Часть 2

Эндрю тогда с трудом удержался от смеха. Не потому что ему было весело. Скорее наоборот. Смех бы прозвучал слишком резко, слишком громко, и Кевин сразу понял бы, насколько абсурдно это звучит со стороны. Поэтому он просто молчал. Сидел рядом, смотрел вперёд на дорогу и давил в себе это желание расхохотаться. Не весело. Совсем нет. Просто потому что иногда человеческий бред достигает такого уровня, что мозг не знает, как на него реагировать. И вот теперь Кевин стоит посреди корта. Не двигается. Сжимает клюшку так, будто она единственное, что удерживает его здесь. И в голове у Эндрю всё ещё крутится та фраза. Не в настроении. Он тихо выдохнул через зубы. Бред. Чистый, тупой, упрямый бред. Эндрю чуть подался вперёд на своём месте, опершись локтями о колени. Поза вышла ленивой, почти расслабленной, но взгляд при этом оставался внимательным и тяжёлым, как будто он пытался разрезать расстояние между трибунами и кортом одним только упрямством. Внизу стоял Кевин, и свет, который падал из дальних коридоров, ложился на его лицо косыми, рваными полосами. Этого было достаточно, чтобы выхватить профиль. Резкий. Почти угловатый. Линия носа, жёсткая линия скулы, напряжённая челюсть. Всё в этом лице всегда выглядело слишком острым, будто кто-то вырезал его из стекла и оставил края неотшлифованными. Обычно в этом профиле есть движение. Маленькое, едва заметное. Мышца дёрнется на щеке, губы чуть сожмутся, взгляд сместится на несколько сантиметров. Кевин редко бывает неподвижным, даже когда стоит на месте. Сейчас он застыл. Настолько, что казался почти чужим. Не человеком даже, а каким-то неправильным манекеном, которого поставили посреди корта и забыли объяснить, зачем он здесь. Эндрю пытался вглядеться. Пытался разобрать хоть что-то. Малейший сигнал, намёк, что происходит внутри этой упрямой, слишком громкой головы, которая обычно трещит мыслями о стратегии, движении, траекториях, следующем ударе. Но ничего. Как будто он смотрел на закрытую дверь. И чем дольше он пытался думать об этом, тем быстрее его собственные мысли начинали расползаться в сторону. Голова отозвалась тем же самым знакомым гулом. Тупым, вязким. Словно кто-то включил огромный электрический трансформатор где-то у него за глазами и теперь забыл выключить. Этот гул потянул за собой другие звуки. Банкет. Голоса. Слишком много голосов. Слишком много людей, которые разговаривают одновременно, перебивают друг друга, смеются так громко, будто пытаются перекричать собственные мысли. Воспоминание не приходило чётко. Оно всплывало обрывками. Куски фраз. Смех. Стекло бокалов, которые сталкиваются друг с другом. Чьи-то плечи, слишком близко. Запах алкоголя, дешёвых духов, чужих костюмов. И поверх всего этого гул стоял один голос. Нил. Он крутился в голове Эндрю так, будто кто-то поставил запись на повтор и забыл выключить. Спокойный, упрямый, с той самой раздражающей честностью, от которой люди обычно начинают нервничать уже через пару предложений. Фразы всплывали кусками. Одна. Потом другая. Нил стоял там, перед Рико, и говорил. Не повышая голоса. Не размахивая руками. Просто говорил, как человек, который не собирается отступать. И каждое слово летело прямо в цель. Эндрю помнил, как вокруг постепенно начинала сгущаться тишина. Люди переставали говорить. Смех затихал. Кто-то делал шаг назад, кто-то наоборот тянулся ближе, потому что зрелище становилось слишком хорошим, чтобы его пропустить. А Нил продолжал. Спокойно. Методично. Разбирая Рико на куски одним только языком, как будто это была не самая опасная идея в комнате, а обычный разговор за столом. Гул банкетного зала возвращался снова и снова. Голоса, шаги, чужое