Глава 3

      Сергей прикрывал глаза, если слышал, как обычную прихожую звали сенями. Закуток получил красивое имя уже после того, как новый человек стал все чаще присоединяться к дачной жизни Головиных. Все началось как шутка кого-то из домашних и закрепилось навсегда. За семь лет знаков неприкрытой враждебности набралось немало, но это не вызывало ни грусти, ни обиды. Можно было легко уйти, и оттого было проще оставаться.       Маруся настояла, чтобы после беготни Надя мылась дома, и отправила Мохову греть печку в ванной. У них в ванной была плитка. Сергей считал, что сначала париться средь лета в помещении, а потом не выходить на улицу проветриться — вредно и вообще отбивает у ребенка чувство логики. Но возиться с дочкой Маруся могла как ей угодно, никто не мешал. Старики попрятались по углам на тихий час, и в гостиной остался сок союза: Кирик, Митя и Любочка. Арсентьеву казалось, что в зоопарк повели не Надю, а его. Он невольно стал частью большой любви двух существ, которые никак не могли чего-нибудь сказать и пригласить друг друга к совместному досугу. Он ощутил обязанность во что бы то ни стало свести их и одновременно с этим пожелал заигрывать с обоими. Да, это несомненно было подлинное романтическое чувство, отравляющее жизнь всем окружающим.       Митя лежал на диване и ради приличия притворился, будто готовится спать, даже тапочки снял. Две мокроносые выхухоли поочередно переглядывались и мерзко улыбались. Люба хотя бы читала, за что ей крепкое спасибо, а вот Кирик явно направил всю энергию на одну мысль.       После солнца у Арсентьева болела кожа на голове. Он перевернулся на спину и задумчиво заводил пальцами у корней волос, чтобы запомнить ощущение: как сотни ранок с колосками внутри.       — Дмитрий, что ты там начесываешь? — Кирик был счастлив подать голос в присутствии зазнобы.       — Да голову напекло, даже гребешком не провести. Мне-то пока есть, по чему, — Кирик забулькал и забегал глазами от Арсентьева к Любе.       — Мм-м, на Лубянке совсем солнца не показывают, пол-лета уже прошло, а у тебя… — Митя мелко вздрогнул, и покосился в сторону кресла. — Да я не то… Ты же сам так пошутил… и Любовь знает.       Переносить происходящее было невозможно, и пришлось дать этим хохулям то, чего должна хотеть каждая из них. Митя дотянулся до графина, неприлично отпил из горлышка и, поразмыслив, плеснул водой сперва себе на пострадавшую голову, потом на Грушеву. Кричали то ли на воду в целом, то ли на Арсентьева в частности, но сработано было чисто. Кирилл попытался поднять Любу на руки, капитулировал, взял под локоть и повел наверх с оглядками и причитаниями.       — Но как же, в номере… тьфу, в гостевой только одна кровать!       За перепалкой наблюдал Сергей. В дверном проеме его едва не сшибли оба грызуна. Он поскалился каждому в отдельности, чем только усугубил Митино впечатление вольера.       — Комдив дур-р-рак! — Арсентьев выкрикнул, изображая попугая. — Не мои слова...       Котов облокотился на спинку дивана и вложил лицо в ладони.       — Думаешь, я не слышал, что этот говорун здесь выучил? Раньше ты пытался ругаться, а теперь дразнишь. Дальше с Надей подерешься.       — Вы об этом хотели поговорить?       — На самом деле, да. Мы начали про сказки и прервались. Ты так выдохнул в лесу, громко, будто обрадовался. Митя, а вот почему у тебя соображалка отключается, когда нужно подумать о других. Ты не видел меня сколько, если с личного знакомства считать, восемь лет? Так откуда тебе знать, что бы с Мусей случилось после твоего выступления?       Арсентьев игриво потер ухо как бы в раздумье.       — А чего вы вдруг о ней забеспокоились? Маруся же у вас вроде дворовой девки. Ей только-только двадцать семь исполнилось и почти семилетняя дочка. Нет, может, у вас это считается нормальным, но, будь я на вашем месте, подождал бы пару лет.       — Не, Мить, у нее своя голова на плечах есть. Попробуй представить, что все здесь без тебя выросли и в воспитании боле не нуждаются. Но не из-за того, что страна другая, что им пришлось меняться и так далее, а сами по себе, а?       — Да, время новое, а мозги старые, как не согласиться! Значит, ей крючок был нужен, чтоб удержать рядом? Потому что уверенности в вас у нее не было. Мать боится дочери лишнее слово сказать при всех. У Нади ведь только папа да какая-то девочка-дурочка, которая все запрещает и от него отводит. Лучше бы ее не было! Кстати, я уверен, вы на Мусю редко голос повышаете, а зачем. Она прекрасно знает, что встанут не на ее сторону.       Арсентьев чувствовал, что Котов тихо кипел. Глаза у комдива всегда были добрые, понимающие, а непонятно, сейчас голову расшибет или ночью в лесок поведет. Мите такой ярости и хотелось: без криков и кулаков, но постоянной.       — Да ну, не смотрите на меня так. Зато она как тот попугайчик за стеной: красиво и экзотично. Как весь ваш помещичий быт. Поселок без ума, ходят к вам на поклоны, что нам, барин, делать, коли урожай топчут. И ни у кого такого нет, вы один владелец. Своя особая родина и, о! особые думы о ней, которыми вы не поделитесь, пока ветер в другую сторону не подует, — на последнем предложении Митя по-идиотски хихикнул.       — "Барин" меня не обижает. Ты нашел хлесткое слово для обычного, в общем-то, уважения. Пора как-то расширять представление о мире, крестьяне с хозяева́ми давно не борются. И козней никаких в семьях не строят. Как там Кирик сказал, надо чаще выходить из кабинетов. Знаешь, милый, я понял, тут не у твоих голубых друзей, а у тебя что-то с головой. Ты на этом доме повернулся, на паре подростковых лет, и до сих пор все поступки измеряешь как мальчик… мальчика злодеи выгнали воевать.       — Что барин, что мальчик. Сами говорите, что надо поменьше давать названий. Не надо и мой случай подводить под тип просто так. Мальчик… а нет мальчика! Росли люди не только вместе с родиной — или какую теорию вы выдумали, сидя в этой усадебке, — и хуже не стали. Получилось хорошее, извините, поколение, просто заброшенное, так бывает. Здесь им не место, но там их внуки скоро приживутся. Что до меня… я не топал ножкой, когда ломали, я все делал, пытался, чтобы жизнь эту запустить с прошлой остановки. И просто так случилось, что она оказалась в этом доме.       Сильнее многих вещей Котов ненавидел оправдания, особенно сказанные поздно. А Арсентьев имел наглость просить прощения не у тех, перед кем был виноват. С век капнуло спокойствие, и лицо огрубело. Сергей дальше перевесился через спинку, похудело пространство над лежачим. Он машинально застучал пальцами по дивану, и Мите пришлось сместиться, чтобы не барабанило в ухо через обивку.       — Это кто ж тебя бросал? Ты бросал. Я почему про того певичку вспомнил… Он погиб, потому что ты не учился думать о других, ну не пробовал. Тебе позарез нужно первое место, каждую минутку. Там не подумал, здесь, а у человека жизнь оборвалась. Потому что башка была занята какой-то общей и очень-очень красивой идеей о возвращении, а не теми, кто в тебе нуждался. Миклашевский был безобидным для нас, но он вышел на свет невовремя, когда некому было прикрыть. Ты просто наплел себе и другим, что поверил, будто это навсегда. Решил выживать и продаваться, а теперь смотри, что произошло из-за тебя, из-за вранья… О, и еще: если б пустили, ты пошел бы к Марусе рассказывать, как жестоко обманут, жди меня, голубка, всю жизнь, не гадай, вернусь ли.       