Часть 4

И Эндрю помнит тот день слишком чётко, как будто память зацепилась за него намертво и отказалась отпускать. Не расплывчато, не кусками, а целиком, с каждой деталью, которая тогда казалась незначительной, а теперь липнет к голове и не стирается. Кевин тогда выглядел почти так же. Та же потерянность, только чуть более рваная, не собранная даже в эту странную неподвижность, а рассыпанная по движениям, по взгляду, по тому, как он не мог удержаться на месте дольше пары секунд. Он ходил по комнате, будто пытался что-то найти, но сам не знал что. Руки цеплялись за вещи, перекладывали их, роняли, снова поднимали. Потом всё произошло резко. Без подготовки. Без паузы. Он просто начал собираться. Слишком быстро, слишком резко, будто если замедлиться хоть на секунду, что-то догонит. Вещи летели в сумку без разбора, молнии дёргались с таким звуком, будто их пытались вырвать. Дверца шкафа ударилась о стену, осталась приоткрытой, как будто её забыли закрыть или просто не посчитали нужным. И потом он вышел. Не аккуратно, не оглядываясь. Дверь распахнулась, стукнулась о косяк, и Кевин уже был в коридоре, двигаясь вперёд так, будто за спиной у него что-то есть. Что-то, от чего нужно уйти быстрее, чем оно успеет схватить. Аарон остался позади. Сначала он не понял. Это было видно даже со стороны, по тому, как он застыл на секунду, как будто ждал, что это окажется очередной ерундой, очередным заскоком, которые у Кевина случались и раньше. Но это было не то. Это стало понятно почти сразу. Слишком много резкости. Слишком мало контроля. И это ощущение, которое появляется где-то под кожей, когда ты ещё не знаешь, что именно происходит, но уже понимаешь, что всё идёт не так. Что-то было не так сразу. Это не требовало объяснений, не требовало анализа, это просто висело в воздухе, тяжёлое, липкое, как предчувствие, от которого не отмахнёшься. Кевин бежал. Не шёл быстро, не спешил, а именно бежал, сбиваясь с шага, цепляясь за собственные ноги, почти падая на поворотах. Его вело, он не контролировал ни скорость, ни направление, и было видно, что ему плевать, что он может не удержаться, что может рухнуть прямо там, в коридоре, разбить колени, удариться плечом, снова угробить ту руку, которая и так держалась на честном слове. Он не тормозил. Не пытался даже. Форма на нём сидела криво. Чёрная ткань, слишком знакомая, слишком узнаваемая, будто он нацепил на себя прошлое и даже не задумался, зачем. Она весела на нем будто он натянул её наспех, не глядя. Джерси прилипло к телу, местами потемнело, и там, где ткань была чуть жёстче, проступали пятна, которые так и не удалось отстирать до конца. Они не бросались в глаза сразу, но стоило заметить, и уже нельзя было не видеть. Его имя на спине выглядело чужим. Как будто принадлежало не ему. Он бежал мимо дверей, мимо людей, которые отскакивали в стороны, не сразу понимая, что происходит. Кому-то он задел плечом, кто-то что-то крикнул вслед, но он не реагировал. Всё это оставалось позади, растворялось, как будто не имело значения. Потому что у него в руке был телефон. Он сжимал его слишком сильно, почти до боли, прижимал к уху так, будто если отпустить хоть на секунду, связь оборвётся и всё рухнет окончательно. Он говорил. Быстро. Сбивчиво. Слова налезали друг на друга, ломались, путались, но не прекращались. Французский звучал резко, обрывками, срывался на хрип, возвращался снова, как будто это была единственная нить, за которую он держался. И среди этого потока одно имя прорезало всё остальное. Рико Морияма. Слишком чётко. Слишком громко. Оно звучало снова и снова, вырывалось из общей каши слов, как что-то отдельное, тяжёлое, от которого не получается избавиться. Оно ударялось о стены, разносилось по коридору, цеплялось за уши тех, кто даже не хотел слушать. Кевин не пытался говорить тише. Не пытался скрыть. Как будто уже не было разницы, кто услышит, кто поймёт, кто сделает выводы. Кевин тогда просто бежал. Не оглядываясь, не сбавляя темп, не пытаясь даже сделать вид, что слышит хоть что-то позади. Коридор тянулся перед ним длинной полосой, двери мелькали по бокам, свет бил в глаза, но он не замечал ни света, ни людей, ни того, как воздух рвётся в лёгкие слишком резко, слишком жадно. Аарон за ним не поспевал. Сначала пытался. Срывался с места, догонял, почти хватал за плечо, но Кевин вырывался, уходил дальше, сбиваясь, почти падая, но всё равно двигаясь вперёд. Голос Аарона срывался на крик, становился резче, громче, в нём появлялось то самое напряжение, которое не появляется просто так. Он звал его. Потом начал орать. Грозился, матерился, бросал слова, которые должны были остановить, зацепить, заставить хотя бы притормозить. Ноль реакции. Даже когда он выкрикнул про Эндрю. Даже когда голос стал уже не просто злым, а