Часть 1

Ночь навалилась на корт как старая, тяжёлая куртка, пропахшая потом и дождём. Воздух висел низко, будто потолок опустили слишком рано и забыли поднять обратно. Лампы под крышей спортивного комплекса жужжали глухо и лениво, каждая из них давала тусклый круг света, в котором плавала пыль, мелкая, липкая, будто размолотый мел вперемешку с чужими выдохами. Корт казался пустым только на первый взгляд. На самом деле он был набит всем, что здесь когда-то происходило. Шорохом кроссовок. Ударами клюшек. Сдавленными криками. Резкими вдохами после слишком долгих рывков. А гул в голове Эндрю не просто шумел. Он жил там, как старая промышленная машина, которую однажды включили, проверили что работает, и больше никогда не выключали. Тяжёлый, ровный, монотонный звук, как трансформатор на заднем дворе старой подстанции. Он не кричит, не требует внимания, не пытается стать громче. Он просто существует. Постоянно. Непрерывно. И со временем ты перестаёшь его слышать так же отчётливо, как в первый день, но тело всё равно знает что он там. Как вибрация под ногами, как дрожь в стенах старого дома. Иногда становилось хуже. Иногда этот гул вдруг всплывал выше, как если бы кто-то невидимый подошёл к щитку и медленно выкрутил регулятор. Тогда звук начинал давить изнутри, медленно распирать череп, словно металлическая коробка становилась теснее. В такие моменты казалось, что кто-то должен подойти и наконец выключить эту чёртову штуку. Просто щёлкнуть рубильником. Пара секунд. И тишина. Но это никогда не происходило. Потому что все, кто когда-то собирался это сделать, всегда забывали. Не сразу. Сначала они вспоминали. Иногда даже подходили ближе. Смотрели на этот воображаемый щиток, на пыльные рычаги, на старые таблички с облезшей краской. И в этот момент в голове появлялась мысль, что вот сейчас… сейчас можно всё остановить. А потом память ускользала. Не резко. Она просто растворялась, как пар над горячим асфальтом. Мысль становилась слабее, тоньше, пока не превращалась в ничего. И рубильник так и оставался поднятым. Сквозь этот непрекращающийся гул Эндрю пробирался почти вслепую. Он не искал ничего конкретного, просто двигался между трибун, как человек, который слишком долго шёл и уже не помнит, зачем вообще начал. Свет ламп на потолке сюда почти не доходил. Он стекал вниз редкими полосами, ломался о металлические перила, растворялся в старых сиденьях, где за годы накопилась чужая пыль, чужой пот и запах дешёвого пластика. В воздухе стояла тёплая затхлость, как в помещении, которое забыли проветрить после слишком долгого дня. Гул в голове не исчез. Он шёл вместе с ним, как тяжёлый мотор за стеной. Ровный, вязкий, тупой. Иногда казалось, что этот звук и есть единственное, что удерживает всё остальное на месте. Эндрю провёл рукой по ряду сидений, пальцы скользнули по холодному пластику. Шероховатая поверхность, мелкие царапины, засохшие следы чьих-то ботинок. Он не смотрел куда именно садится. Просто нащупывал свободное место, как если бы ориентировался не глазами, а каким-то остаточным чувством пространства, которое ещё не успело окончательно отключиться. Тело двигалось медленно, будто в нём кто-то выкрутил половину энергии и забыл вернуть обратно. Он опустился на одно из сидений почти на ощупь. Пластик тихо скрипнул под его весом. На секунду стало тихо. Не по-настоящему тихо, конечно. Просто гул в голове на мгновение перестал давить так сильно, как будто его приглушили старой стеной. Эндрю медленно откинулся назад. И сразу же выругался сквозь зубы. Затылок ударился о жёсткую спинку сиденья с тупым, сухим стуком. Боль вспыхнула быстро, коротко, как искра от оголённого провода. Тем не менее ему было начхать. Не тем показным равнодушием, которое люди иногда надевают как маску, чтобы не выглядеть слабыми. Нет. Это было глубже, тяжелее, как грязная вода, которая годами стоит в старой канаве и больше уже никуда не течёт. Всё равно. По-настоящему. До той степени, когда даже мысль о том, что что-то должно волновать, кажется чем-то чужим, как воспоминание из другой