Часть 2

***

Чанбин слышит вопли и визг и ускоряет шаг, взбегая по лестнице на шестой этаж и сталкиваясь с злобным Сынмином. Он шипит на какого-то парня, лязгает клыками, а тот бычится и наступает в ответ. Чанбин не видел Сынмина неделю, потому что у того была течка, и в такие периоды он всегда брал выходной и отлеживался где-то подальше от остальных людей. И сейчас Чанбин видит специальный пластырь на запаховой железе, чувствует остаточный сладковатый запах, совершенно Сынмину не характерный. Тот раздражен, взвинчен и, что самое главное, слишком слаб, чтобы сейчас на кого-то давить. А пластырь не дает ему выпускать феромоны в полную силу. Чанбин не знает, чего хочет этот альфа, но тот видимо совершенно не понимает, что делает — ослабленный сигма, все еще податливый после течки, с заблокированными медицинскими средствами феромонами, сейчас просто выпустит клыки и когти и пойдет в атаку; а то, что Сынмин стройный, тонкий и гибкий в данном вопросе скорее на руку ему, а не альфе. И он искалечит этого горе-альфу, который решил, что сигма сейчас легкая добыча. За время знакомства с Сынмином Чанбин понял, что единственный, для кого он действительно легкая добыча — доминантный альфа, который может одним взглядом полностью лишить его воли. Все остальные в конечном итоге будут стоять сами лишенные воли перед Сынмином на коленях. И Чанбин все еще не встречал энигму вживую и не видел ни разу, чтобы Сынмин был кем-то подавлен. Зато примерно сотню раз видел, как он размазывал тонким слоем по полу тех, кто хотел его принизить или воспользоваться им. Вот и сейчас Сынмин вдруг глухо рычит. Его уши прижимаются к голове, хвост перестает злобно вилять и замирает на месте, а вибрирующий звук, который он издает, начинает сводить с ума. Чанбин прикрывает собственные уши и трясет головой, пытаясь прийти в себя, и понимает, что он-то стоит позади Сынмина, а весь гнев направлен не на него. Другой же альфа тонко вскрикивает и падает на одно колено, безумно вращая глазами и маша руками перед лицом. Он ничего не видит, Чанбин точно это знает. Это одна из способностей таких, как Сынмин — от их воздействия люди краткосрочно слепнут, рык и голос сигмы их дезориентирует, и они становятся испуганно послушными. — Что ты хотел сделать, повтори. Голос Сынмина такой, что Чанбину хочется завыть и расплакаться. Но он сжимает зубы и тихо гудит, привлекая к себе внимание. Щенячье ухо вздрагивает и шевелится, и Сынмин, не прекращая мучить альфу перед собой, коротко гудит в ответ. Этот звук — предостережение, просьба уйти, не вмешиваться, но не потому, что Сынмин так зол, что готов нападать на всех вокруг, а потому, что он знает, что хоть Чанбин и стоит сзади, ему тоже сейчас плохо и больно. Чанбин знает, что Сынмин пытается защитить его от себя, но он не просто не уходит, он пытается издать звук, похожий на мурлыканье, и медленно идет вперед, мимо Сынмина, прямо к этому парню, слепо глядящему перед собой, скулящему и скребущему ногтями горло. Чанбин хватает его за ворот, рывком ставит на ноги и тащит через весь коридор, чтобы за поворотом отшвырнуть к стене и заорать: — Ты совсем идиот? Ты напал на айдола, на своего коллегу, ты попытался воспользоваться его положением, потому что понял, что у него недавно закончилась течка? О чем ты думал? Парень хрипит, у него текут слезы и слюна, он съезжает вниз по стенке и трясет головой. Чанбин не знает, что Сынмин с ним сделал, как сильно навредил, но ему совершенно не жалко этого идиота. — Это был твой последний день в компании. Советую решить этот вопрос быстро и самолично быть инициатором ухода. Иначе пеняй на себя. Никто даже слушать твои бредни не станет, понятно? Он пинает парня ногой по бедру, бессильно рычит и уходит, возвращаясь к Сынмину. Тот все еще стоит на том же месте и тяжело дышит. За все время, что они здесь пробыли, мимо не прошло ни одного человека. Чанбин смотрит на часы и видит половину первого ночи. Что ж, они давно потеряли счет времени, работая днями и ночами, но сейчас это могло стоить им огромных нервов, потому что, случись подобная ситуация днем, кто-то