12.

      Пока мы по очереди плескались под душем, Анна Никитична постелила нам на диване, стоявшем напротив ёлочки и тумбы для белья под телевизором. Порозовевшие и распаренные, мы с Даней испили по кружке горячего чая с малиновым вареньем («А то ещё заболеете ненароком, знаю я вас!» – ворчливо заметила Данькина мама) и повалились вдвоём «валетиком» на постель. Данечка мгновенно вырубился, а я ещё долго боролся с дремотой, разглядывая в полумраке его комнату, как сказочную пещеру.       Тени, гулявшие по стенам, не внушали мне никакого страха или тревоги. Наоборот, с подоконника из-за штор выглядывали любопытные «щучьи хвосты» и толстянка. По полкам россыпью бродили книжки, выставив наружу твёрдые, как черепаший панцирь, корешки.       На стене размеренно и деловито, как цикады в в кустах, тикали ходики, а на столе в полу прыжке присела затаившаяся лампа. В углу сундуком, поставленным «на попа», покоился высокий шкаф с зеркалом, в котором отражались огоньки гирлянды, как самоцветы…       Я был так очарован этим тихим и ненавязчивым волшебством, что не сразу сообразил: это же вовсе не Данькина комната! Вряд ли он делает уроки за этим обеденным столом и пользуется швейной машинкой, примостившейся между шкафом и диваном!       Я не стал додумывать, почему Анна Никитична решила переночевать в другой комнате. Я даже не был уверен, что мой отец вернулся домой… Но это их дело, правда? Нас с Данькой оно не касается!       Пока.       Я не заметил, как заснул, а когда открыл глаза, обнаружил под своей щекой чуть влажные голые ступни, а не подушку. Кажется, я сам нечаянно обслюнявил во сне или их хозяин вспотел… Я зажмурился и осторожно слизнул этот запах и самые вкусные капельки в мире. Не удержался.       Данечка непроизвольно дёрнул во сне ногой и заехал мне по носу так, что у меня сами собой брызнули слёзы из глаз. Ну да, он же боится щекотки! Я виновато глянул, не разбудил ли его. Нет, Даня спал лицом вниз, подложив локоть под голову, скинув на пол подушку и обняв меня за ноги другой рукой. Наружу торчали только кудрявая стриженая макушка, короткая шея с двумя валиками мышц, крепкие плечи и спина с выступающими лесенкой позвонками и треугольными лопатками. Мелкая курчавая шёрстка спускалась по ней до резинки трусов, в которые были затянуты круглые ягодицы. Я покраснел и сглотнул, быстро переводя взгляд на мускулистые бёдра и лодыжки, покрытые тёмными волосками...       Ох, час от часу не легче! Я, похоже, и впрямь превращаюсь в какое-то одичавшее животное. Хвост торчком, уши пучком. «Кот, ты совсем уже сдурел?» – сердито подумал я про себя и аккуратно высвободил свои ноги. Обвёл глазами комнату, при свете дня потерявшую волшебство и бесстыдно распахнувшую передо мной все свои тайны: от дырок в стене от дюбелей для ковра и отставших в углу обоев, до надтреснутого пятачка розетки и провисшего посередине карниза. Да, папочке моему будет, чем тут заняться! А я ему помогу, не сомневайтесь.       И сразу у меня на душе стало вдруг так хорошо и спокойно, как не было уже очень и очень давно, со дня смерти мамы. От касания его тела у меня под кожей бежали мурашки, а внутри шевелилось горячим ёжиком царапучее, но сладкое тепло. Всё вокруг казалось таким родным и привычным, что я едва сдерживался, чтоб не расплакаться, как девчонка. Но кое-что, распиравшее изнутри трусы, не давало мне забыть, что я всё-таки парень.       