жизни. Эндрю сидел на трибуне, откинувшись на жёсткую пластиковую спинку, и смотрел в потолок, хотя на самом деле ничего не видел. Лампы висели над кортом мутными жёлтыми кругами, их свет казался липким, тяжёлым, словно он не освещал пространство, а просто давил на него сверху. Пыль медленно плавала в этом свете, лениво крутясь в воздухе, как будто и она устала от необходимости двигаться. Гул в голове никуда не делся. Он продолжал существовать, как старый трансформатор за стеной, который греется, гудит, вибрирует и никогда не замолкает. Иногда звук становился чуть громче, иногда чуть слабее, но исчезнуть он не мог. Это был постоянный фон, на котором строилось всё остальное. Но здесь… здесь его было легче игнорировать...здесь было одно маленькое преимущество. Одно чёртово, жалкое, почти незаметное преимущество этого места. Здесь никто не требовал ничего. Никто не разговаривал. Никто не пытался залезть в голову со своими идиотскими вопросами, ожиданиями, объяснениями. Никаких голосов. Никаких чужих рук. Никаких напоминаний о том, что где-то существует мир, в котором люди зачем-то продолжают жить, разговаривать, притворяться. Только гул ламп под потолком. И этот постоянный звук в голове, который уже давно стал такой же частью фона, как скрип трибун или далёкое жужжание электричества в стенах. Но этот звук наконец-то переставал быть врагом. Потому что всё остальное вокруг было ещё хуже. И если уж выбирать между гулом в собственной голове и остальным миром, то этот чёртов гул хотя бы был знакомым. Как старая рана, которая уже не заживает, но и не удивляет. И на грани сна мир становился странным. Звуки растягивались, пространство теряло чёткие края, а мысли расползались ленивыми, тяжёлыми кусками, которые уже не складывались в нормальные цепочки. Эндрю сидел на трибуне, откинув голову назад, и позволял векам опускаться всё ниже, хотя знал, что это не настоящий сон. Скорее что-то вроде провала между бодрствованием и тем тёмным местом, куда люди обычно падают, когда тело наконец решает отключиться. Гул в голове не исчез даже там. Он просто стал мягче, как если бы его обернули старой тканью. Всё равно чувствовался. Низкий, вязкий, почти электрический. Как вибрация в стенах большого здания ночью, когда все механизмы уже должны были остановиться, но почему-то продолжают работать. Где-то внизу хлопнула дверь раздевалки. Звук был глухим, далёким, как будто через несколько слоёв воздуха и бетона. Эндрю не открыл глаза. Мозг зарегистрировал это почти лениво, словно отмечал что-то незначительное. Кевин. Ему не нужно было смотреть, чтобы понять это. В этом здании было слишком мало людей, которые могли появиться на корте в такое время. Шаги донеслись через несколько секунд. Тяжёлые, чуть замедленные. Подошвы кроссовок тихо скрипнули по покрытию. Этот звук был знаком до такой степени, что мозг даже не тратил силы на его анализ. Эндрю медленно вдохнул через нос. Пахло тем же самым, чем и всегда в этом месте. Резиной. Пылью. Слабым запахом старого пота, который въелся в пластик сидений и никогда не исчезал полностью. Он почти провалился обратно в ту вязкую полудрёму, где мысли уже не мешали существовать, когда услышал, как Кевин выходит из раздевалки и появляется на корте. Это заняло меньше минуты. Эндрю это знал. Не потому что следил. Просто тело автоматически отсчитывало время, как старые часы, которые уже не показывают точное время, но всё равно продолжают тикать. В обычной ситуации он бы приготовился к звуку удара. Клюшка. Мяч. Стена ворот. Всё это происходило почти по расписанию. Но тело было слишком пустым. Слишком медленным. И поэтому когда звук всё-таки раздался, он оказался слишком резким для этого вязкого состояния между сном и бодрствованием. Хрясь. Клюшка со всей силы врезалась в плексиглас борта. Звук разорвал тишину зала как выстрел. Пластик задрожал, короткая вибрация прошла по стеклу, отдалась в металлическом каркасе трибун и прокатилась под потолком сухим эхом. Даже гул ламп на секунду показался тише. Если бы у Эндрю была хоть какая-то энергия на