обязательно растащил бы их. Что мог сделать Сынмин с этим незадачливым альфой, ночью, в тишине и безмолвии пустого коридора, Чанбин даже понятия не имеет. И боится представлять. Чанбин заталкивает подальше мысль о том, что сигмам не предъявляют обвинения в убийстве, если они в течку что-то делают с альфами, пытающимися к ним лезть. Закон их защищает, и сейчас, возможно, был тот самый случай, когда должно быть ясно почему именно. Сынмин не просто дал отпор — он буквально изничтожал альфу, посмевшего его домогаться. Наверное, именно поэтому, какие бы увечья или урон психическому здоровью альфы от сигм не получали — тем все сходит с рук. Они не могут себя контролировать — перед одними, энигмами, становясь послушными игрушками, а перед всеми остальными — злыми кровожадными зверьми. И все же Чанбин уверенно подходит ближе, снова тихо старательно мурлыкает, а потом протягивает к нему руку. — Ты в порядке? — спрашивает он Сынмина. Тот качает головой и расстроенно гудит, а потом скулит. Ему больно. Его тело сгорает в агонии без энигмы, без доминантного сильного альфы, способного его подавить и успокоить. — Почему не остался дома отдыхать? Еще хотя бы один день? — Чанбин по привычке притягивает его к себе, обнимая, не боясь и не сомневаясь, а еще совершенно ни о чем не думает, когда прижимает голову Сынмина к своей шее. Сынмин вздрагивает, вымученно стонет и тыкается ему носом в шею, беспокойно подскакивая на месте и пытаясь учуять запах. Чанбин почти не пахнет, у него нет запаховой железы, как и у всех обычных альф и омег последнюю сотню лет. Запах, что они все же выделяют, можно уловить лучше всего в паху, особенно, если выделяется смазка. Но, возле шеи, совсем немного, если очень постараться, тоже можно что-то различить, полунамек, что-то, что не до конца исчезло, но больше не работает как надо. Но Чанбин все равно пугается. При возбуждении запах альфы из почти неразличимого станет слегка различимым, но Сынмин своим острым животным нюхом разницу, естественно, учует. Чанбин не хочет его пугать, не хочет, чтобы он думал о нем плохо, поэтому пытается отцепить Сынмина от себя, но тот скулит еще тоньше, совершенно потерянно, и пытается обнять Чанбина только сильнее. — Сынмин, не надо, я… пожалуйста, не надо. Тебе нужно успокоиться и прийти в себя. — Я и пытаюсь успокоиться, — выдыхает Сынмин и трется носом о кожу, а потом прихватывает ее губами. По телу Чанбина проходит дрожь, и он чувствует, как в паху начинают давить джинсы, и только крепче сжимает зубы, стараясь это вытерпеть. Он не такой, как тот альфа, который хотел воспользоваться Сынмином. Он никогда так не поступит. Он не позволит усомниться в себе, он не хочет видеть разочарование в чужих глазах, он не может предстать перед Сынмином одним из тех альф, которых тот всю жизнь сторонится и на которых смотрит с презрением. Его собственный запах ему сейчас кажется слишком заметным, а Сынмин тихонечко всхлипывает, и их обоих затапливает сладость возбужденного сигмы. — Сынмин, пожалуйста… — Не отходи от меня, Чанбин. Не отпускай, прошу тебя. Сынмин отстраняется и заглядывает Чанбину в глаза. Чанбин боится смотреть, боится увидеть отсутствие сознания, но Сынмин выглядит на удивление спокойным. Его взгляд изучающий, цепкий, он вообще почти ничем не отличается от себя обычного, когда, например, сосредоточенно работает в студии. Только запах слишком сладкий, забивает нос и возбуждает. Обычно запах Сынмина всегда играет с окружающими, заставляя их чувствовать себя не в своей тарелке, но сейчас что-то меняется, что-то происходит, и Чанбин хочет сказать хоть слово, но открывает рот и глупо захлопывает его обратно. Ему стыдно. И внезапно чувство стыда за собственную реакцию, собственное неподвластное ему сейчас тело, затапливает его так сильно, что он вытягивает руку и отходит на шаг назад. — Прости. — Не отходи от меня, — в голосе Сынмина печаль, когда он повторяет свою, казалось бы, невозможную просьбу. Чанбин не может никуда уйти. Но он не имеет права подходить. — Отвести тебя в мою студию? Может, там тебе станет легче? Сынмин кивает и тянется снова, явно