в сметанном соусе! С утра я оборвал все телефоны, но узнал, что «состояние пациента стабильное, угрозы для жизни нет» – и даже отсидел в школе уроки и попёрся на тренировку. Но никакой кусок мне в горло не лез.       Вообще-то, у гимнастов – диета, почище, чем у космонавтов. Овощи, соки и мясо или рыба. Ничего мучного или сладкого, лимонад и мороженое – только понюхать, но даже не сметь облизываться! Сардельки и колбасы, пельмени и прочая нечисть варёная – нафиг! И так каждый грамм собственного веса на строгом счету.       Это не гонка за стройной фигурой или здоровьем, хотя без того и другого гимнасту совсем никуда. Это просто техническая необходимость: чем ты легче, тем тебе проще и на шпагате, и в прыжке, и в любой акробатике. Только мышцы и кости, и желательно бы – мозги, но ничего лишнего. Во-первых, это красиво, во-вторых, полезно, а в-третьих – удобно. Да-да, это удобно тебе самому: чем больше масса, тем труднее ей управлять и больнее падать.       Я за полгода занятий вытянулся на два сантиметра и похудел на пять килограмм. Ежедневные тренировки по четыре часа, правильное питание и… да, почти постоянное состояние лёгкого возбуждения. А как без этого в пятнадцать лет?       Ни один мальчик никогда никому не расскажет, что ему в голову приходит по несколько раз на дню. Без особых причин и поводов, просто лезут всякие мысли на ровном месте… Кое-кто даже сам себе признаваться в этом не хочет, например, как я старался ни о чём таком даже не думать. Но не получалось. Это был какой-то сумасшедший гон, как у оленей или котов по весне: всё время хотелось. Не знаю, как с этим справлялись другие, а я – подручными средствами, так сказать.       Нет, обострение это длилось недолго, буквально – считанные недели. Но так совпало по времени, что у папы была депрессия, Данька лежал в больнице, а моя девочка начала закатывать мне истерики и скандалы.       – Ты так и будешь бегать к своему дружку каждый день? – вопрошала она.       – Думаешь, без тебя там за ним не присмотрят? – ехидно интересовалась она.       – Когда ты познакомишь меня, наконец, со своим папой? – спрашивала она чуть не сердито.       – Я обещала дома, что ты сегодня придёшь к нам на ужин, – безапелляционно заявляла она, ни о чём меня не предупредив. – Ты что, хочешь меня выставить дурой и вруньей?       – Раньше ты мог пропустить тренировку ради меня! – с досадой и злостью напоминала она чуть ли не ежедневно.       И как я ни старался всё успевать и крутиться белкой в колесе, у меня это плохо получалось. За невыполненную «домашку» ставили «двойку», а за сделанную – ничего, будто так и надо. За обед и завтрак дома я раньше не получал ничего, кроме небрежного кивка, а теперь отцу всё не нравилось: то пересолено, то не прожарено, то невкусно. И приборку дома, и стирку никто не отменял, а ещё надо было погладить бельё и рубашки.       На тренировки я ходил, как на службу в храм: мне казалось, что если я пропущу хоть одну, то нас с Даней сразу выгонят взашей под благовидным предлогом к кузькиной матери. И не посмотрят на то, что мой «медвежонок» в больнице, а мне не разорваться на двадцать розовых поросят! К самому Даньке я бегал по семь раз в неделю, с того же дня, как ему разрешили вставать и принимать посетителей, таскал ему фрукты, книжки и домашние задания, разъясняя, что рассказывали на уроках.       Когда я его в первый раз увидел, слегка зеленоватым, обессиленным и сильно напуганным, но живым, у меня словно пелена с глаз упала, и я всё понял. Про себя, про него, про всю эту чёртову жизнь. Что она только кажется в детстве длинной и полной счастья, как вечный праздник. Что пока у тебя нигде ничего не болит, за тебя всё решают и водят везде за ручку, покупая игрушки и балуя вкусняшками – она, без спора, прекрасна.       Но это ненадолго. Очень скоро начинаешь биться об стенки лбом, натирать мозоли, отдавливать пальцы, сажать занозы. Прилипать языком к железным качелям в мороз и обжигать горло горячим чаем. Содранные коленки, выпавший зуб, вывихнутые плечи, фингал под глазом и разбитый нос или губа – мелочь, но не очень приятно. Оказывается, у тебя есть тело, и оно может болеть. Гриппом, ангиной, свинкой, корью и всем остальным.       