нормальную реакцию, тело дёрнулось бы само. Рефлекс. Резкое движение плеч, напряжение мышц, быстрый вдох. Но энергии не было. Вообще. Вместо этого он лишь медленно приоткрыл глаза, морщась так, будто звук физически поцарапал внутреннюю сторону черепа. Лоб чуть нахмурился, губы скривились. Из его горла вырвалось тихое, раздражённое шипение. Звук был коротким, ленивым, почти усталым. Он даже не поднял голову. Только чуть повернул её в сторону корта, упираясь щекой в холодный край сиденья. Глаза приоткрылись ровно настолько, чтобы в мутном свете ламп различить силуэт Кевина у борта. Клюшка всё ещё была в его руках. Плексиглас слегка дрожал после удара, едва заметно, но свет ламп ломался на поверхности стекла, показывая остаточную вибрацию. Что ж. Если уж быть честным хотя бы перед самим собой, то виноват он был сам. Никто его сюда не тянул, никто не заставлял тащиться через пустой зал и плюхаться именно сюда, на этот проклятый передний ряд трибун, который стоял почти у самого борта. Если бы в теле оставалось хотя бы немного желания думать наперёд, он бы прошёл дальше. Поднялся выше. Туда, где обычно сидел. На свой привычный верхний ряд, где пластик уже был знаком до каждой трещины, где угол обзора был идеальным, где расстояние между ним и кортом делало звуки чуть мягче, а людей чуть дальше. Но для этого нужно было идти. Подниматься по ступеням. Двигать ногами. А сегодня, как и во многие другие ночи, даже это казалось слишком большим усилием. Поэтому он остановился здесь. Почти у самого борта. На первом попавшемся месте, которое нащупал рукой в темноте. Плюхнулся, не глядя, будто это не имело никакого значения. В тот момент и правда не имело. Сейчас последствия были очевидны. В этом была какая-то тупая ирония. Если бы он не поленился пройти лишние десять метров и подняться на пару пролётов выше, удар клюшки о плексиглас не прозвучал бы прямо у него под носом, как чёртов выстрел. С верхних рядов звук бы долетел уже приглушённым. Рассыпался бы по залу, потерял свою резкость. Там всё всегда было немного мягче. Даже удары мяча звучали иначе, как будто стены и воздух между ними забирали часть агрессии на себя. Но он был здесь. Потому что лень иногда сильнее логики. Он чуть повёл плечом, пытаясь устроиться удобнее. Пластиковая спинка упиралась между лопаток, холодный край сиденья давил в бок. Поза выглядела расслабленной, но на деле в ней не было никакого комфорта. Просто тело перестало искать что-то лучшее. Впрочем если подумать, ничего неожиданного в этом звуке не было. Вообще ни хрена. Это было так же предсказуемо, как то, что лампы под потолком будут гудеть, а покрытие корта будет пахнуть резиной и старым потом. Кевин всегда начинал тренировку одинаково. Не почти одинаково, не иногда, а именно одинаково. С тем самым ударом клюшки по плексигласу, от которого стекло коротко вздрагивало, а звук разлетался по залу, как если бы кто-то проверял на прочность пустое помещение. Стоило бы давно привыкнуть. Эндрю это знал. Тело знало. Память знала. Просто сегодня всё происходило через толстый слой усталости, как будто между ним и реальностью лежал тяжёлый мокрый матрас, который глушил половину сигналов. Поэтому мозг не успел подготовиться. Поэтому звук всё-таки ударил чуть сильнее, чем должен был. Но если убрать эту мелкую неприятность, схема оставалась прежней. Кевин бьёт по плексигласу. Зал отвечает коротким эхом. Тренировка начинается. И вместе с этим ударом для Эндрю тоже включался один из тех странных внутренних механизмов, которые появились сами собой и никто никогда о них не договаривался вслух. Эндрю лениво провёл языком по зубам. Вот и всё. Старт. Кевин никогда не говорил об этом вслух. Не просил. Не объяснял. Он вообще редко тратил слова на вещи, которые можно было сделать руками или просто привычкой. Но удар по плексигласу всегда означал одно и то же. Начинай считать. Не в секундах. Не в точных минутах. Просто в том странном внутреннем времени, которое появляется, когда ты слишком долго наблюдаешь один и тот же процесс. Когда тело уже знает, сколько