Часть 3

***

— Твои уши больше тебе не подходят, — смеется Чанбин, прочесывая мягкую шелковистую шерстку. — Что еще мне не подходит? — недовольно тягуче спрашивает Сынмин, склоняя голову набок. Он выглядит хищным и взрослым, детскость ушла из него окончательно, а короткие стриженные волосы, открывающие лоб и лицо делают весь образ слишком властным и давящим. Забавные уши золотистого ретривера тут явно лишние. — Хвост все равно зачетный, — смеется Чанбин и уворачивается от тяжелой ладони, целящейся ему по бедру. Они катаются по кровати Чанбина, сцепляясь и брыкаясь, верещат и спорят, и Чанбин, забываясь, кусает Сынмина за плечо прямо через толстовку, и тот недовольно шипит, потирая саднящее место, хмурится и кидается вперед. Он быстрый, ловкий и тяжелый, когда прижимает дергающиеся ноги Чанбина своим телом, задирает майку наверх и вонзает клыки в живот. Чанбин начинает орать, еще только предвидя укус, но он думает, что ему сейчас просто будет очень больно, но на самом деле… Мир будто останавливается. То место, где Сынмин касается его, обжигает болью, а потом оттуда же, словно волнами, по телу расходится странное тепло, которое сначала согревает, а потом начинает жечь. Чанбин пытается проморгаться, но не может, перед его глазами пелена, в голове туман, и все звуки словно отходят на второй план. Сынмин все еще порыкивает, но отрывается от его тела, смотрит, сначала ухмыляясь, а потом улыбка медленно сползает с его лица. Чанбин не понимает, в чем дело, он может думать лишь о том, какой Сынмин невероятно красивый, какое идеально точеное у него лицо и какой яркий запах, как крепко его длинные пальцы сжимают его бока, а как красиво на его теле смотрится укус этого сигмы. Чанбин кидается вперед, обхватывает его за шею и тянет к себе, вторгаясь языком в рот. Он не может думать ни о чем, кроме того, что этот сигма выбрал его, пометил, оставил свой след на нем, что он теперь принадлежит ему, что Сынмин тоже его хочет. Мысли разбегаются, Чанбин с трудом соображает и не может думать вообще ни о чем, кроме как о длинных клыках Сынмина, ранящих сейчас его губы. Вот бы он укусил еще раз. Чанбин собирается быть хорошим перед ним, чтобы заслужить эту почесть еще раз. Сынмин пихает его в грудь, отталкивает, и Чанбин скулит и отпускает Сынмина, чтобы тут же потереться об него, попытаться помурчать, обнять покрепче снова. Он переживает, что недостаточно хорош для него, но ведь Сынмин же сам его выбрал, так? Он же не просто так укусил? Это ведь что-то значит? — Бин. Чужой голос доносится будто издалека, хотя сейчас Сынмин буквально касается губами его волос. — Бин. Чанбин скулит, не понимая, зачем им сейчас разговаривать, если они могут снять всю одежду, и тогда Чанбин сможет с полной самоотдачей поклоняться чужому телу, сможет вылизать и поцеловать каждый участок кожи, сможет доставить удовольствие, чтобы Сынмин наконец почувствовал, что значит быть любимым, что значит принадлежать альфе. — Бин. Хватка в волосах становится болезненной, а какой-то звук будто играет на нервных окончаниях, причиняя боль. Чанбин машет головой, пытается прекратить это, пытается отмахнуться, отползает на другой край кровати и снова потерянно скулит, не понимая, что сделал не так и почему Сынмин разозлился. — Тебе нужно прийти в себя, прости. Сынмин встает с кровати и идет к окну, чтобы открыть его настежь, впуская внутрь морозный воздух. Чанбину требуется время, долгие минуты, чтобы холод пробрал до костей, и острые специи выветрились достаточно, чтобы туман рассеялся, и он смог соображать нормально. Он вскидывается и смотрит на Сынмина затравлено. — Я напал на тебя. — Нет, не напал. И ты это знаешь. Сынмин закрывает окно и возвращается к постели, садится рядом и заглядывает в глаза. Его хвост беспокойно дергается и выглядит поникшим, а выражение лица такое несчастное, что Чанбину становится дурно. Ничто в мире не стоит того, чтобы Сынмин выглядел так. Задетые чувства самого Чанбина в первую очередь этого не