дыхание, напряжение, которое висело в воздухе как натянутая проволока. Эндрю стиснул зубы, едва заметно. И снова посмотрел вниз. На Кевина. На его неподвижный профиль. И в голове всё это смешивалось. Банкет. Нил. Рико. Слова, которые нельзя было сказать вслух и которые всё равно были сказаны. Гул становился громче. Как будто вся эта чертова сцена до сих пор не закончилась и продолжает крутиться где-то внутри, не позволяя мыслям остановиться. Эндрю тогда стоял немного в стороне. Не так далеко, чтобы что-то пропустить, и не так близко, чтобы кто-нибудь решил втянуть его в происходящее. Это место он выбрал инстинктивно, как выбирают тень в жаркий день. Отсюда было видно всё. И при этом никто особенно не смотрел на него. Сначала он просто наблюдал. Банкетный зал был переполнен людьми, голосами, светом люстр, который отражался в бокалах и резал глаза. Слишком много запахов. Дорогой алкоголь, чужие духи, свежая ткань костюмов, пот под воротниками. Всё смешивалось в густую атмосферу, от которой хотелось либо выйти на улицу, либо найти угол потемнее и сидеть там до конца вечера. Но потом Нил начал говорить. И воздух как будто стал плотнее. Эндрю смотрел не на Нила. Нет. Его взгляд почти сразу ушёл в сторону. На Кевина. Сначала он заметил это случайно. Кевин стоял рядом с Рико, привычно напряжённый, как всегда рядом с ним. Плечи чуть сжаты, спина выпрямлена слишком сильно, будто позвоночник держится на одном только упрямстве. Потом Нил произнёс первую фразу. И что-то в лице Кевина изменилось. Эндрю видел это очень чётко. Даже сквозь толпу. Даже сквозь чужие плечи и головы. Это было не то резкое выражение злости, которое иногда появляется у Кевина, когда кто-то говорит глупость. Это было другое. Кровь начала уходить из его лица. Медленно. Почти незаметно. Но если смотреть достаточно внимательно, это становится очевидно. Кожа на скулах теряет цвет, губы становятся тоньше, глаза чуть шире, чем обычно. Как будто тело внезапно вспоминает что-то неприятное и начинает реагировать быстрее, чем мозг успевает объяснить, что происходит. Эндрю смотрел. Нил продолжал говорить. Каждое слово звучало спокойно, почти ровно. Он не повышал голос, не размахивал руками, не делал ничего, что выглядело бы как сцена. Но именно это и делало всё хуже. Потому что люди начали слушать. Гул в зале постепенно менялся. Разговоры вокруг затихали. Кто-то перестал смеяться. Кто-то замолчал на полуслове. Взгляды начали медленно поворачиваться в сторону центра этой маленькой катастрофы. И в этой паузе Эндрю заметил ещё один взгляд. Жан. Он стоял чуть дальше, почти за спиной Кевина. И смотрел прямо на Эндрю. Не на Нила. Не на Рико. Именно на Эндрю. В его глазах не было паники. Жан вообще редко позволял себе такую роскошь. Но там было другое. Тяжёлое, напряжённое требование, которое даже словами не нужно было оформлять. Заткни его. Убери его отсюда. Забери Кевина и уведи их всех к чёртовой матери подальше от Рико. Всё это читалось без единого звука. Просто во взгляде. Эндрю понял. Конечно понял. Он достаточно долго наблюдал за людьми, чтобы читать такие вещи почти автоматически. В комнате назревала проблема. Очень большая. Нил продолжал говорить. Рико слушал. Кевин бледнел всё сильнее. Жан смотрел на Эндрю, как на последнюю возможность остановить этот поезд до того, как он врежется в стену. И Эндрю… ничего не сделал. Он просто стоял там. С руками в карманах, с ленивым выражением лица человека, которому в целом всё равно, чем закончится этот вечер. Но это было не совсем правдой. Внутри него шевельнулся интерес. Чистый, холодный, почти детский. Тот самый, который появляется, когда люди начинают говорить