примерно длится каждая фаза. Разминка. Серия ударов. Бег. Ещё удары. Потом тот момент, когда движения начинают замедляться, дыхание становится тяжелее, и Кевин наконец перестаёт делать вид, что может продолжать бесконечно. Эндрю никогда не соглашался на эту роль. Он не кивал, не говорил что будет следить за временем, не делал никаких обещаний. И всё равно делал это. Сам. Потому что однажды заметил, что когда он здесь, Кевин заканчивает тренировку раньше. Или точнее… вовремя. Не уходит за ту границу, где тело уже начинает работать против себя. Это было странно. И немного раздражало. Эндрю слегка повернул голову, чтобы лучше видеть корт сквозь мутный край плексигласа. Кевин уже стоял ближе к центру площадки, клюшка в руках, плечи чуть напряжены. Он выглядел так, как будто его собрали из одних углов и жёстких линий. Эндрю медленно моргнул. Гул в голове спокойно принял этот новый звук в общий фон. Начался отсчёт. Не настоящий, конечно. Никаких цифр. Просто ощущение времени, которое медленно течёт где-то под кожей. Иногда его это бесило. Иногда казалось глупым. Он не был таймером. Не был будильником. И уж точно не собирался официально подписываться под всей этой ерундой. Кевин никогда не просил. И всё равно… Даже Эндрю, при всём своём упрямстве, не мог отрицать одну неприятную вещь. Это работало. Каждый раз. Пока он сидел здесь на трибуне, пока его взгляд время от времени скользил по корту, пока в голове лениво тек этот внутренний отсчёт… Кевин не доводил себя до полного выгорания. Он останавливался. Рано или поздно. И это было чертовски эффективно. Эндрю всё ещё держал глаза открытыми из чистого упрямства. Веки тяжело тянуло вниз, как будто к ним привязали груз, и каждый раз, когда он моргал, появлялось неприятное ощущение, что в следующий раз они уже не поднимутся. Сон был где-то рядом, липкий и тягучий, но сейчас он только раздражал. Если закрыть глаза окончательно, стадион исчезнет. А вместе с ним исчезнет и единственное, что сейчас хоть как-то удерживает голову в реальности. Поэтому он просто смотрел вниз. На корт. На Кевина. Но то как Дэй дошёл до середины площадки и там и остановился. Не просто замедлился. Именно остановился, будто кто-то дёрнул невидимую верёвку, привязанную к его груди. Ноги замерли, плечи чуть опустились, и всё тело вдруг стало странно неподвижным. Он стоял посреди корта, держа клюшку так крепко, что даже отсюда было видно, как напряжены пальцы. Древко упиралось в покрытие, и Кевин сжимал его обеими руками так, будто это единственная вещь, которая не позволит ему развалиться прямо здесь. Но он не двигался. Ни одного удара. Ни одного шага. Ни привычного поворота плеча перед первым броском. Стадион вокруг замер вместе с ним. Пустые трибуны смотрели вниз рядами одинаковых пластиковых сидений, холодных и равнодушных. Свет где-то в коридорах за стеклом пробивался мутными полосами, но до корта он почти не доходил. Всё выглядело серым и выцветшим, как старая фотография, которую слишком долго держали на солнце. Эндрю смотрел. Сначала лениво. Почти без интереса. Но чем дольше Кевин стоял, тем сильнее это начинало раздражать. Он выглядел… странно. Не так, как обычно, когда его просто накрывает злость перед тренировкой. Не так, когда он собирается с силами перед очередной серией ударов. Сейчас в его позе было что-то другое. Он стоял посреди площадки так, будто случайно оказался здесь и только сейчас начал понимать, что не знает, куда идти дальше. Потерянный щенок. Мысль возникла сама собой и осталась неприятным осадком где-то на задворках сознания. Кевин Дэй. Человек, который живёт игрой так, будто она единственное, что держит его скелет вместе. И вдруг он стоит на корте как идиот, который забыл, что вообще нужно делать. Эндрю стиснул зубы. Челюсть неприятно хрустнула. Раздражение медленно поднималось где-то из глубины, лениво, как дым от сигареты, который сначала едва заметен, а потом начинает щипать глаза. Ну серьёзно. Он продрался через половину ночи, чтобы добраться сюда. Он сидит на холодном бетоне, пытаясь не отключиться прямо