стоят. — Мне не надо было распускать клыки. Я знал, чем это кончится, но мы играли, я просто на секунду забылся и дал себе волю. Мне не следовало тебя кусать. Чанбин хмурится, пытаясь прийти в себя. Метка на животе горит огнем и заставляет его, буквально, заставляет подняться и поползти по кровати в сторону Сынмина. Он и раньше готов был ползать перед ним на коленях, но Сынмин никогда его на них не ставил. Сотню раз Чанбин видел как властно смотрит или рычит Сынмин, заставляя альф преклоняться перед ним, признавая его право в этой жизненной иерархии, и он ненавидел их за то, что они просто хотели его использовать, и завидовал им, потому что он бы с радостью ползал бы перед Сынмином в ногах и скулил бы, позволяя сделать с собой все, что угодно. Любой обычный альфа — просто игрушка в руках доминантного омеги. Чанбин мечтал оказаться в руках Сынмина. — Бин, пожалуйста, это скоро пройдет. Нужно просто подождать, выдохнуть, успокоиться, — в голосе Сынмина отчаяние, а зрачки расширены, и его запах меняется — не становится приторно сладким как в течку, но становится крепче, острее, его тяжелее вдыхать, а когда получается — кружится голова. Чанбин подползает к нему, поджимает губы, а потом бодает головой в плечо, прижимается на несколько долгих секунд, отстраняется и тянется поцеловать снова. Он устал. Устал отворачиваться и делать вид, что в его глазах нет жадности, когда он смотрит на Сынмина. Устал быть правильным, устал призывать к порядку других, а потом касаться себя в одиночестве, представляя Сынмина рядом. Он никогда не мечтал о его течках и покорности, но буквально с первого дня, как только увидел, Чанбин мечтал о том, что сможет быть рядом, сможет прикоснуться, сможет хотя бы поцеловать. Хотя бы раз. — Дай мне это, — просит Чанбин, покрывая поцелуями чужое лицо, обхватывая голову и массируя мягкие ушки, — прошу тебя, хотя бы поцелуй меня. Я не смею просить о большем, я знаю, что ты предназначен не мне. Но ты меня укусил, пометил и теперь… сейчас у меня просто нет сил держать в узде собственные настоящие желания. Сынмин вздрагивает, обалдело приоткрывает рот, и Чанбин пользуется его замешательством, скользит языком внутрь и благодарно мычит, сплетаясь с ним, прослеживая кромку зубов, трогая чужой странный упругий шершавый язык. И Сынмин вдруг отвечает, прикусывает его губы клыками, заставляя гортанно простонать, а потом падает на лопатки, утягивая Чанбина за собой, раздвигая перед ним ноги, позволяя уместиться между ними. Чанбин, не ожидавший этого сначала, теперь победно рычит и сжимает чужое тело в своих руках. Он чувствует возбуждение Сынмина, чувствует его твердый член, и едва не урчит от странного удовольствия — только у доминантных омег и альф есть члены, у простых омег всегда вагина, и то что Сынмин в этом плане не похож на тех, с кем Чанбин раньше спал, его не расстраивает, а даже наоборот — будоражит. Он всегда знал про строение тела Сынмина, и ему этот момент никогда не казался проблемой. Поэтому он сжимает Сынмина сквозь ткань штанов и белья, чувствует твердость и наслаждается чужим несдержанным стоном. Сынмин толкается ему в руку, тихо нуждающееся гудит и вытягивает шею, подставляясь под поцелуи. Чанбин касается губами уплотнения на шее и чувствует себя пьяным, будто глотнул крепкого настоявшегося глинтвейна, который сварили на вине и джине. Горечь, специи, корица и будоражащие нотки чего-то странного, нового для Чанбина, ранее никогда не познанного — феромоны, он впервые вдыхает их так близко, впервые касается места, откуда они выделяются, и сходит с ума от ощущений. Сынмин принадлежит ему. Не глобально, но прямо сейчас — да. И Чанбин рычит, чувствуя себя победителем, угрожающе низко вибрируя, словно предостерегая от попыток вырваться, а потом с силой сжимает Сынмина в руках, представляя, что именно так сделал бы с ним энигма — оставил бы синяки и следы своей любви, десятки отметин на его теле, показал бы свою силу. И Сынмин вдруг скулит, дергается и