Часть 3

Эндрю стиснул зубы так, что челюсть отозвалась тупым напряжением, и снова ударил ботинком по плексигласу. Резко, без разгона, просто чтобы звук получился достаточно мерзким и навязчивым. Стекло отозвалось глухим дребезгом, волна прошлась по борту и расползлась по пустому стадиону, как трещина. Глаза всё ещё были открыты. Держались на одном упрямстве. Веки тянуло вниз, в голове всё плыло, гул никуда не делся, только стал глубже, как будто его кто-то закрутил сильнее. Закрыть глаза сейчас было бы слишком просто. Слишком логично. Поэтому он не закрывал. Он сидел и смотрел. На эту застывшую фигуру посреди корта. На человека, который обычно не может стоять спокойно даже пару секунд, а сейчас будто прирос к месту. Потеряшка. Тупое, раздражающее слово, но оно прилипло и не отлипало. Потому что именно так это и выглядело. Стоит. Не двигается. Не дышит почти. Как будто его сюда поставили и забыли объяснить, что делать дальше. Эндрю медленно выдохнул через зубы. Ничего не изменилось. Ни после первого удара, ни после второго. Кевин даже не повернул голову. Даже не сделал вид, что услышал. Это начало бесить уже по-настоящему. Не резко, не вспышкой, а той вязкой, тяжёлой злостью, которая накапливается медленно и потом давит изнутри. Он резко подался вперёд, оттолкнулся от сиденья и поднялся. Тело отозвалось неохотно. Ноги на секунду стали тяжёлыми, как будто их забыли разбудить, но он всё равно спустился вниз по ступеням. Шаги глухо отдавались в бетоне, воздух вокруг оставался таким же холодным и пустым. Два шага по корту. И он остановился почти вплотную. Расстояние между ними сократилось до смешного. Пара шагов. Ничего. Можно было рассмотреть каждую линию лица, каждое напряжение в плечах. Кевин всё ещё не двигался. Это уже не выглядело просто упрямством. Это выглядело как сбой. Эндрю скривился, едва заметно, и голос сорвался сам, грубо, без всякого желания подбирать слова: - Давай, Дэй. Я тебя вытащил среди ночи не для того, чтобы ты тут стоял как чёртов истукан. Слова упали в тишину, отскочили от пустых трибун и вернулись обратно, чуть тише, но всё ещё достаточно отчётливо. Дэй перевёл на него взгляд не сразу. Слишком медленно, будто это требовало от него отдельного усилия, которого у него не было. Сначала дрогнули ресницы, потом чуть сдвинулась линия подбородка, и только потом глаза наконец нашли Эндрю. Но толку от этого не было. Взгляд был… пустым не в прямом смысле. Он был занят. Просто не здесь. Как будто Кевин смотрел сквозь него, мимо него, куда-то дальше, туда, где Эндрю уже не дотягивается ни голосом, ни ударом, ни своим раздражением. Он стоял рядом. На расстоянии вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы услышать дыхание, заметить, как напряжены пальцы на клюшке, как едва заметно двигаются плечи. Всё это было здесь, в этой холодной, пустой коробке стадиона. Но сам Кевин - нет. Он застрял там. Где-то между голосами, которые не затихают даже спустя часы. Между Жаном, который смотрел слишком прямо и слишком требовательно. Между Нилом, который говорил то, что нельзя было говорить, и говорил так, будто ему плевать, чем это закончится. Между Эндрю, который стоял и смотрел, и Рико, который слушал. Эндрю видел это слишком ясно. Это состояние, когда тело уже ушло, а голова осталась там, где всё пошло не так. Когда ты вроде стоишь на ногах, дышишь, держишь в руках что-то тяжёлое и знакомое, но это ничего не значит, потому что внутри всё ещё прокручивается один и тот же момент. Снова. И снова. И снова. Кевин был здесь только формально. Всё остальное осталось на том чёртовом банкете, в этом шуме, в этих словах, которые нельзя