Я сел на диване, зажмурился и подумал, что это, наверно, и есть то, что называется «счастье». Засыпать и просыпаться вместе с любимым человеком. Радоваться тому, что он просто есть на свете и у тебя. Проводить с ним каждый день, год за годом, всю жизнь. Ну, ладно, хотя бы разочек, всего один-единственный… Это уже больше, чем ничего, правда?       Я осторожно поднялся, стараясь не разбудить Даньку, накинул на спящего тоненькое одеяло, поднял с пола подушку и подложил её рядом с его головой. А потом поддёрнул трусы и замер, не в силах отвести взгляд. Данечка улыбался во сне, как ребёнок, значит, ему снилось что-то хорошее. Может быть, его парень, с которым он раньше встречался, а может, и что-то ещё – я не знал. И снова вдруг покраснел, будто вторгся во что-то настолько личное и чужое, словно бесстыдно сунул руку Даньке прямо в трусы.       Я торопливо оделся и на цыпочках вышел из комнаты, стараясь не шуметь. Пусть он спокойно выспится и отдохнёт. Умывшись ледяной водой и почистив зубы, я вышел на кухню, где Анна Никитична и мой отец расположились у стола с маленькой горкой блинов посерёдке.       – Здрасьте! – вежливо поздоровался я, почёсывая одну ногу другой и зевая, чтобы скрыть недоумённое смущение. Папины блины я узнаю с первого взгляда и даже по запаху: он всегда кладёт в тесто ваниль и корицу, а выпекает до хрустящей коричневой корочки по краям. Как у него так выходит, я, право, не знаю! Рядом стоял и смотрел не раз и не два, но у меня получается только бледная копия, а не его невероятно вкусные блинчики… Он, что, правда всё утро здесь простоял у плиты, в чужом доме?       – Папа! – вздохнул я с укором. – Опять ты… Нам же с Даней нельзя!       Мой отец ухмыльнулся и развёл руками:       – Нам с Анечкой больше достанется!       Я покраснел, отводя глаза в сторону от их довольных и лучащихся радостью лиц. «Нам с Анечкой»! Как-то быстро они с Данькиной мамой спелись, то есть, сошлись на общих интересах… Не будем уточнять, на каких. Я налил себе чай и встал у окна, молча помотав головой, когда отец предложил мне занять его место за столом. Вот ещё! Дайте лучше послушать, о чём это тут вы болтали?       Но они почти тут же уставились на дверь, в проёме которой появилась заспанная физиономия моего «медвежонка» и его дежурное: «Доброго утра всем».       – Чего вы оба вскочили ни свет, ни заря? Спали ещё бы и спали! – удивилась «Анечка», то есть Анна Никитична. – Сегодня суббота, в школу не надо…       – У нас тренировка, – меланхолично напомнил Даниил, краем глаза глянув на стол и покачав головой: «Нет, не буду!» – в ответ на приглашающий жест моего отца. Тот даже в ответ не нахмурился и не удивился.       – И надо успеть ещё ёлочку нарядить, – поддержал я, передавая Даньке помытое яблочко, очищенное яйцо и морковку… Придётся нам с ним перейти на подножный корм! А чем мы с ним не кролики? Разве что только… Я не успел додумать.       – А вечером у меня дела, – безжалостно продолжил Даниил, захрустев морковкой и даже не глядя в мою сторону. – Я уйду… ненадолго, часика на полтора.       Он снова брякнул чайник на газ, и никто не услышал, как у меня со стеклянным звоном упало сердце. И пока оно катилось вниз, натыкаясь по пути на все острые углы и разлетаясь осколками, я продолжал улыбаться, как фарфоровый болванчик… Куда это вдруг собрался мой «медвежонок»? Воображение уже рисовало мне всякие ужасы навроде другого парня, обнимающего потными лапками и целующего слюнявым ртом моего Данечку. Брысь, сгинь, исчезни!       