откровенно нервным, сорванным, почти отчаянным. Кевин не обернулся. Не замедлился. Как будто за спиной у него не было ничего, что стоило бы внимания. Ни людей, ни угроз, ни самого факта, что его пытаются остановить. Аарон всё-таки достал телефон. На ходу, почти не глядя, пальцы скользнули по экрану, он набрал номер, прижал к уху, всё ещё двигаясь вперёд, но уже зная, что не догонит. И в тот момент, когда гудки пошли, стало ясно, что всё зашло дальше, чем просто очередной срыв. Эндрю помнил этот звонок слишком хорошо. Он тогда вылетел из душа так резко, что вода ещё стекала по коже, оставляя холодные дорожки. Не вытерся. Не стал тратить время на одежду. Просто натянул первые попавшиеся треники, влажные ладони скользнули по ткани, и он уже был на выходе. В голове не было лишних мыслей. Только направление. Коридоры пролетали мимо, как будто их не было, воздух бил в лицо, босые ступни скользили по полу, но он не замедлялся. И когда он его увидел - всё стало на свои места. Та же фигура, та же сбитая походка, тот же телефон, сжатый в руке, как последняя точка опоры. Эндрю тогда догнал его быстро. Слишком быстро. Рука сама пошла вперёд, пальцы вцепились в волосы у затылка, резко, без предупреждения. Кевина дёрнуло назад, движение оборвалось так же внезапно, как началось. Никаких слов. Никаких объяснений. Просто хватка, жёсткая, уверенная, не оставляющая пространства для сопротивления. Кевин дёрнулся, попытался вырваться, но это было уже неважно. Поздно. Эндрю не слушал. Ни тогда, ни позже. Он тащил его к машине, игнорируя всё, что тот пытался сказать, все эти обрывки фраз, оправдания, объяснения, которые вываливались вперемешку, не складываясь в смысл. Дверь открылась с резким щелчком. И он буквально запихнул его внутрь. Без пауз. Без мягкости. Без попытки сделать это аккуратно. Эндрю тогда усмехнулся так, будто всё происходящее не стоило даже лишнего внимания, будто это очередной цирк, который он уже видел и который его давно не трогает. Губы дёрнулись в сторону, взгляд стал холоднее, чем обычно, и слова вылетели легко, почти лениво, как будто он бросил их просто так, не задумываясь: - Куда же ты, пташка. Неужели Лисы не заслужили второго шанса? Это должно было зацепить. И зацепило. Кевин повернул голову не сразу. На секунду замер, будто внутри что-то щёлкнуло, перестроилось, и только потом посмотрел. И в этом взгляде уже не было той растерянности, которая была минуту назад. Не было этой разбитости, этой трещины, через которую всё вытекало наружу. Он собрался. Слишком быстро. Слишком резко. Как будто натянул на себя чужое лицо. И то, что он сказал в ответ, было… грязным. Не громким, не истеричным, не сорванным. Наоборот - слишком спокойным, слишком ровным, слишком выверенным. Слова легли чётко, одно к одному, и в них было столько нарочитой холодности, столько искусственной жёсткости, что это резануло сильнее любого крика. Жестоко. И ещё хуже - фальшиво. Эндрю даже не сразу понял, что именно его задело. Просто в какой-то момент он коротко присвистнул, почти автоматически, и замолчал. Потому что открыть рот для чего-то другого оказалось сложнее, чем он ожидал. Слова Кевина повисли между ними, тяжёлые, липкие, неуместные. Они не выглядели настоящими. Не звучали как что-то, что он действительно хотел сказать. Слишком чисто. Слишком правильно выверено, чтобы быть правдой. И именно это било сильнее всего. Эндрю смотрел на него, не отводя взгляда, и внутри поднималось что-то странное, неприятное, знакомое. Не злость. Не раздражение. Что-то глубже, тяжелее, с привкусом того самого дыма, который оседает в лёгких и не выходит. Его сигаретная мечта. Та самая иллюзия, которую можно держать во рту, пока она не догорит до фильтра. Красивая на вдохе, горькая на выдохе. Кевин сейчас выглядел именно так. Слишком собранный, слишком правильный, с этим чёртовым обаянием, которое всегда работало, даже когда он сам этого не хотел. С этой выученной жестокостью, которая должна была оттолкнуть, отрезать, поставить точку. И на секунду это действительно сработало. Почти. Эндрю чувствовал, как это давит. Как слова ложатся тяжестью куда-то под рёбра, как в них есть что-то такое, что может сломать, если дать этому время. Поставило бы на колени. Может быть. Если бы не одно «но». Слишком очевидно. Слишком натянуто. Всё это было не ради того, чтобы оттолкнуть по-настоящему. Не ради того, чтобы разорвать. Это было прикрытие. Тонкое. Плохое. Почти жалкое. Попытка выглядеть хуже, чем есть. Сделать себя настолько отвратительным, чтобы никто не захотел оставаться рядом. Чтобы не пришлось объяснять, не пришлось признавать, не пришлось… Эндрю медленно выдохнул, не отрывая от него взгляда. Трусость. Вот что это было. И Кевин прятал её так отчаянно, что становилось почти смешно. Почти.