Митя не мог лежать больше. Он приподнялся на локтях и устало посмотрел на Сергея. Приходилось напрягать шею, отчего голос выходил труднее. Котов ждал ответа так неподвижно, что, казалось, можно замолчать, и он исчезнет. И не придется никуда его везти, да и вообще подниматься не придется.       — Я имел право рассказать ей, а вы его отняли. Вы привыкли думать, что, забирая излишки у нас, вроде как справедливость восстанавливаете. С милосердной быстротой. А какие лично у меня были привилегии? Скрипка, книжки, хороший дом, кстати, не мой. Потом ничего, окопы и небо. Даже не доучился. Вы же этого не хотите замечать, у вас один критерий — предательство. И на другой чаше верность, какой бы извращенной она ни была. А мы так, производственная необходимость.       Рождение в 1900 году можно смело назвать своей первой неудачей. Дети нового столетия росли в грезах о будущем еще молодых, энергичных людей предыдущего поколения, вдохновленных надеждой на юбилейный век. Такой ребенок запросто мог обзавестись страшим товарищем или сблизиться с братом, сестрой или учителем, увлеченным подобными идеями, и вместо обожания младших встретить трепетное уважение к себе как к части прекрасного завтра. В этой атмосфере чуда, пусть маленького чуда домашних разговоров, возникали такие связи, что, дай время, и можно было бы свернуть горы, возбудить общество к работе над собой, к любви. Но было и второе впечатление: о скорой, вероятно, машинной катастрофе. Оно не достигало этих детей, потому что росло вместе с ними. Остальные же не успевали приспосабливаться к возросшим скоростям. С непривычки многим было неуютно, а это рождало страхи, медленно копившиеся в углах. Девятисотникам только предстояло раскрыть таящийся ужас и постараться осмыслить его вместе. Может быть, средство нашлось бы. Но пришла война и одолжила юность у большой их части, а у части поменьше — оставшуюся жизнь.       Нужно было твердо стоять на ногах в самом начале болезни века, чтобы сохранить право на самозащиту. Возможность поучать других и назначать им цену — тоже своеобразная привилегия, данная шансом. Шансом оказаться в нужное время в нужном месте; быть достаточно взрослым для обустройства на войне или недостаточно взрослым, чтобы не попасть туда вовсе, даже по своей воле; шансом не быть убитым случайно. Набор возвышающих случайностей.       При самом неприятном стечении обстоятельств молодой человек оставался вечным ребенком, который ушел за чем-то больши́м и властным давно-давно и никогда-никогда не вернулся назад к остальным, не сложился. Функциональная заводная игрушка, которая разучилась шагать без ключика. Приходилось слушать то тех, то других, чтобы не погибнуть в одиночку, потому что больше некому было говорить с ними. Иногда неповиновение означало скорую смерть. Ни тем, ни другим до этих беспризорников дела не было, ведь что такое переросший ребенок, когда творится история. Действительно, можно согласиться, можно отказаться, но как же тяжело погибать по личной воле, не успев толком ощупать жизнь.       — Надо же, на самом деле все наоборот, как имена в твоей сказке. И черное от белого отличить легко, и осудить надо всех, кроме сироток, которым четвертый десяток идет, — Котову нужно было смотреть в лицо Арсентьеву, и он сел в кресло у дивана, сцепив руки. — Эта ваша вечная повадка отойти, чтобы кто-то другой судьбу определил, пистолетик в лоб направил и… — Он с коротким бульканьем открыл рот рыбкой. — Как людей под пытки подводить, так вы взрослые, а чуть что, так вы сразу дети, ой удобно. Дитё небитое, скажи, ты почему меня учишь, как семью любить? Дочке моей сказочки поешь про то, как маме с папой плохо, плакать хочется, хотя тебя здесь не было. Когда-то ты был, где-то, но не у нас здесь. Притом каков учитель, всю жизнь закрутил вокруг предательства: один раз тебя, а ты до конца дней всех остальных, чтобы счастливых и на тебя похожих не осталось.       