начинает вырываться. Туман, снова заволакивающий сознание Чанбина, рассеивается быстрее, он трясет головой и пытается понять, в чем дело, но Сынмин в ужасе шепчет «отпусти меня» и уползает на другой край кровати. Теперь он сбегает, и Чанбин осоловело таращится на пустоту перед собой, пытаясь понять, что он сделал неправильно. — Это больно, Бин, ты делаешь мне больно, а я ненавижу, когда мне делают больно и обращаются как с вещью. Я знаю, что ты хотел проявить силу, чтобы быть похожим на сам знаешь кого. Но… еще ты ведь прекрасно знаешь — я ненавижу энигм и то, что они делают с такими как я! Ненавижу то, что мы как послушные овцы идем за ними и позволяем пользоваться собой так, как им вздумается. Я всей душой ненавижу это. Чанбин тяжело вздыхает и садится на кровати, разглядывая Сынмина издалека. Он всегда ненавидел мысль о полубезумном, полузверином состоянии Сынмина в течку, но отчего-то решил, что в обычный день звериная грубость и сила альфы тому должны понравиться. Что ж, это было явной ошибкой. Чанбин прикрывает руками глаза и трет их до боли, желая, чтобы в голове снова прояснилось. Сынмин все еще возбужден, как и он сам, и этот факт кружит голову не хуже феромонов. — Я знаю, что ты предпочитаешь омег и ненавидишь альф. Я знаю, боже мой, я знаю, Сынмин, — шепчет он, отрываясь от лица и глядя на Сынмина затравлено, — я знаю, что ты спал с омегами все это время, но я почему-то… не знаю, с чего я вдруг решил, что тебе может понравиться хотя бы имитация силы. Мне жаль. — Я ненавижу, когда с такими как я так поступают. — Прости, я, видимо, такой же альфа, как и все, слепой, глухой и глупый, желающий подавить и причинить боль там, где требовалось бы целовать и окутывать в нежности и заботе. Я думал, что я другой, что я лучше, выше этого, но… да, я такой же бесчувственный идиот, — горько шепчет Чанбин, отворачиваясь. Столько лет он мечтал коснуться Сынмина, подарить ему ласку, выразить свои чувства, искупать в нежности и любви, и никогда по-настоящему не верил, что такой шанс представится. Единственный раз, когда что-то между ними могло произойти — в его студии сразу после течки Сынмина. Он вспоминает мокрое пятно смазки на чужих штанах, вспоминает широко распахнутые глаза, которыми Сынмин таращился на его вставший член, вспоминает как он вылизывал его шею, собирая бедный слабый запах. Тогда можно было отпустить себя, не сдержаться и никто бы не посмел Чанбина ни в чем упрекнуть. У него было бы оправдание и перед Сынмином, но тогда он собрал всю волю в кулак, чтобы остаться спокойным, чтобы не тронуть Сынмина. Потому что тогда Сынмин был в уязвимом положении. А сегодня нет. Но все все равно пошло по такому дерьмовому сценарию. Чанбин стонет от отчаяния, понимая, какой он идиот, что он буквально своими руками все испортил. — Ты не такой, Чанбин, и ты прекрасно это знаешь, не оговаривай себя, — теперь Сынмин вдруг ползет к нему, слабо виляя хвостом и демонстрируя поникшие ушки, — это всего лишь реакция твоего организма на укус. Так и должно быть, я способен управлять альфами разными способами, и метка в любой части тела — один из самых действенных. Я просто… расслабился, отпустил себя и не подумал. Я не могу сказать, что не хотел тебя укусить, но то, чего я точно не хотел, так это того, чтобы ты лишился осознанности. Чанбин слабо фыркает, подставляя лицо под поглаживание длинных пальцев. Сынмин усаживается перед ним на колени, задницей на пятки, и сейчас он еще больше похож на грустного щенка. Он взрослый, красивый и породистый. А Чанбин бедняк, который облапал и чуть не испортил сокровище. Чанбин смотрит на него и испытывает боль. Укус все еще горит огнем, пульсирует и буквально взывает к Сынмину — снова опрокинуть его на лопатки, снять всю одежду и взять наконец, как и положено альфе. Но Чанбин не тот альфа, которому достанется Сынмин. Не в этой жизни. — Я такой, Сынмин-а, я такой, — признается он со вздохом, ловя чужие пальцы, поднося их к губам и осторожно целуя под чужой