желая уткнуться в шею, но Чанбин ловко перехватывает его и не дает этого сделать. Он не знает, почему сопротивляется, не знает, что заставляет его делать вид, будто это совершенно не то, чего отчаянно желает его глупое сердце. Возможно, дело как раз в том, что Сынмин никогда в жизни не поверит, что всего этого Чанбин хочет именно сердцем. Поэтому Чанбин обнимает его и пытается увести из коридора, поддерживая и поглаживая по спине. Сынмин всегда недолюбливал альф и всегда стремился окружить себя омегами, чувствуя себя среди них более спокойно и свободно. За годы, проведенные вместе, остальные мемберы узнали его лучше, подружились и по большей части прекратили свои попытки на него надавить, но вот с остальными альфами, с которыми им приходилось работать ежедневно, такое же хорошее общение не выстраивалось. И тогда Сынмин злился, рычал и давил. Он действительно очень сильно мог подавить любого альфу, сколько бы тому не было лет, мог буквально заставить ползать у него в ногах и умолять о прощении, но были периоды, когда Сынмин был слаб, дезориентирован и не мог защищаться в полную силу. Его течки были болезненными, выматывающими и долгими, и он всегда проводил их отдельно от группы. Но несколько дней до и несколько после вынужден был работать, сниматься или выступать, и это всегда были самые сложные для него дни. Потому что каждый самый зачуханный альфа в такие дни полагал, что это именно тот самый момент, когда он сможет заявить права на сигму и склонить его. В такие дни Чанбин тоже чувствовал ненависть к альфам. Они спускаются на несколько этажей вниз, и тут более оживленно, и Сынмин низко вибрирует, заставляя людей морщиться и отворачиваться, хватаясь за голову. Чанбин глубоко вздыхает, готовясь к болезненным ощущениям, но воздействия Сынмина на других на нем почему-то совершенно не сказывается. Он все еще слышит тихий угрожающий звук, но тот словно проходит сквозь него, не причиняя вреда. Чанбин с горечью думает о тех, кому Сынмин предназначен. Сильных, несгибаемых и тоже умеющих рычать и воздействовать голосом. И Чанбину кажется, что Сынмин не заслуживает такого, что он не должен быть беспомощным и слепо подчиняться другим. — Ты неплохо справился, кстати, — хрипло выдает Сынмин, когда они доходят до пустынной части коридора. — Что ты имеешь в виду? — Ты мурчал. Почти как надо. Чанбин хмурится и чувствует, как по щекам ползет краска. Сынмин учил его этому. Долгими вечерами, когда они оставались вдвоем, когда еще жили вместе, и потом, когда разъехались, но Сынмин упрямо стремился навестить его то в студии, то дома, после просмотра дорам или после обеда в каком-нибудь милом кафе с обязательно корейской едой, Сынмин учил его мурчать. Объяснял, что нужно делать, какие органы задействовать, на своем примере показывал, какой именно должен получаться звук. Альфы ведь не мурчат. Они утратили эту способность и потребность много-много лет назад. Но Сынмин просил его попробовать, и Чанбин никогда не мог ему отказать. И со временем у него стало получаться. А сейчас доминантный омега хвалит его, и Чанбин просто не в силах удержать в себе рокочущий странный звук, вызывающий у него щекотку. Сынмин хихикает, и Чанбин чувствует, как его бедер и ягодиц касается чужой хвост. Он пушистый, мягкий и игривый. Он выдает настроение Сынмина, потому что тяжелые ушки так активно и явно не шевелятся, а вот хвост танцует и дергается вместе со своим хозяином. Чанбин убирает руку с талии Сынмина и касается пальцами теплых мягких ушей. Он прочитал, что вообще-то это интимный жест, много позже, чем впервые так Сынмина погладил. Он чувствовал стыд и неловкость, потому что узнал, что так сигму может гладить только любовник, но Сынмин ни в первый, ни в последующие разы не сказал ему ни слова, а спустя некоторое время стал сам подставлять голову для поглаживания. Чанбин не знает, что это значит для Сынмина, может, он просто нечувствительный, может, ему и вовсе плевать и для него это жест просто дружеский, но сам Чанбин так любит касаться нежной мягкой шерсти, прочесывать дрожащее ушко и слышать тихие непередаваемые