было вернуть обратно, даже если очень захотеть. И хуже всего было то, что он, похоже, даже не пытался оттуда выбраться. Как будто застрять там было проще. Как будто остаться среди этих голосов, среди этой давящей атмосферы, было безопаснее, чем вернуться сюда, где нет ничего, кроме пустого корта и Эндрю, который стоит слишком близко и смотрит слишком внимательно. Эндрю сжал зубы сильнее. Раздражение поднялось снова, но уже без резкости. Глухо. Тяжело. Как будто его просто добавили к тому же самому гулу, который и так никуда не девался. Чёрт побери, Кевин. Сколько можно стоять здесь, когда тебя на самом деле даже нет. Эндрю смотрел на него слишком пристально, не моргая дольше, чем нужно, будто если удержать взгляд достаточно жёстко, можно будет зацепиться за что-то настоящее. За хоть какую-то реакцию, за малейший сдвиг, который подтвердит, что Кевин всё ещё здесь, а не растворился окончательно в том, что у него в голове. Он пытался поймать его глаза. Вцепиться в них, как в последнюю точку опоры. Зелёный цвет был на месте. Радужка, свет, блики от ламп под потолком, всё как обычно. Только за этим ничего не стояло. Слишком ровно, слишком глухо. Как будто стекло. И потом Кевин выдохнул. Долго. Слишком долго, чтобы это было просто дыхание. Этот звук вышел из него с задержкой, будто застревал где-то внутри, пробирался через что-то вязкое, тяжёлое, и только потом прорвался наружу. И в этом выдохе было больше, чем в любых словах, которых он так и не сказал. Эндрю это понял сразу. Без анализа, без попыток разложить по полкам. Просто понял. Потому что после этого Кевин закрыл глаза. Не резко, не защищаясь, не прячась. Просто опустил веки, как будто больше не было смысла держать их открытыми. И вот тогда стало ясно окончательно. Под этим смазливым лицом, которое все привыкли считать аккуратным, почти красивым в своей правильности, под этой привычной собранностью, под этим чёртовым упрямством, которое обычно держало его на ногах - там сейчас было нечто совсем другое. Не просто напряжение. Не просто злость или раздражение. Это было глубже. Тяжелее. Страх, который не дергает, не заставляет метаться, не выбрасывает вперёд. Он давит. Сжимает. Оставляет на месте, не даёт сделать шаг ни вперёд, ни назад. Эндрю видел это. Даже без глаз. Он видел это в том, как Кевин стоит, как держит клюшку, как у него едва заметно дрожат пальцы, как грудная клетка поднимается и опускается с той самой задержкой, которая не бывает просто так. И это было не тем страхом, к которому он привык. Не тем, который мелькал у Кевина в обычные дни, тихо, фоном, как нечто постоянное и почти привычное. Это было другое. Сильнее. Глубже. Так, что даже он, с его вечной напряжённостью и готовностью ко всему, не выглядел сейчас готовым хоть к чему-то. Эндрю стиснул зубы, почти неосознанно. Потому что это уже выходило за рамки обычного дерьма, с которым они оба как-то справлялись. И потому что, чёрт возьми, он действительно не помнил, чтобы когда-либо видел у Кевина это настолько открыто. Настолько без прикрытия. Даже когда тому было страшно всегда. Не так. Никогда не так. Эндрю не сказал ничего. Просто вытащил ключи и протянул их вперёд, без лишних движений, без попытки смягчить этот жест чем-то человеческим. Металл тихо звякнул в его пальцах, коротко, почти раздражающе, будто напоминая, что всё ещё существует что-то простое и понятное. Кевин посмотрел на него так, будто не сразу понял, что именно ему предлагают. Взгляд зацепился за руку, за ключи, потом медленно поднялся выше. И в этом взгляде было что-то кривое, сломанное, не укладывающееся в привычную картину. Странное выражение. Слишком