9.

      Знаете, когда мальчик растёт? Когда ему что-то мешает просто нестись вперёд, не разбирая дороги. Когда он вынужден остановиться и вытянуть шею, заглядывая поверх того, что перегородило ему путь: а что там дальше? Ага, теперь понятно, зачем это здесь лежит! Так, что же делать: обойти или перепрыгнуть?       Мне приходилось расти очень быстро, как в сказке. К тому моменту, как Даньку выписали с больничной койки, у меня уже от всего просто уши пухли и язык на плече висел.       В школе на меня насели в первый же день со всех сторон, всполошившись, что же такое с Данечкой. И не нужна ли какая-нибудь помощь.       – Что случилось? С чем его положили? – теребили меня Варя и Таня, сёстры-двойняшки и заклятые подруги, разлучавшиеся только затем, чтобы отбить одна у другой парня или сделать вид, что они не вместе затеяли очередную интрижку.       – Аппендицит, – отвечал я. Всё равно, не отстанут, пока не узнают.       – У него была операция? – прозорливо спрашивала Марина Антуневич, первая «королева» класса, по прозвищу «Мария-Антуанетта». Я пожалел в очередной раз, что не ту дуру отправили на гильотину, и подтвердил:       – Да, была. И прошла удачно, несмотря на то что была очень долгой.       – Он, наверно, много крови потерял! – томно вздыхала Снежанна, закатывая глаза. Её мама была врачом. Самым странным, о котором я только слышал: подолог, то есть – специалист по болезням ступней ног. Одна-единственная на весь город, к ней даже со всей области ездили на приём. Надеюсь, что пациентов ей хватало, чтобы не скучать так, как приходилось еë дочери в школе.       – Может быть, надо сдать кровь? – тут же подхватила наша активистка Леночка. – Какая у него группа, Костя, ты, случайно, не знаешь?       Я терпеливо отвечал:       – Случайно, знаю: четвёртая отрицательная, – потому что первое, что делали, зачисляя на цирковой кружок – это гнали по всем врачам, проверяя здоровье. И брали развёрнутый анализ крови, на всякий случай.       – Мальчики! – хлопала в ладоши Леночка. – У кого четвёртая отрицательная?       Все пожимали плечами: ни у кого. Я со вздохом показал два пальца: у меня была вторая. Дане опять с нами всеми не повезло.       – У меня, – неохотно призналась моя Викуся. – Но нельзя же переливать мальчику кровь девочки!        Все уставились на неё.       – Это неправильно, – покраснев, сообщила она. – Я бы вот не хотела, чтобы в меня влили кровь чужого мужчины.       Кое-кто из пацанов глупо заржал, а другие переглянулись и отвели глаза: ну ты даёшь, Вика! А наша староста, Верочка, хмыкнула и протокольным тоном заявила:       – Мы должны организовать дежурство! Будем ходить к нему по очереди, по списку, а не всем классом! Кто за? Кто против?       И тут я взбесился:       – Я против, я! – и, вскочив со своего места, принялся собираться домой. В конце концов, уроки закончились, а это импровизированное общественное собрание обойдётся и без меня! – Я и так к нему каждый день хожу! И буду ходить, потому что он мой лучший друг! А вы, как не замечали Даню с начала года, так и не лезьте! Нечего тут устраивать из больницы соревнования, кто больше пожалел или апельсинов принёс!       Верочка тут же обиженно надула губки, а ребята хором загомонили:       – Да ладно, Костик, мы же просто так…       – От чистого сердца, ты не думай…       – Мы просто помочь тебе хотели…       Я вышел с расстёгнутым портфелем под мышкой на середину класса к доске и громко сказал:       – Спасибо, ребята, но не надо! Я сам справлюсь, не переживайте! Для Даньки сейчас самое главное – это покой. Так доктор сказал.       И вышел вон, пока у меня снова не запылали уши. Про доктора я приврал, ничего он мне не говорил. Я его даже не видел, и к Даниилу ещё никого не пускали. Но, сбегая по лестнице в раздевалку, я сердито шипел, как рассерженный кот:       – Устроили тут из больницы какой-то цирк с конями!       А на кружке я виновато известил Ефима Ароновича, что мой напарник в больнице с аппендицитом. Он задумчиво глянул на меня и молча кивнул на трапецию: мол, всё равно, иди, работай! А после тренировки медленно хлопнул три раза в ладоши, и все замерли, испуганно уставившись на него.       – Беда, – тяжело проговорил Ефим Аронович. – Наш Данька попал в больницу. Костя будет к нему ходить, как только разрешат. Кто хочет помочь, спрашивайте у него, что надо.       И отпустил всех молча одним мановением руки. Цирковые сразу обступили меня со всех сторон и положили мне руки на плечи.       – Держись, Котька, – сказал Олесь.       – Мы с тобой, – эхом отозвался Ося.       – Как он там? – спросила Машка.       – Помощь нужна? – пробасил Микита.       Коля молча заглянул мне в глаза и кивнул, отчего у меня навернулись слёзы. А Наська обхватила меня за талию и прижалась к животу головой, не говоря ни слова.       И тут самая маленькая и капризная девочка Луша сорвала со своего плеча пришпиленную к её трико бабочку – символ её номера и талисман – и с серьёзным выражением лица протянула мне:       – На, – сказала она. – Передай ему. Пусть поправляется поскорее, а то у меня горит номер!       Все засмеялись, а Машка потрепала малышку по голове.       – Ты, Лушка, лучше всех! – с доброй улыбкой похвалила она. А маленькая девчонка лукаво заулыбалась, показав щербатый ротик с только что выпавшим зубиком, и охотно подтвердила: «А то!»       – Спасибо, ребята, вы все – лучшие! – с чувством поблагодарил я. А Коля спокойно ответил за всех:       – Конечно, Котька. Мы же одна семья. Так Даньке и передай.       Что я на следующий день и сделал. Сказать, что он офигел – это ничего не сказать. Он с перепугу даже сразу пошёл на поправку. По крайней мере, его лечащий врач уже через пару дней недоверчиво крутил головой и недоумённо повторял, что если бы не он сам делал Даниилу Давыдову операцию, то выписал бы его к такой-то матери прямо сегодня, не глядя. Потому что не верит в чудеса и в то, что швы так быстро могут срастись и зарубцеваться. Это, мол, не по науке, так не бывает!       А Данька только улыбался и подмигивал мне. Его, всё равно, продержали в больнице столько, сколько положено. Но бабочку Луше он всё-таки успел вернуть даже раньше, чем нужно… Всего через пару недель. Но за это время столько всего случилось!       У нас с Викусей закончился конфетно-букетный период, и продолжать закрывать глаза на то, что она дура и эгоистка, я больше не мог. Когда она в один прекрасный день поставила меня перед выбором: «или я, или все твои цирки и Даньки!» – я зажмурился и ляпнул:       – Ладно, как хочешь. Всего этого больше, и я это больше люблю.       – Ты грëбаная истеричка! – взвизгнула она. – Тряпка, слабак! Ты и на парня нормального-то не похож!       Я вздохнул и молча развëл руками: ты сама такого выбрала! Тебя же никто не заставлял со мною ходить... По-моему, ей очень хотелось меня ударить – и я даже приготовился получить от неë пощëчину. Девчонки меня уже целовали, но ещë не били ни разу. А пацаны били, но не це... Рыжий, о чëм ты думаешь? Идиот!       Но Викуся вдруг заревела и стала меня обвинять во всех смертных грехах: в том, что никогда не была мне нужна, что я о ней никогда и не думал и только дурил ей голову. Что это подло, мерзко и не по-мужски – заводить себе девочку, словно щенка, наигравшись с которым, можно выкинуть на улицу или прогнать прочь…       – Иди, хоть целуйся со своим Данечкой! – со злой издёвкой бросила она. – Может, ты педик, Костя?       Я усмехнулся и просто пожал плечами. Может и педик, а может, и нет, всё равно – теперь я с тобою точно гулять не буду. Прости, дорогая, иди-ка ты, солнышко, лесом!       – Извини, если что не так, – сказал я, развернулся и пошёл домой, где моего отца сегодня кормила Данькина мама. Мы столкнулись с ней нос к носу в последний день перед его выпиской, и она, глянув на меня, ужаснулась и запричитала:       – Костя, это ты? Что с тобой? На тебе лица нет!       Я попытался вежливо улыбнуться, но у меня это плохо, наверное, получилось.       – Устал немножко, – честно признался я. – Но вы не волнуйтесь, Анна Никитична, скоро всё будет в порядке. Даню выпишут, папа придёт в себя, я исправлю все «двойки» и даже сделаю номер, как надо!       Она подозрительно уставилась на меня и спросила, как моя девушка. Я закатил глаза – неужто Данька и это ей рассказал, вот зараза! – и пожал плечами:       – Не знаю, – вынужден был ответить я. – У меня на неё просто времени не хватает.       Тогда она и предложила взять на себя честь моих забот. Хотя бы то, что может – например…       – Я же повар, и мне приготовить обед и ужин не составит совсем никакого труда, – неуверенно предложила она. – А вы с Даниилом займётесь уроками в это время. Ему будет нужна твоя помощь, чтобы догнать то, что он пропустил.       Я вымученно улыбнулся, снял с шеи ключ на верёвочке и вручил ей:       – Спасибо, Анна Никитична! Что бы я без вас делал…       Она кивнула, взяла ключ, покрутила его в руках и неловко осведомилась:       – Может, сначала спросим у твоего отца?       Я только махнул рукой:       – Спрошу, конечно, но он, думаю, будет не против! Мы только и делаем с ним, что ссоримся из-за всего. Из-за моих отметок, из-за того, что дома не прибрано и ничего не готово, вещи плохо постираны и не поглажены толком…А я пропадаю невесть, где целыми днями!       