вещи, которые обычно не говорят вслух. Вокруг постепенно собиралась толпа. Зеваки. Другие команды, которые делают вид, что просто проходят мимо, но на самом деле замедляют шаг. Те, кто притворяется, что рассматривает бокал или стол, но уши при этом вытянуты в сторону разговора. Эндрю оказался среди них. Он не вмешивался. Не потому что не мог. Просто ему было интересно, чем всё закончится. И это ощущение, тихое и неприятное, он теперь вспоминал, сидя на холодной трибуне и глядя на Кевина, который стоит посреди корта, будто до сих пор слышит те же самые слова. Нет, после всего этого Кевин просто не мог сказать, что ничего не произошло. Такое не растворяется в воздухе, как банкетный шум или дешёвые шутки, которые забываются через десять минут. Такое остаётся. Оседает где-то внутри, цепляется за кости, за мысли, за дыхание. Произошло. И ещё как произошло. Слишком громко, слишком явно, чтобы теперь делать вид, что это был просто неловкий разговор среди бокалов и чужих улыбок. Но Кевин молчал. Молчал с той упрямой, тупой настойчивостью, которая иногда появляется у людей, когда они понимают, что если откроют рот, то всё, что накопилось внутри, вывалится наружу сразу, без фильтра. Поэтому проще не говорить вообще. Закрыться. Сжать зубы. Делать вид, что слова просто не существуют. Эндрю видел это уже не первый раз. Но сегодня это молчание было другим. Оно не было холодным или высокомерным, как обычно. В нём была тяжесть. Такая, будто Кевин таскал внутри мешок с камнями и теперь пытался идти прямо, делая вид, что плечи не ломит. Это началось ещё тогда, когда они вернулись в общежитие. Машина остановилась у входа, свет фонарей падал на мокрый асфальт, и воздух был густой, холодный, пах ночной сыростью и старым бетоном. Нил вышел первым. Слишком быстро, слишком молча. Дверца хлопнула, и он почти сразу скрылся в дверях общежития, будто понимал, что если задержится хотя бы на минуту, разговор всё-таки начнётся. Но разговора не было. Эндрю просто вышел из машины, обошёл её и коротко кивнул Кевину. И тот пошёл за ним. Без вопросов. Но толку от этого? Кевин всё равно молчал. Молчал тогда, когда они доехали до общежития, когда дверь за спиной захлопнулась и щёлкнул замок, отрезая весь остальной мир. Молчал, когда остался с Эндрю в одной комнате без лишних глаз и ушей, где уже не надо было держать лицо и притворяться, что всё под контролем. Молчал так, будто тишина была единственным, что у него ещё осталось. Молчал, уставившись в окно. Не отвлекаясь. Не двигаясь. Как будто за стеклом было что-то важное, что-то, что он боялся потерять из виду, если моргнёт или повернёт голову. Час. Чёртов час он стоял так, вцепившись взглядом в темноту, где не было ничего, кроме фонарей и пустой парковки. И с каждой минутой эта поза становилась всё более ненормальной, всё более раздражающей своей упрямой неподвижностью. Но Кевин всё равно молчал. Молчал, когда тишина в комнате стала слишком тяжёлой, чтобы её игнорировать. Молчал, когда она начала давить, заполняя каждое свободное место между стенами. Молчал, когда любое слово уже могло бы хоть что-то сдвинуть с мёртвой точки, но он даже не пытался. И Кевин молчал даже тогда, когда Эндрю сорвался. Когда кулак влетел в стекло рядом с его лицом, резко, глухо, с тем самым звуком, который невозможно не заметить. Молчал, когда рама задрожала, когда стекло отозвалось вибрацией, когда воздух в комнате на секунду дёрнулся от этого удара. Он даже не моргнул. Не повернул голову. Не отреагировал. Как будто всё это происходило не с ним. Как будто Эндрю бил не в его окно, а куда-то в пустоту, которая не имеет к Кевину никакого отношения. И это делало всё ещё хуже.