тихое. И всё равно в нём читалось это - почти отчаянная благодарность, которую он даже не пытался скрыть. Не потому что хотел показать, а потому что не осталось сил держать это внутри. Он взял ключи не сразу. На секунду завис, как будто проверяя, не исчезнут ли они, если протянуть руку. Пальцы сомкнулись медленно, неуверенно, но всё же крепко. И этого оказалось достаточно. Эндрю коротко бросил на него взгляд, резкий, как проверка. И Кевин дёрнулся. Не физически. Внутри. Это было видно слишком хорошо. Как будто его включили, как будто щёлкнул какой-то переключатель, и он на мгновение вернулся. Спаситель. Мысль приходит сама, грязная, чужая, липкая, и от неё хочется избавиться, но она остаётся. Мальчик, который вытаскивает других, даже когда никто не просил. Даже когда это не работает. Даже когда человек перед ним уже наполовину там, где его не достать. Проклятье. Потому что это никогда не заканчивается нормально. Потому что, даже если сейчас он даёт Кевину возможность уйти, выйти из этого состояния, это не значит, что тот действительно выйдет. Не значит, что он вообще захочет. Некоторых вытаскивают за руку, а они всё равно остаются там, где им привычнее тонуть. Эндрю смотрел ему вслед, не моргая, будто если отвести взгляд хоть на секунду, Кевин растворится где-то между шагами и больше не соберётся обратно. Фигура постепенно глохла в тусклом свете, терялась в этом длинном, пустом пространстве, где каждый звук отдавался слишком громко, а тишина казалась вязкой, как застывший воздух перед грозой. Он вытащил сигарету почти автоматически. Пальцы сделали всё сами, без участия головы. Щелчок зажигалки прозвучал слишком резко, огонь вспыхнул коротко, осветив ладонь и кусок лица, и тут же исчез, оставляя после себя только тусклую точку на кончике фильтра. Он затянулся прямо там, посреди корта. Горечь осела на языке, тёплый дым прошёлся по горлу, привычно, без облегчения, без смысла. Просто ещё одно действие, которое можно сделать, чтобы занять руки, пока всё остальное не двигается. Кевин уже почти скрылся за дверью раздевалки. И это было… достаточно. Достаточно, чтобы понять: ничего не изменится. Не сегодня. Не сейчас. Кевин мог сколько угодно кататься с ним по ночному городу. Сидеть на пассажирском, смотреть в окно, не моргать, не говорить, не двигаться, пока за стеклом пролетают фонари, редкие машины, мокрый асфальт, в котором отражается чужой свет. Мог молчать часами. Мог делать вид, что ищет что-то в этих улицах, в этих поворотах, в этих бесконечных дорогах, которые ведут в никуда. Но толку от этого не было. Потому что он не искал там ничего настоящего. Он просто ездил. Кружил, как будто движение само по себе что-то исправит. Как будто если не останавливаться, можно не возвращаться туда, где всё уже случилось. Под проливным дождём, который стирает границы, размывает свет, делает город одинаковым, пустым, чужим. Вода стекает по стеклу, разбивает отражения, превращает всё в одно серое пятно, в котором невозможно различить ни лица, ни смыслы. И он смотрит в это, будто там есть ответы. Будто если всматриваться достаточно долго, что-то наконец сложится. Но не складывается. Эндрю выдохнул дым медленно, наблюдая, как он растворяется в холодном воздухе. Эндрю может везти его куда угодно. Может крутить руль до тех пор, пока руки не начнут болеть, может игнорировать усталость, игнорировать всё. Но он ничего не сможет поменять Потому что от себя не уезжают. И от того, что осталось там, на том чёртовом банкете, тоже. Кевин опускается на переднее сиденье так, будто не садится, а складывается пополам и просто позволяет машине принять его вес. Дверь