10.

      Этот Новый год стал для меня самым лучшим за всю мою жизнь. Мы с отцом отмечали его в первый раз не у себя дома. Как сговорились, что без моей мамы это было бы неправильно: праздновать без неё.       Вечером перед Рождеством мы с Данькой пошли за ёлкой. Вообще-то, наша семья была не слишком религиозна, скорее, наоборот: я, хоть и еврейских кровей, но ни разу не посещал синагогу, а отец, польский пшек, был в костёле лет тридцать назад. А вот Анна Никитична знала все двунадесятые праздники, соблюдала посты и ходила в православную церковь на службы, а обе Пасхи и два Рождества отмечала на всякий случай.       Но она никому не навязывала свою веру и не требовала от других соблюдать обряды. Ни от кого, даже от собственного сына. Ей казалось это нелепицей и чуть ли не суеверием.       – У каждого свой путь, – любила она повторять. – Кто я такая, чтобы решать за других, как им идти по нему и куда? Это же одному Богу ведомо.       – Мам, прекрати свою религиозную пропаганду! – каждый раз морщился Даня и виновато смотрел, будто ему за неё было стыдно. Мы с ним оба не верили ни в Бога, ни в чёрта, ни в победу коммунизма. А только в себя самих, малолетних дурачков.       Иногда – зря, как в тот раз, когда мы заплутали в три соснах, выехав на электричке за город в ближайшую лесополосу. Ёлочку мы нашли ещё при свете дня: невысокую, пышную и разлапистую, настоящую красавицу от макушки до самых корней.       – Держи за ствол, – скомандовал Даня и принялся подпиливать ствол ножовкой. Я прыгал зайчиком вокруг, потому что не захотел бежать к себе домой за тёплой одеждой, и напялил на себя то, что нашёл у Даньки среди его старых вещей. Они, всë равно, были мне великоваты, но он их носил и они до сих пор пахли Данькой, а от того, что они на мне, я просто балдел.       Я думал, мы быстро управимся с этим делом, и не стал утепляться всерьёз: ни шарфа, ни варежек не прихватил, а надел рваный свитер, потёртые джинсы и куртку-ветровку. Но, как только солнышко село, сразу же стало ощутимо холодать.       – В лес-су род-дилась ёл-лочка… – затянул я дурашливым голосом, потирая свободной рукой то уши, то нос. У меня уже зуб на зуб не попадал.       Даня охотно подхватил, отложив ножовку и взяв топор:       – В лесу она росла…       У него был такой приятный красивый бархатный баритон, что я офигел: никогда раньше не слышал, чтобы мой «медвежонок» пел! А у него, оказывается, есть отличный голос… Интересно, чего я ещё о тебе не знаю?       – Зимой и летом стройная, зелёная была… – выдали мы на два голоса, и со смехом потащили свою добычу на край леса, к железнодорожной станции. Мы так ржали и веселились, что я не заметил, как у меня захолодели глаза и онемели пальцы. Наверное, поэтому мы и сбились с пути.       Через метров пятьсот Данька, шедший сзади, вдруг крикнул:       – Котя, постой!       Я послушно замер и, отпустив ствол, попытался согреть свои пальцы дыханием. Даниил сердито глянул на меня и потянул с себя варежки, шапку и шарф.       – Да ты совсем замёрз! – упрекнул меня он. – Говорили тебе, одевайся теплее!       Я виновато кивнул и попытался ему возразить:       – Не надо, Данька! Ты простынешь и заболеешь, а тебе после операции нельзя…       Даниил, не слушая, нахлобучил мне на голову шапку, затянул шарф на моей шее и принялся натягивать свои варежки на мои побелевшие руки.       – Пофигу, – пробурчал он. – Ты мне нужен живой и тёплый, а не свежемороженый, как треска…       – Почему – «как треска»? – угорал я от смеха. Мне стало намного теплее, но моя голова ещё даже не думала соображать, что к чему. – Почему не минтай? Или палтус?       Данька ничего не ответил, а только махнул рукой: да иди ты, рыжий! И я послушно пошёл вперёд, куда послали, и заткнулся, с удивлением оглядываясь по сторонам.       – А где это мы? – неуверенно спросил я минут через десять, разглядывая чёрные стволы сосен и чернильное небо над головой, в котором талыми льдинками были рассыпаны звёзды. Даня вздохнул и помотал головой:       – Я не знаю, – ответил он.       Я помигал и неловко хохотнул:       – Мы, что, с тобой, заблудились?       Даня пожал плечами и брякнул тихонько с испугом:       – Да, наверное...       С меня моментально слетела вся моя придурковатая весёлость. Я схватил его за руку и твёрдо пообещал:       – Не ссы, выберемся!       Он глянул на меня с удивлением, но не стал спорить. А я лихорадочно соображал, что делать… Мы ехали на юго-запад, значит, нам надо возвращаться на северо-восток! Так, кроны хвойных деревьев растут к югу шире, чем на север. Но поди, разбери, если сосны так плотно стоят, почему ветки гуще с той стороны, а не с этой? А муравейник под снегом вообще хрен найдёшь…       – Луна! – шлёпнул я себя по лбу. Ну, конечно, пускай у нас нет ни часов, ни спичек, но Полярную звезду и серп месяца никто же не отменял? Последняя четверть, значит, угол тупой, как и я сам, что возомнил себя проводником! Ура, наконец-то я понял, куда нам… и надеюсь, нигде не ошибся в расчётах.       – Нам туда! – убеждённо заявил я, ткнув пальцем в сторону опушки по правую руку от хвостика Малой Медведицы. Уверенно подхватил ёлочку за ствол и спросил:       – Ну, чего встал? Пошли!       Даня недоверчиво глянул на меня, но подчинился без слова. Метров через двести мы вышли к заснеженным рельсам и потопали вдоль них к станции. А ещё через полчаса уже ехали домой на последней электричке.       Данечка не сводил с меня удивлённых и восторженных глаз.       – Как ты это делаешь, рыжий? – наконец, поинтересовался он, разглядывая меня.       Я млел, полу прикрыв глаза и отогреваясь на жёстком деревянном сиденье над печкой. Шапку, варежки и шарф я уже вернул ему, они мне уже не требовались.       – Что? – невнятно пробормотал я.       Даня засмеялся и просто ответил:       – Всё!       Я так удивился, что даже перестал засыпать, нежась в тепле.       – Что именно? – не понял я.       Данька поводил пальцами в воздухе, будто подбирая слова:       – Вляпываешься во всякие истории и всегда выходишь сухим из воды, – охотно начал он. – Лезешь без спросу, куда попало, и вместо того, чтобы по голове получить, всегда оказываешься молодцом… Как, рыжий?       Я скрестил руки на груди, засунув ладони под мышки, и откинул голову назад, на спинку сиденья, вытянув ноги. Моторный вагон электрички гудел и трещал, а печка подо мной жарила так, что мои яйца чуть не сварились вкрутую.       – А хрен его знает! – честно ответил я, глядя в потолок. – Наверно, я хорошо умею делать вид, будто знаю, что делаю. Даже перед самим собой… Знаешь, когда я лечу с трапеции к тебе, каждый раз чуть не ссусь в штаны. Но я знаю, что ты меня точно поймаешь.       Он раззявил рот и недоверчиво хмыкнул:       – То есть…  ты сегодня не был уверен, что мы идём правильно?       Я усмехнулся и помотал головой.       – Не-а, – признался я. – Я вообще никогда ни в чём не уверен. Даже в себе… Но ведь всё у нас получилось, как надо? Мы вышли к станции, и едем домой. Всё хорошо, и неважно, как.       Данечка сглотнул и принялся молча царапать иней на запотевшем окне.       – Теперь я всегда буду бояться тебя потерять, – еле слышно выговорил он. В его голосе не было слышно даже намёка на иронию, с которой обычно цирковые произносят это слово – «потерять». Как будто в цирке что-то терять можно только нарочно, при этом делая круглые глаза и причитая, как деревенская бабка. Нет, он словно имел в виду то, что…       – Да ну, – хорохорясь, я слегка пнул его ногу своей. – Ты, главное, сам не теряйся!       Он замер, остановив палец посередине процарапанного в инее круга, и осторожно кивнул, искоса глянув на меня:       – Ладно, рыжик, я постараюсь, – пообещал мне он.       Я фыркнул и с наглым видом потребовал:       – И перестань, пожалуйста, звать меня «рыжиком»! Я человек, а не гриб! У меня имя есть!       Он оторопело воззрился на меня и осторожно ответил:       – Хорошо, Костя, прости. Я думал, тебе это нравится. Больше не буду.       И как будто именно с этого момента он перестал называть меня даже «Котом», как будто перестал быть только моим. Нет, правда, когда мы вышли с вокзала и подошли к метро, он будто споткнулся, наткнувшись взглядом на кого-то в толпе, неторопливо прогуливавшейся под электрическими гирляндами в сквере напротив. И даже вывернул голову, не сводя глаз – с кого? Я обвёл взглядом с десяток людей, но никто из них не смотрел в нашу сторону.       – Кого-то знакомого увидел? – небрежно поинтересовался я, придерживая высокую дубовую дверь, чтобы та не сломала хребет нашей лесной красавице. Он неуверенно кивнул, а потом тряхнул головой:       – Обознался, – фальшивым тоном заявил он. – Ему здесь нечего делать!       Мы едва протиснули ёлку сквозь турникет и спустились на платформу по эскалатору.       – Где это – «здесь»? – сухо осведомился я. Мне не нравилось, что Даня, похоже, не совсем откровенен со мной… Да ладно, я просто чувствовал, что он мне врёт! Он вовсе не обознался, и не удивился! И мало того, он знал, на что я злюсь – и продолжал мне в лицо говорить неправду:       – Так далеко от того места…  где мы с ним раньше встречались, – смущённо пробормотал Даниил, пряча виноватые глаза и краснея. Я сердито хмыкнул и потащил ёлку в вагон подошедшего поезда. А там прислонил к двери с надписью «не прислоняться» и со вздохом привалился рядом с ней сам. И закрыл глаза.       – Не хочешь говорить, не надо, – зажмурившись, сердито буркнул я. – Но не ври мне, пожалуйста! Я этого не выношу.       Он торопливо ухватился за поручень, когда поезд тронулся с места, и нечаянно потоптался мне по ногам.       – Извини, – виноватым тоном проговорил он. Помолчал, пока поезд с рёвом и визгом набирал ход, и неловко продолжил:       – Это был один парень из спортивного лагеря. Он ходил раньше со мной в одну школу.       Я с облегчением выдохнул и открыл глаза.       – Так бы сразу и говорил! – брякнул я. – Подумаешь, эка невидаль – старый приятель! – и добавил спокойно, глядя ему в глаза:       – Я не ревнивый, Даня! Если хочешь, можешь с ним дальше общаться… А то давай, все вместе соберёмся на каникулах! Заодно, и меня с ним познакомишь, а?       Он отвёл глаза на чёрный квадрат окна и медленно покачал головой: «нет».       – Почему? – удивился я, подхватывая ёлку и освобождая людям проход в вагон. Все смотрели на нас и улыбались: от оттаявшего деревца ощутимо попахивало хвоей, как будто праздником или чудом, сошедшим в обыденный обшарпанный вагон подземки.       Даниил оглянулся вокруг и наклонился ко мне, прошептав на ухо:       – Мы с ним раньше встречались. После лагеря, несколько раз. А потом я решил, что хватит.       Я вылупился глаза и с жалобным смехом ляпнул:       – «Встречались»?       Данька весь напрягся, вытянувшись струной, когда поезд снова отъехал от станции. И торопливо зашептал мне на ухо:       – Ну да, как с девчонкой! Но только с парнем…  Он был постарше, и всему меня научил.       Я покраснел и уставился на юношу с девушкой, сидящих напротив нас и чуть наискосок. Они держались за руки и прислонились плечами друг к дружке, слегка наклонив шеи и касаясь головами… Я бесстыдно пялился на них, пока те не заметили и не переглянулись смущённо и недоуменно, а потом не вышли на следующей станции, оглядываясь на меня. И только тогда я и понял, чего мне всегда не хватало, и поймал себя на том, что я бы так тоже хотел!       Но почему, почему я представляю рядом с собой не Вику, и даже не какую-то другую девочку, а этого лохматого «медвежонка»? Что со мною не так?       – Ты так и не рассказал мне, что случилось в лагере, – пробормотал я, выходя вслед за Данькой на нашей станции метро.       – Да там всё и случилось, – меланхолично ответил он. – В первый раз, когда я захотел этого сам… И, знаешь, как я разозлился, когда понял, что отчим меня обманул?       Я споткнулся на ровном месте и замотал головой, испуганно открыв рот.       – Он сказал, что все так делают, только никто не признается, – с кривой усмешкой сообщил Данечка. –  Потому что это, мол, самая главная мужская тайна…       Я глупо захохотал, прикрывая рот ладошкой, и простонал, булькая смехом:       – А ты и повёлся, да?       Даниил посмотрел на меня сердито и неохотно кивнул:       – Я ему верил во всём, как дурачок, – сказал он. А потом окинул меня взглядом и с ещё большей досадой проговорил:       – А верить нельзя никому.       И тут уже я разинул рот, сообразив, что натворил. Он же теперь и мне верить не будет ни вот на столечко! После того, как я признался ему, что не знал, куда мы идём…       Я даже боялся поднять на него глаза. Пока не услышал вдруг:       – Не бойся, Костя, тебя это не касается, – спокойно сказал мне Даниил, опуская ёлочку в снег у подъезда.       Я с облегчением выдохнул и прошептал:       – Спасибо.       Даня стянул зубами варежку, наклонился и быстро скатал снежок. Я удивлённо открыл рот, когда он подмигнул и взвесил его в руке. А потом сделал вид, что сейчас в меня им и кинет… У меня сразу всё отлегло от сердца, честное слово.       – Ах, вот ты как! – сощурившись, завопил я. И отскочил в сторону, присев на корточки за нашей ёлочкой и торопливо скатывая в комок ладонями снег.       – Бац! – снежок пролетел мимо меня и влепился в стену.       – На тебе! – выкрикнул я, сбивая с него шапку своим комком.       Он захохотал и кинулся на меня, повалив на снег. И уселся сверху, прижав так, что ни охнуть, ни дёрнуться – сущий медведь!       – Будешь ещё всякую ерунду спрашивать? – сурово поинтересовался он.       – Не-ет! – пропищал я. – Дяденька, отпустите меня, я больше не буду!       – То-то же! – хмыкнул он и слез с меня. И даже подал руку, чтобы помочь мне встать.       Я больше не задавал ему никаких глупых вопросов. Меня это не касается – ну и ладно! Я даже не стал интересоваться, почему. Боялся спугнуть? Захочет, сам всё расскажет? Нет, дело было не в этом! Ведь получается, что и я его обманул: сказал, что мне нужна девочка, а не парень. А чем дальше, тем отчётливее я понимал, что нет, всё совсем не так, а гораздо хуже!       Мне и парни-то все другие не нужны, только он один. Лишь бы сам он теперь об этом не догадался!