прерывистый выдох, — я именно такой. Всю жизнь хотел тебя, только о тебе и грезил. Мне жаль, но, наверное, стоит все же это сказать сейчас, потому что ты ведь и дальше будешь думать, что рядом со мной безопасно, хотя это очевидно не так. Я думал, что я достаточно силен духом, чтобы не трогать тебя, чтобы быть благоразумным, но… — Но ты же ведь… — шепчет Сынмин, беспокойно ерзая на месте, — подожди, у меня была чертова течка, а ты даже не прикоснулся, даже не попытался, ты был таким… я думал, что… — Я не хотел тобой пользоваться и мне было так страшно, что это чувство затмило все остальные. Я не должен был вести себя с тобой как животное, потому что не хотел, чтобы ты ненавидел меня так же, как ненавидишь всех альф. — Я не ненавижу всех альф, Бин, — выдыхает Сынмин, и теперь Чанбин успевает только моргнуть и оказывается прижат горячим телом к кровати, — только тех, кто любит и хочет делать больно омегам. А еще я ненавижу идиотов, но это вообще к полу не относится. Большинство тех, с кем у меня были конфликты все это время — были просто садистами и идиотами, дело вовсе не в том, что они альфы. Чанбин задыхается. Когда Сынмин шустро стягивает с него штаны с бельем и проделывает тот же фокус и с собой. Чужая футболка задирается, и Чанбин мельком видит прижимающийся к животу член, самый обычный, вполне крупный, так похожий на член среднестатистического альфы. Чанбин сглатывает, чувствуя дрожь в теле, дрожь предвкушения. Сынмин необычный омега, и Чанбин всегда это знал, с первого дня, но демонстрация его тела, так близко, так открыто сейчас сводит Чанбина с ума. Он не понимает, что происходит, почему Сынмин все это делает, но теперь он старается не шевелиться, не напугать, не сделать лишних неправильных движений. Чанбин чувствует терпкий запах специй и корицы, а потом ощущает влагу и на своих бедрах. — Ты течешь, — вырывается у него, и он краснеет и смотрит на Сынмина испуганно. — Не только в течку, ага, — фыркает Сынмин, — это очень неудобно, знаешь ли, особенно, когда тот, ради кого мой организм это вытворяет, очень хорошо прикидывается правильным и хорошим. Чанбин потерянно моргает, пытаясь переварить информацию, а потом его выламывает, изгибает, когда Сынмин медленно, но неотвратимо насаживается на него, приставив пальцами головку члена к своей дырочке. Она растягивается вокруг довольно легко, но внутри него узко, чертовски горячо и совершенно не так, как с омегами. С ним все по-другому. Особенно учитывая, что для Чанбина это не просто ощущения тела — Сынмин вместе с ним, в одной постели. И он может положить руки на его талию, может пробежаться пальцам по позвонкам, зарываясь под футболку, может наслаждаться его необыкновенным лицом, когда тот опускается на член до конца и закатывает глаза от наслаждения, слегка откидывая голову назад и открыто обнажая шею. Энигма уже давно бы перевернул его, уткнул лицом в кровать и вонзил бы клыки в стык плеча и шеи, привязывая к себе навсегда. Чанбин же любуется им, приоткрыв рот, совершенно забыв, что надо еще и двигаться, чтобы Сынмину было хорошо. Влага заливает бедра, Чанбин чувствует смазку буквально везде, так сильно Сынмин для него течет. — Сынмин-а, — зовет он. И Сынмин, приоткрыв глаза, сверкает ими, демонстрируя какую-то непонятную эмоцию, а потом наклоняется ниже и целует, страстно зарываясь руками в волосы, позволяя ожившему наконец Чанбину толкаться внутрь. Чанбин трахает Сынмина и сам поверить в это не может. Он чувствует себя странно, потерянно, ощущения одновременно и болезненно яркие, и будто бы расплывающиеся, ускользающие. Чанбин балансирует на грани сознания, вновь не понимая, что с ним, а Сынмин между поцелуями остро смотрит ему прямо в глаза и будто что-то там ищет. Чанбин, не привыкший к этому, ранее не испытывавший на себе влияние Сынмина, не сразу понимает, что это сигма-давление, что Сынмин управляет его сознанием, молча, но весьма эффективно. — Хватит, Сынмин-а, — просит он, прижимая Сынмина к себе крепче