на трибуне. И всё это ради того, чтобы смотреть, как Кевин просто стоит посреди площадки, будто его мозг вдруг решил взять выходной. Эндрю резко двинул ногой. Ботинок ударил по плексигласу перед ним. Глухо. Жёстко. Звук разошёлся по корту, ударился о стены, поднялся вверх по пустым трибунам и снова вернулся вниз. Плексиглас на секунду задрожал, металлическая рама тихо звякнула. Обычно этого хватало. Иногда Кевин отвлекался. Иногда раздражённо дёргал плечом, будто этот звук мешает ему сосредоточиться. Иногда поднимал голову и бросал вверх короткий взгляд, полный раздражения. Но сейчас ничего. Ноль. Кевин даже не шевельнулся. Он всё так же стоял в центре корта, пальцы всё так же вцеплены в клюшку, плечи напряжены, голова чуть опущена. Как будто удар по стеклу просто не дошёл до него. Эндрю прищурился. Что-то в этом выглядело неправильно. Не просто странно. Именно неправильно. Как если бы человек внезапно забыл простую вещь. Как ходить. Как дышать. Как сделать следующий шаг. Кевин Дэй выглядел так, будто вдруг забыл, как играть. Будто вся эта чёртова игра, ради которой он ломал себя годами, вдруг выпала у него из рук прямо посреди корта. И теперь он стоит здесь, посреди огромного пустого стадиона, держась за клюшку так, словно это единственное доказательство того, что он вообще имеет право находиться на этой площадке. И всё же самое раздражающее во всей этой чёртовой картине было не то, что Кевин стоял посреди корта как человек, которого внезапно выключили. Нет. Раздражало другое. Тот факт, что по мнению самого Кевина всё это должно выглядеть… нормально. Как будто ничего не произошло. Как будто не было этого дурацкого банкета с его тяжёлым воздухом, липким светом и людьми, которые слишком много смотрят и слишком громко смеются. Как будто не было Рико с его вечной привычкой стоять слишком близко и говорить так, словно каждое слово он бросает прямо в лицо. Как будто не было Джостена, который не умеет держать свой чёртов язык за зубами. Нет. По версии Кевина всё это просто… день. Обычный день. Эндрю должен был просто кивнуть, принять это дерьмо и жить дальше так, будто никаких странных разговоров, никаких взглядов и никаких обрывков фраз, которые зависают в голове как занозы, не существовало. Он должен был поверить. Просто взять и поверить. Эндрю медленно втянул воздух через нос, и в груди на секунду неприятно кольнуло раздражение. Даже сейчас, сидя на холодной трибуне и глядя на Кевина, который стоит на корте как потерянный идиот, ему приходилось сдерживать желание усмехнуться. Потому что воспоминание о том разговоре всё ещё было слишком свежим. Кевин тогда оставил Нила в общежитии. Просто высадил его у входа, будто это обычное дело, будто это его машина, будто ничего внутри него не шевелится. И сел рядом с Эндрю, на то же место в машине, где всегда сидит, когда не хочет говорить больше, чем необходимо. И сказал. Спокойно. С тем самым каменным выражением лица, которое он надевает, когда пытается убедить мир, что у него всё под контролем. Он сказал, что просто не в настроении. Вот и всё. Не в настроении. Эндрю тогда молчал. Несколько секунд. Может больше. Он даже не сразу повернул голову, чтобы посмотреть на него, потому что в тот момент любое движение могло сорвать то тонкое равновесие, на котором держалось его терпение. Не в настроении. Серьёзно. По логике Кевина это объясняло всё. Его молчание. Его состояние. Его странную пустоту, которая прилипла к нему после банкета, будто он прошёл через что-то грязное и теперь не может стряхнуть это с кожи. И, конечно, если он не в настроении на разговоры, значит он не в настроении и на экси. Эндрю наконец тогда посмотрел на него. И это было настолько нелепо, что даже привычная насмешка не пришла вовремя. Не потому что шутка была плохая. Просто она была слишком… тупой. Кевин Дэй. Человек, который дышит этой игрой. Который может сломать руку, выбить плечо, разбить губы, но всё равно выйдет на корт, потому что другого способа существовать у него просто нет. И вдруг он «не в настроении» для экси. Даже не смешно.