звуки, которые Сынмин в такие моменты издает. — Хочу кофе, — намеренно капризно тянет Сынмин, склоняя к нему голову, потираясь о его пальцы самостоятельно. Как будто он приходит в себя. И сладость выветривается, исчезает, оставляя после себя привычные горечь и специи. Чанбин думает, что нужно отвлечь Сынмина, повеселить его и заставить забыть про то, что случилось буквально пару минут назад. Их давние, уже ставшие привычными шутки, сейчас кажутся ему как никогда уместными. Ему никогда не надоедает напоминать Сынмину, что тот просто огромный забавный щенок. — Кофе так кофе. Но нужно попросить правильно. Поэтому… Сынмин-а, монг! Сынмин пихает его локтем в бок и фыркает, а потом делает умильно-щенячьи глаза. — Давай, щеночек, монг! — Ты должен принести мне кофе просто так, у меня трудная жизнь и все меня не любят! Ну давай же, — голос Сынмина похож на растягивающуюся сладкую розовую жвачку, в нем буквально ощущается мед, а сахар словно хрустит на зубах. Его голос чарующий, еще не властный, но уже потихоньку туманящий сознание. Чанбин помнит время, когда его пугало такое поведение Сынмина, он боялся, что потеряет волю в два счета и станет просто послушной марионеткой, но спустя годы он просто фыркает и треплет Сынмина по ушам активнее. — Сынмин-а, монг! Хорошие щенки должны подавать голос. Я же не прошу тебя лапу мне подать. Сынмин изгибается и с размаху бьет Чанбина по заднице, а потом еще и сжимает пальцы на ягодице, немилосердно прощупывая. Чанбин взвизгивает и отскакивает от него, а Сынмин тихо посмеивается, а потом улыбается, слегка грустно, но открыто, заглядывая прямо в глаза. — Монг, — тихо выдыхает он, и у Чанбина все волоски на теле встают дыбом от его голоса. Он делает вдох и вдруг задыхается, потому что специи вновь становятся сладкими, забивают ноздри, и Чанбин трясет головой, пытаясь прийти в себя, а Сынмин так и остается стоять в нескольких шагах, не подходя ближе, и смотрит все так же грустно. — Извини, если смутил тебя, — едва хрипит Чанбин, зная и умирая от того, что сладость в запахе говорит о чужом возбуждении, — я не хотел, чтобы ты чувствовал себя неуютно, просто хотел развеселить. — С тобой и правда весело, — вздыхает Сынмин, и склоняет голову набок. На шее у него запаховая железа, продуцирующая феромоны и запах — уплотнение, заметное даже издалека, и будто бы даже маленького движения головы достаточно, чтобы запах распространялся сильнее. И хоть у Чанбина тоже есть запах, совсем-совсем слабый, но у него нет железы, и его нельзя пометить навсегда. И обычных омег тоже. Мысль, что кто-то может просто забрать Сынмина себе, сломив сопротивления за один укус и буквально сделать своим рабом, заставляет Чанбина чувствовать бессильную ярость. Что он на самом деле может, чтобы защитить Сынмина? Что может обычный альфа сделать для сигмы — такого сильного, своенравного, неуступчивого и одновременно с этим слабого и теряющего контроль перед венцом природы — доминантным альфой? И нужна ли в действительности Сынмину его защита? Вспомнит ли он о Чанбине, когда встретит того самого? Чанбин упрямо не хочет признаваться себе, что прекрасно знает ответ на этот вопрос. — Пойдем? — Чанбин протягивает руку, но опускает ее, когда Сынмин к нему тянется. Они идут к кабинету, в котором расположена студия Чанбина, заходят, облегченно выдыхая, когда понимают, что сейчас они будут здесь одни. Чанбин суетится, предлагает сходить вниз к автомату за кофе, предлагает попросить кого-то из стаффа принести пледы или одежду, если Сынмину холодно, или жарко, или неудобно. Чанбин чувствует себя неуютно и поэтому мельтешит и мечется из стороны в сторону, пока присевший на подлокотник его кресла Сынмин внимательно за ним следит. — Сядь, пожалуйста, — выдыхает слабо Сынмин, а Чанбин чувствует, как ноги буквально подгибаются в коленях, и он с трудом доходит до большого дивана, на который тут же валится, широко распахивая глаза. Сынмин никогда так не делал. За все годы, что они были знакомы и проработали вместе, он ни разу ничего ему не приказывал. Даже когда верещал от щекотки и просил отпустить, даже когда злился