и целуя в плечо, — хватит, дай почувствовать тебя, позволь мне быть с тобой хотя бы раз. Если ты не перестанешь давить, я просто ничего не запомню, выпаду из реальности. Пожалуйста, позволь мне помнить. Сынмин глухо рычит, призывая заткнуться, и Чанбин замолкает, не в силах более что-то сказать. Он не понимает действий Сынмина, не знает, почему тот ведет себя именно так, но его уши трясутся и прижимаются к голове, а хвост метет по ногам выдавая явную степень нервозности. — Сынмин, хватит, клянусь, я даже не шевельнусь без твоего разрешения, пожалуйста, отпусти меня, — снова предпринимает попытку Чанбин, но Сынмин властно упирается рукой ему в грудь и двигается на члене сам, размашисто, быстро, сжимая Чанбина внутри так сильно, будто специально желая подвести к оргазму быстрее. Чанбин не понимает, что происходит, тихо гудит, пытаясь смягчить Сынмина, или хотя бы немного успокоить. Но Сынмин сжимается только крепче и странно вибрирует, так что Чанбин почти слепнет. Его затапливают ощущения — чужой узости, чужого жара, резких движений, хлюпающей смазки и мягкого касания хвоста на ногах. «Пожалей меня», — хочется попросить Чанбину, — «будь ласковее, я тоже не хочу так, не хочу твоей властности и своей беспомощности». Но он лишь постанывает и вслепую тянется к Сынмину, кладя ладонь на его член. Он тоже течет, он буквально мокрый от выделяющейся смазки. Чанбин некстати воспоминает, что Сынмин спал с омегами как альфа. Что его организм рассчитан на это, что он восполняет недостающую другим смазку всеми возможными способами. Чанбину интересно, был ли он с омегами таким же как сейчас, или тихо гудел для них и говорил нежные ласковые успокаивающие слова. Чанбин касается его сначала несмело, а потом крепко обхватывает ствол и дрочит медленнее, чем двигается Сынмин, основательно проходясь по всей длине, запоминая. Вряд ли Чанбину когда-либо придется еще раз держать чей-то член в руках, поэтому ему интересно запомнить это ощущение. Сынмин снова склоняется, прекращая двигаться, теперь просто ерзая на нем, и выдыхает на ухо странный вопрос: — Ты хотел меня все это время? Правда хотел? — Да. — Потому что я диковинка? Потому что слабый в течку? Или потому что я тебе просто нравился? Как человек, как парень, как обычная омега, если бы я только был обычным? Чанбин стонет в ответ и согласно кивает, все еще ничего перед собой не видя. Зрение начинает проясняться, но медленно, и он осоловело вертит головой, а Сынмин кладет руку ему на горло и выдыхает: — Тогда — терпи. Клыки пронзают кожу в месте, где должна быть запаховая железа. Чанбин благодарно стонет, выгибаясь и чувствуя, что балансирует на грани, что еще пару движений, и он… Клыки входят все дальше в кожу, будто бы прорастая прямо изо рта Сынмина ему в шею, и внезапно волны удовольствия уступают место жгучей боли. Чанбин хочет закричать, но Сынмин сдавливает горло пальцами и вгрызается только сильнее. Это так больно, что из глаз брызгают слезы, и Чанбин дергается и хрипит от отчаяния, не понимая, что Сынмин с ним делает. По ощущениям это похоже на пытку, на месть за что-то, но ведь метки — это же хорошо? Это знак близости, принятия, связи. Почему тогда так больно? Сынмин сжимает челюсть все сильнее, и Чанбин уже не знает, как глубоко он может вонзить свои клыки и какого они на самом деле у него размера, но внезапно его тело содрогается, и боль, растекающаяся от шеи, трансформируется, отступает, оставляя после себя странные вспышки удовольствия. Чанбин дергается, загоняя член в Сынмина так глубоко как только может, неосознанно толкаясь вверх, и кончает внутри, взвыв от невыносимо ярких и сильных ощущений. Он переживает свой оргазм, хрипит и стонет, и почти привыкает к тому, что Сынмин продолжает держать его зубами за шею. — Ты спровоцируешь узел, — едва выговаривает Чанбин заплетающимся языком, — лучше отойди от меня. Сынмин странно фыркает и наконец отпускает его. Чанбин смотрит ему в глаза, и видит черные омуты, в них нет ни