Я выдохнул и замотал головой, когда он вопросительно глянул на меня, не хочу ли я ещё чаю. Нет, спасибо, Даня, я ничего не хочу. Мне же нельзя хотеть, я не имею права – даже поинтересоваться, куда ты идёшь и зачем. Не думай, лезть в твою личную жизнь я не собираюсь. Мне бы со своей что-нибудь сделать, пока она не сделала что-то со мной!       – Кос-тя! – услышал я чуть не сердитый окрик и, вздрогнув, поднял глаза на Даньку. – Ты где потерялся? – удивлённо и настороженно спросил он. – Я тебя зову и зову, а ты стоишь, как истукан, и не отвечаешь!       Я смущённо отвёл от него глаза.       – Прости, задумался, – вымолвил я, ошарашенно озираясь. А где мой папа и его мама, куда они подевались? Интересно, как долго я так стоял столбом? Нет, надо срочно со всем этим что-то делать!       – Брось, тебе не идёт! – засмеялся Даня и хлопнул меня по плечу. – Пошли, поможешь. Надо достать игрушки.       Следующую четверть часа я стоял на рассохшейся табуретке в прихожей и снимал с антресолей одну обувную коробку за другой. Внутри них, переложенные ватой и запакованные в обёрточную бумагу, лежали старинные ёлочные игрушки: шарики, розетки, шишечки, домики, ягодки и грибочки, птички, ёжики, рыбки… И в ящичке из тонкой фанерки – рубиновая звезда, большая, невероятно красивая и лёгкая, будто воздушная.       – Смотри, не урони! – строго предупредил меня Даниил. – Это бабушкино наследство… Она была маленькой девочкой, когда оно ей досталось.       Он держал меня, обхватив обеими руками за талию, стоя рядом, так близко, что я мог бы разглядеть на его затылке каждый волосок. Но я был занят другим и не отвлекался: повторял в голове таблицу глаголов. Чтобы не грохнуться в обморок с высоты кошачьего полёта оттого, что кровь у меня отлила от головы куда-то в район промежности – и обратно возвращаться явно не собиралась. Чтобы, не приведи ёжик, не упереться ему в грудь чем-нибудь, выпирающим сквозь тонкие тренировочные штанишки и трусики, позаимствованные вчера у хозяина всех этих антикварных раритетов.       А Даня спокойно и деловито принимал у меня по одному коробку ценный груз и укладывал стопкой на трюмо, даже не нагибаясь. У него хватало длины его крепких лохматых рук, чтобы, не отпуская меня, проделывать это легко и непринуждённо. Как будто он ловил меня снова с трапеций под куполом цирка. Как будто ему уже не впервой было это делать…       Потом мы развешивали игрушки по упругим хвойным лапкам, одну за другой. Незаметно у нас обоих откуда-то появилось то самое полузабытое новогоднее настроение: мечтательное и трогательное, как в сказке, с лёгкой грустинкой, что снова прошёл целый год, и предвкушением чуда, что точно вот-вот случится.       Наконец, Данька повесил на верхушку красную рубиновую звезду и отошёл на два шага назад, окидывая придирчивым взглядом то, что у нас получилось. И весело хмыкнул, оставшись довольным.       –  Спасибо, Дань, – тихонько сказал ему я, мгновенно теряя фокус: у меня вдруг начало всё вокруг расплываться в глазах.       –  За что? –  удивился тот, обернувшись ко мне.        –  За настоящий праздник, – приходя в себя, с чувством ответил я. – За всё, что ты делаешь для меня и сделал.       Меня настолько переполняло чувство благодарности ему, что я сам не знал, куда от него деваться. Мне казалось даже неприличным сейчас жать ему руку или вешаться на шею, а как выразить это иначе, я просто не знал.       Он усмехнулся, глянув на меня исподлобья, и спокойно проговорил:       – Для тебя – всё что хочешь, Костя.       А потом глянул на часы и со вздохом сказал:       – Нам пора выходить через пять минут. Переодевайся.