Только когда ты сидишь на постели, замотанный в плед, с чашкой горячего чая с мёдом или малиной, кажется, что всё пройдёт без следа – и снова можно будет бегать, прыгать, скакать и беситься, забыв обо всём. И лишь потом, столкнувшись лицом к лицу с тем, кто мог утонуть, свернуть себе шею или сдохнуть от столбняка или заражения крови, вдруг понимаешь, насколько хрупкая штука – жизнь. Что если ты дожил до своих пятнадцати лет – тебе повезло, пронесло, промазало и не убило.       Что твоё собственное или даже чужое тело – это не просто имущество, как рубашка или штаны, и не только инструмент, как ножик или отвёртка. Что оно живое, настоящее, собранное из всяких разных частей – как будильник из шестерёнок, где каждая деталь должна быть на своём месте, и нет ничего ни лишнего, ни того, что можно к нему прикрутить. Нет, оно не ходит само собой, его надо заводить – кормить, поить, укладывать спать, тренировать и учить всякому-разному, чтобы оно не сломалось. И прислушиваться к тому, что оно трезвонит: не только «пить хочется» или «пора на горшок», но и «что-то спину тянет» и «где-то в пузе свербит».       А иначе оно возьмёт и помрёт, и то, что ты считаешь «собой», кончится вместе с ним. Со всеми желаниями, болями и удовольствиями. Потому что они, оказывается, не твои, а его – это ему, телу, надо тёплую одежду, вкусную еду и мягкую кровать. Это его надо холить, беречь и растить. У тебя, на самом деле, есть только твоё самомнение и любопытство. Всё остальное – радость, боль, обида, ревность, зависть, гордость, гнев и жалость – это только через него, с его помощью и участием. Это просто реакция тела на то, что происходит вокруг. И не только с тобой, а со всеми другими.       Когда я это понял, у меня точно какой-то кирпичик лёг на своё место и сложился узор. Что-то щёлкнуло внутри, как язычок замка, выпуская наружу.       – Как здорово, что ты живой, – сказал я Дане, и он меня понял. Услышал всё то, что я этим хотел сказать.       – Мне тоже нравится, – слегка смущённо ответил он. И мы оба захохотали, как сумасшедшие. Но нет, мы не свихнулись, а наоборот: кое-что поняли сами про себя и друг о друге.       – Как твой отец? – первым делом поинтересовался Даня.       – Спасибо, хреново, – ответил я честно. – Грустит и скучает по маме, а так ничего. Мы уже привыкли без неё обходиться.       Даниил осторожно кивнул и посмотрел на меня с удивлением, будто видел в первый раз. И дёрнул щекой, неловко повернувшись. Я обмер от страха, увидев его глаза. Он, как старый дед, уже свыкся с болью и ждал её снова. Я сам чуть не заорал, ощутив его боль.       – Только попробуй ещё раз меня так напугать! – погрозил я ему кулаком. – Если надумаешь вдруг опять помереть, прямо так и скажи. Я тебя сам убью, чтобы долго не мучился.       Данька ошарашенно раззявил рот и покрутил головой.       – В цирке-то бываешь? – зашёл он с другой стороны.       – Ага, – ответил я. – Каждый день. Только без тебя это без толку! Всё идёт к тому, что наш с тобой номер снимут с программы. Так что, давай, поправляйся. Я без тебя не могу. Он усмехнулся и твёрдо пообещал, что постарается побыстрее со всем этим справиться. И сухо осведомился, как дела на любовном фронте.       – Не знаю, – пожал я плечами, как будто мне было на это плевать. – Некогда мне всякими глупостями заниматься.       Он проглотил то ли смешок, то ли удивление, и опустил глаза. Я тронул его за руку…  Нет, сжал его ладонь чуть не до боли. И наконец, спросил то, что давно хотел:       – Как ты себя чувствуешь?       Он мог бы соврать: «нормально». Или сообщить: «получше, чем вчера». Или просто сказать: «спасибо». Мол, я рад, что тебе не всё равно, что ты думаешь обо мне, переживаешь и заботишься, и я тебе за это благодарен.       Но зачем? Он и так видел, что я это знаю. Может быть, я переборщил со своим крепким рукопожатием? Но я просто хотел ему объяснить, насколько он мне дорог, правда! Я не успел придумать, как ему это всё объяснить по-другому. Без боли, без стыда, без стеснения, без двусмысленных шуточек и обид.       Даня усмехнулся, стараясь не поморщиться, и просто ответил:       – Теперь чувствую.       А я с облегчением выдохнул, глядя ему в глаза. И крепко-накрепко пообещал себе, что буду сначала думать, что дальше делать, а потом уже воротить, что получится.       Думаете, мне это хоть как-нибудь помогло? Да фиг там!