света, ни бликов, ни как будто разума. Ничего, только животная страсть и жажда, но сейчас Чанбин четко знает, что Сынмин не испуганный и податливый зверек, а хищник, в руки которого попал простой человек. — Узел. Сынмин! Слезай с меня. Но тот лишь фыркает и тихо тягуче нараспев произносит: — Повяжи меня. Чанбин чувствовал это и раньше, но теперь под давлением чужого приказа он отпускает себя и больше не пытается бороться с собственными телом. Он чувствует, как в основании члена раздувается узел, как сцепляет их вместе, и, как музыкой Чанбин наслаждается тем, как протяжно стонет Сынмин, слегка выгибаясь. Между бровей у Сынмина залегает морщина, он вероятно впервые сталкивается с подобным ощущением, и чуть пришедший в себя Чанбин снова вздрагивает от того, как Сынмин ритмично сжимается, словно пытаясь свести его с ума всеми доступными способами. — Что же ты со мной делаешь, щеночек? — беспомощно спрашивает он, отчаявшись понять чужие желания. Он снова вспоминает, как однажды Бан Чан сказал, что все альфы игрушки в руках таких, как Сынмин. Почти с десяток лет прошло, а Чанбин впервые почувствовал себя игрушкой. Он мечтал об этом, буквально грезил, представляя, как это могло бы быть, а это оказалось больно, но он понимает, что позволит Сынмину развлекаться столько, сколько тот захочет. Им и не должно быть просто друг с другом. Они друг другу не предназначены. Чанбин возвращает руку на чужой член и ласкает, пока Сынмин не начинает стонать, раскачиваясь на узле. — Я чувствую твою сперму внутри, — прерывисто вдыхает он, — чувствую, как ты кончаешь снова и снова. Тебе хорошо? Чанбин тихо фыркает и не отвечает. Но Сынмин смотрит выразительно, и раскрыть рот и пролепетать стыдные слова все-таки приходится. — Мне было бы намного лучше, если бы ты позволил себя любить. Я хотел бы показать тебе свою нежность, но если тебе это не нужно, то… конечно же, мне хорошо и так. Я мечтал об этом. — Тебе придется это перетерпеть, Бин, — невесело хмыкает Сынмин и прикрывает глаза, — придется. Если бы я только знал раньше… но сейчас это, пожалуй, будет самым верным решением, раз все так сегодня случилось. Я не хочу ждать еще годы. Чанбин хочет спросить, что он имеет в виду, но молчит и смотрит во все глаза, радуясь, что зрение вернулось. Лицо и шея Сынмина покрыты испариной, он дрожит, его губы, его пальцы, его покрасневший член подрагивает в руках Чанбина. Он все еще не кончил, и Чанбин не понимает, в чем дело и зачем в принципе тот на это согласился, если ему не нравится. Чанбин действительно не понимает, нравится Сынмину происходящее или нет, но обводит головку большим пальцем и трет под ней, размазывая смазку, и Сынмин скулит и выгибается только сильнее, и тогда Чанбин упирается ногами в постель и толкается в него узлом, заставляя взвыть. Он не сможет его вытащить, но может двигать им внутри, совсем немного, но Сынмин явно сходит от этого с ума, он дрожит еще сильнее и когда открывает глаза, они будто светятся. — Доверься мне, Бин. И кусай. Сынмин падает на него, протяжно низко стонет, и Чанбин чувствует вытекающее из головки семя, а еще — жесткие пальцы на подбородке, которые поворачивают его к чужой шее, прямо к источнику тяжелого, сводящего с ума запаха, и все, что Чанбин слышит — это отчаянное «кусай!». Его разум заполняется только этим, он знает только этот приказ, обнажает клыки и вгрызается в чужое горло и захлебывается от вкуса крови, странной, ненормальной, терпкой и сладкой. Сынмин кричит над ним, оглушающе кричит, но его голова остается на месте, не дергается, и он терпит, явно терпит, и для него это тоже пытка, и Чанбин, вспоминая, как надо, загоняет свои небольшие клыки как можно дальше и сжимает, будто хочет удержать Сынмина. Он не знает, не понимает, что они творят, только чувствует, как чужая кровь течет по лицу и подбородку и капает вниз, как запах становится просто невыносимым, затапливая сознание, и Чанбин отрывается от шеи Сынмина, кратко лижет и проваливается во тьму.

***