в кабинке звукозаписи, орал и выговаривал претензии — никогда его голос не звучал как приказ. А теперь Чанбин хлопает глазами и понимает, что всего на секунду, но Сынмин взял его тело под полный контроль и воспротивиться этому было бы очень трудно. Вероятно, невозможно. Сынмин вздыхает, встает с места и садится рядом с ним, укладывая голову на плечо и несмело прижимаясь всем телом. — Я не хочу, чтобы ты думал, что я хочу использовать тебя, — выдыхает Чанбин в отчаянии. Он видел влажное пятно на светлых трениках Сынмина и прекрасно понимает, что это значит. Он скашивает глаза и видит собственный стояк, и прекрасно знает, что Сынмин тоже это видит. Но он не один из тех альф, которым лишь бы трахнуть Сынмина. Чанбин жмурится и тяжело дышит открытым ртом, надеясь, что так сладость перестанет забивать ему нос, лишая разума. Он не животное, он не позволит инстинктам взять вверх, он не посмеет тронуть Сынмина сейчас, когда он вероятно тоже не может сопротивляться собственной природе, когда он измотан, когда его тело ломит и терзает едва утихшая и снова набирающая обороты лихорадка. Завтра или через несколько часов Сынмин придет в себя и будет смотреть с ненавистью и презрением, если Чанбин хоть пальцем его тронет. Чанбин пытается справиться с собой, пытается задавить рвущиеся наружу стоны, пытается игнорировать ноющий и будто огнем горящий член, пытается просто быть нормальным хорошим правильным человеком, а Сынмин утыкается ему носом в шею, туда, где сотни лет у альф тоже была запаховая железа и проводит по коже языком, собирая несуществующий вкус. — Ты и не можешь меня использовать, — низко гудит он, раз за разом проводя влажные дорожки шершавым языком, — только я тебя. Только я. Но я… помурчи для меня, Чанбин. Они возбуждены, заперты вдвоем в маленькой комнате, между ними нет ни сантиметра расстояния, и Чанбин просто не знает, как он это выдерживает, как заставляет руки лежать на месте, как приказывает всему телу оставаться неподвижным. Он глубоко вздыхает, понимая, что от сладости и специй бежать уже просто некуда и пытается издавать звук, похожий на вибрацию, зарождающуюся где-то в солнечном сплетении и охватывающую все тело. Сынмин вылизывает его шею и тихо сопит в ответ, шевелит ушами, и они касаются кожи Чанбина, такие мягкие и теплые, и это мило и волнительно, это заземляет, помогает не думать, о том, что чужая сладкая смазка будет течь по бедрам, если снять одежду, что Сынмин будет влажным, раскрытым и доступным, что он не просто позволит — он будет умолять о прикосновениях. Чанбин сжимает зубы так, что небольшие клыки ранят кожу до крови, но он терпит и мурчит для Сынмина, и звук получается таким как надо, правильным, достаточно громким, стрекочущим, и Сынмин томно вздыхает и вдруг успокаивается. Чанбин не собирается врать себе, он хочет Сынмина до дрожи в пальцах, но он облегченно выдыхает, когда понимает, что охватившее их безумие рассеивается, уступая место нормальности. Он понимает, что почти не слышал звуков, а теперь до него доносится шум лампы, тихое жужжание процессоров и чьи-то далекие голоса за дверью. — Не уходи, — просит Сынмин, и Чанбин слегка поворачивает голову, зарываясь носом в его густые волосы. — Я и не собирался, — врет Чанбин, потому что на самом деле сбежать очень хотелось, — но, Сынмин, я просто очень не хочу, чтобы ты думал, что я один из тех альф, что… — Да знаю я, — устало выдыхает Сынмин и съезжает чуть ниже, устраивая голову у Чанбина на груди, — чуть штаны не порвал и даже не шевельнулся. Я знаю, что ты не из таких, Бин, знаю. Если бы не последствия течки, ты бы и не подошел, знаю. Не оправдывайся, не нужно. Чанбин проглатывает слова о том, что хочет рассказать Сынмину уже очень-очень давно. Он знает, что такие, как Сынмин, не предназначены для таких, как он, и рвать душу бессмысленными надеждами нет никаких причин. Сынмин недолюбливает альф, спит с омегами, и однажды склонит голову перед энигмой — властным сильным альфой, с клыками, запаховой железой и голосом, отдающим приказы, который потребует от Сынмина подчиниться, и тот ответит на этот зов.

***