Я оборвал себя, покраснев: не хватало ещё, чтобы Анна Никитична взялась у нас за веник и утюг или за стирку! И решительно закончил:       – А так ему будет с кем поговорить и пожаловаться на непутёвого сына.       Анна Никитична вздохнула и погладила меня по голове.       – Ты хороший мальчик, Костя. Я же вижу, как ты стараешься… Можно, я просто чуточку тебе помогу?       Это «чуточку» со временем вылилось в то, чего я и боялся: мама Даньки добровольно взвалила на себя всю работу по дому и заботу о моём отце. Да ещё и была довольна этим, как будто дорвалась до сладкого! Я было попытался её утихомирить, но тут бесцеремонно вмешался мой отец и заявил, что «нечего выпендриваться», и велел мне «слушаться старших». Я офигел, а Данечка, лёжа на моём диване (да, как только его выписали, он сразу перебрался ко мне, чтобы мы не бегали друг к дружке по три раза на дню, как раньше), только тихонько похихикивал.       – Рыжий, уймись, – прямо в лоб потребовал он. – Ты что, слепой? Они глаз не сводят друг с друга!       У меня самого глаза чуть из орбит не повылезали.       – Ты чего такое несёшь? – возмутился я. – Полгода ещё не прошло, как умерла моя мама!       Даня опустил глаза и тихо пробормотал:       – Ну, не весь же свой век ему теперь в трауре ходить! Он ещё молодой и красивый мужчина…       Я уже был готов настучать ему по голове, но от «молодого и красивого» меня смех разобрал.       – Да-а-нь! – простонал я жалобно, давясь смехом. – Моему отцу сорок пять! Он старый пень! Из него скоро песок посыплется!       Данька замотал головой и вскинул на меня свои карие глазищи.       – Ничего подобного! – серьёзно заявил он. – Он умный, сильный и смелый! Да если хочешь знать, я сам бы за ним хвостиком бегал, если бы он только мне это позволил!       Я фыркнул и закрутил головой, краснея до кончиков ушей.       – Не говори мне такого, не надо! – взмолился я. – Я не хочу даже знать, что мой отец может нравиться… э, всяким дурням.       Даня неловко кивнул и потупился.       – И уж тем более, моему любимому братцу! – выдал я с ядовитой усмешкой и щёлкнул его по носу. – Даже не вздумай!       Данька сглотнул и вдруг захохотал, как ненормальный.       – Ну да, если они… когда-нибудь поженятся… То ты и правда, станешь мне сводным братом! – проговорил я с затаённым торжеством, поглядывая на него сверху вниз. А что? Было бы очень неплохо!       Но он только замахал руками, не переставая смеяться: мол, я не об этом! Я удивлённо поднял брови: ну, что там ещё?       – Кот…– выдавил он сквозь смех. И вдруг перестал ржать, и отчётливо прошептал:       – Если он меня усыновит, то я буду «ДАР»! «Даниил Арестович»! – и псевдоним не нужен!       Я усмехнулся, глядя ему в янтарные глазищи, в которых плескалось не только озорное веселье, но и какая-то затаённая надежда… И ляпнул:       – А я тогда, что – «КОМАР»? – чуть ли не с возмущением, подразумевая «Константина Михайловича Арестовича», и заодно – то, что я-то как раз и летаю…Он на мгновение задумался, будто соображая, что бы такое ответить, но не стал подшучивать, что я, скорее, «кошмар», чем «комар» – или что-нибудь в этом духе.       А просто отвёл глаза и махнул рукой:       – Ладно, давай не будем, – тихо выговорил Данька.       Я вздохнул и погладил его по щеке:       – Ты, правда, этого хочешь?       Он замер, прикрыв глаза, и ответил:       – Да.       И отчаянно добавил:       – Мне надоело носить это отчество и фамилию маминого второго мужа! – со звоном в голосе решительно произнёс он. – Я хочу о нём просто забыть!       Я присел рядом с ним и обнял его за плечи. Он вздрогнул и тут же расслабился, прижавшись к моей груди своей головой.       – Пусть всё будет так, как ты хочешь, – шепнул я ему на ухо и зарылся носом в его отросшие кудряшки. Они так чудесно пахли им, что я не мог себе отказать. Ну правда, когда ещё я смогу позволить себе его даже просто понюхать?       Да я бы сейчас зацеловал его с головы до ног, если бы не боялся, что он поймёт это неправильно! Из-под одеяла торчали его длинные стопы с маленькими короткими пальчиками и розовые пятки, которые мне до умопомрачения хотелось вылизать сверху донизу. Но разве он мне разрешит, после всего, что я ему наговорил про себя?       Я готов был просто биться башкой об стену: ты придурок, рыжий, трус, врун и балбес! Разве теперь когда-нибудь он позволит тебе самому его тронуть хотя бы пальцем?       Правильно: если всё пойдёт так, как идёт сейчас, то уже никогда. Не могу же я нюхать и облизывать собственного брата? Он сам мне не даст!