захлопывается глухо, отрезая остатки холодного воздуха, запаха корта, чужого пространства, которое давило даже когда было пустым. Внутри становится теснее, тише, и это почему-то легче переносится. Он не смотрит на Эндрю. Даже не пытается. Взгляд сразу уходит в сторону, в окно, как будто там есть что-то, за что можно зацепиться. Лоб почти касается стекла, дыхание оставляет мутные пятна, которые тут же исчезают, не задерживаясь. Сначала он всё ещё напряжён. Это видно по тому, как он держит плечи, как пальцы всё ещё сжаты, будто клюшка так и осталась в руках, хотя её уже нет. Эндрю заводит машину без слов. Двигатель оживает, низкий гул заполняет пространство, становится новым фоном, заменяет тот старый, который не отпускал на стадионе. Руки ложатся на руль, движения чёткие, отработанные, без лишнего. Он не смотрит на Кевина. Просто выезжает. Сначала медленно, почти лениво, как будто даёт этому моменту растянуться, а потом давит на газ сильнее. Машина откликается сразу, рывком, и этот рывок проходит через всё тело, через сиденье, через пол, через воздух в салоне. И вот тогда это происходит. Незаметно, если не следить. Кевин расслабляется. Не резко. Не полностью. Но достаточно, чтобы это бросилось в глаза, если ты смотришь слишком внимательно. Плечи опускаются на долю сантиметра. Руки разжимаются. Спина перестаёт быть такой натянутой, как струна, готовая лопнуть от любого лишнего движения. Скорость делает своё дело. Город начинает расплываться за стеклом, фонари вытягиваются в длинные полосы света, редкие машины пролетают мимо, не оставляя после себя ничего, кроме короткого отражения. Всё движется, всё уходит назад, и в этом есть какая-то странная, почти болезненная логика. Пока они едут, ничего не догоняет. Пока стрелка ползёт вверх, пока асфальт под колёсами превращается в сплошную тёмную ленту, можно не думать. Можно просто смотреть вперёд или в сторону, не важно, лишь бы не внутрь. Кевин всё время говорит, что хочет душевного покоя, как будто это простое слово может куда-то перенести его, как будто оно может накрыть собой всё, что давит, всё, что скребёт внутри, всё, что никогда не отпускает. Но на деле он катается с Эндрю по ночному городу, и дождь льёт так, что стекла машин покрываются сплошной серой плёнкой, капли сбиваются в потоки, смывая отражения и размывая свет фонарей. Машина идёт вперёд, но ответы всё ещё не приходят. Он ищет их в мокрых улицах, в редких фарах, в ряде зданий, которые мелькают мимо, в каждом повороте, в каждом свете, что отражается в лужах. И каждый раз, когда кажется, что вот оно, что-то дёргается внутри, готово раскрыться, - этого нет. Объективно это противоречие. Мечта о покое и бесконечный поиск чего-то, чего нет, чего не может быть найдено. Он продолжает ехать, смотрит в окно, улыбается глухо, почти неосознанно, как будто сам понимает всю нелепость. Забавно. Но не смешно. Какая ирония - всю жизнь хотеть тишины и покоя, а потом ловить себя на том, что ищешь их среди дождя, в движении, в шуме ночного города, в чужих машинах, среди огней, которые ни на что не влияют, среди улиц, что ведут в никуда. И всё же он едет. Потому что нельзя просто остановиться. Нельзя сдаться, даже если всё бессмысленно, даже если дождь смывает всё, что можно было держать, и город растворяется в сплошной серой массе. Он держится за это движение. За звук колёс по мокрому асфальту, за ритм двигателя, за холодный ветер, что проникает сквозь стекла, за Эндрю рядом, за этот странный, вязкий ритм ночи. Ирония остаётся. И она тяжёлая. И она рядом, как тонкая, почти прозрачная плёнка, на которой видны все его желания и их бессмысленность.