Котов стал говорить быстрее, будто торопился.       — А что, было вокруг чего еще крутить? Сила обстоятельств. Представляете, ни Марусе, ни Наде я зла не хочу, но так получается — персона ваша их "задела", как меня когда-то. Как Маруся когда-то задела мою. Вы же из-за меня познакомились.       — Благодаря тебе, да. Еще одну вещь забываешь: тебя ж не на улице выловили, лишь бы было кого выслать отсюда. Ты — проверенный сотрудник, до 28-го тебя хорошо узнали. Это не пара месяцев вынужденной работы. А то, что тебя выбрали снова, так, ну… Задание есть задание. Малость попользовали за прошлые ошибки, но как без перевоспитания. Нормальных если и отсылали, то в консульства, постпредства, миссии. Тебе бы подошло, все-таки обаяние, язык подвешен, музыка.       — Я не хотел тех смертей и знал отлично, что виноват, но сделать по-другому тоже не мог. И я жалею некоторых из них, но не перед вами же в этом распинаться.       — Ох ты, гражданин Арсентьев, смотрите, как бы не сообщили и квартирку на набережной не опечатали.       Котов перестал понимать, чего добивается. Для раскаяния поздно. С унижением Митя сам давно справлялся. Можно было пойти отдыхать к Мусе с Надей или прогуляться. Но было тоскливо, и приходить к ним в таком настроении получилось бы нечестно.       — "Виноват" — это когда начальнику не те бумажки принес. Какой ты маленький, Митя, я поражаюсь. До какой степени боишься поучаствовать в собственной судьбе… Ему не дали выбор, ну. Так сходи убейся. Давай сейчас поднимемся, у меня в кабинете наганчик из ваших, старенький: мне светлое дело сделать, а тебе, добру молодцу, свобода. Пошли? — Котов рванулся с места, схватил Арсентьева за плечо и вывернул вверх и к уху. Митя только отклонился к спинке, чтобы не тянуло. — Чего замер, опять страшно? Руку вытягивай у меня! Что глаза таращишь, уже секунд десять держу… — Сергей цыкнул.       — Дурак. Не держите.       — Что?       Котову казалось, будто Арсентьев начал злиться, но тот просто слепо смотрел чуть прикрытыми глазами. Лицо было долго напряжено, и мышцы от неожиданности сложили промежуточную эмоцию. Попробовав стащить Митю с дивана, Сергей заработал толчок в кадык. Сели в полуметре.       — Что ты как... Вас же учат драться.       — Сергей Петрович, кулаками махать надо было раньше. Что бы вы сделали на моем месте?       — Застрелился.       — Вы просто никогда не пробовали. Но до завтра я дам вам столько шансов, сколько захотите. — Митя улыбнулся без веселья. — Смотрите, я выехал на сутки раньше положенного и не доложил. У меня сегодня выходной. Утром мы с Марусей заплыли на островок. Там с дальней стороны тоже деревья, через реку видно луг, на опушке машина. Я хорошо присмотрелся, похоже, "эмка", самая новая. Не похоже, а точно. Это за мной, потому что людей к празднику начнут засылать с завтрашнего утра. Даже не знаю, из-за того, что выехал из города слишком рано или это давно.       — Хочешь посмотреть, сколько тебе дадут погулять после этого?       — Может. А может и не может. Может, просто надо на календарь смотреть чаще или пить меньше, не знаю, — он вернулся к любимой язвинке.       — Значит, что-то вынюхиваешь здесь.       После едва ли запланированного признания стало попроще. Неприязнь где-то покалывала, но проявлялась не отчетливей следа от простыни на лопатке. Можно заснуть на полтора дня. А Мите позволят даже больше. Незачем прерывать сон и будить друг друга, эта логика прояснилась для обоих быстро и ладно.       — Не вынюхиваю, честно. Что вы хмурый такой? Я, например, не унываю!       — Смотреть на тебя жутко. Хотя ты прав, вдвоем веселее. Пойдем стрелять тебя наверху!       — Надо в какую-нибудь кинокартину такую сцену: агент приставляет пистолет к голове противника, а его с балкончика держат на мушке, чтоб все как в жизни. Мне кажется, я был бы полезен нашему экрану, цены бы мне не было. Приглашение ваше отклонить не смею, хозяин — барин.       — Язык у тебя без костей.       Митя спокойным шагом прошел за Сергеем к нужной лестнице и тут же припустил наверх, перескакивая через ступени. Котов на уловку не повелся и поднялся в здоровом темпе. Митя успел принять такой истощенный вид, будто вторые сутки томился в тюремной яме. Его сценка, впрочем, не вызвала улыбки.       Кабинет походил на оставленную детскую комнату, куда родственники снесли фотографии и красивые подарки. Здесь почти не работали. Письменный стол Головина раньше располагался в другой комнате. Приятно было знать, что хорошее место не стали перекраивать под нового хозяина. Конторы из церквей получались смешные и печальные. Арсентьев подошел к одной из рамок. Самый главный товарищ, а также его верный ученик и соратник.       — Странно падает свет на фотографии, монтаж как будто!       — Чего монтаж? — Котов снимал клетчатое покрывало с небольшой кровати у стены.       Когда ткань сложенной тяжестью упала на стул, Митя обернулся, немного удивленный. Сергей недвусмысленно и как-то насмешливо глядел в ответ. Арсентьев сел сам. Он так завозился со шнурками, что Котов нагнулся помочь. Туфли жесткие, под задорный танец самое то, — чтобы снять, нужно было распустить два ряда полностью. Жест не был принят, и тогда маленький смешок ударил в натянутую дома бессловесность. Дом спал, так тихо. Время книг и записей. Нечто вроде предрассветных часов, когда все в поле зрения неспящего принадлежит ему одному и служит его удовольствию. И ты никто, и звать тебя никак. Сергей полюбил этот промежуток и использовал так же, как жившие здесь до него. Тогда просыпалось неосознанное желание уважать место и следовать его законам, надиктованным деревянными скрипами и давно сложившимся движением сквозняков. Временами Котов хотел ощутить общность с миром, который здесь когда-то был, но он не интересовался маленькими сходствами. Выдающееся внимание к общему при отсутствии чуткости к деталям, составляющим всякие портреты.       Арсентьев подтянул Котова к себе на кровать и поднял руки расстегнуть тому пиджак, но его остановили. Сергей хотел побыстрее или просто предпочитал все делать сам. Или любовался собой. Он поднял Митины предплечья к изголовью и подержал всего ничего, а Митя так и замер, будто их припечатали к подушке. Он словно спал, так тихо! Моментами различался цокот наручных часов то сбоку, то внизу. Солнце мягко сеялось через шторы. Волшебная сельская свобода с ее размятым временем.       Котов скользил по струящейся ткани под кремовым жилетом: она набиралась между пальцами и стекала под ладонь снова и снова. Он любил прикасаться к прохладному, особенно погружать руки в песок под водой. В его толще сколы камней слегка подтачивают неосторожные ногти, грозят оцарапать. Здесь же гладкость движения нарушил только шрам под лопаткой, у линии подтяжки. Нельзя было всковырнуть и потянуть его, как ранку или проволоку со дна. Зато можно было потревожить едва одетый в корку порез на стопе, но Сергей о нем не знал. Не знал он и о прикрытой волосами полоске голой кожи на виске, и о том, что правым ухом Митя слышал хуже. Арсентьев стал считать, сколько раз улавливал тиканье чужих часов. Чтобы не путать со своими, он спрятал запястье под подушку. При слабом ухе этот едва уловимый звук становился маленьким праздником. Радость ожидания пару раз выливалась в крошечное дерганье.       Котов трогал белые брюки, тянул, словно пытался разгладить складки после сушки на воздухе, а затем смазывал все усилия, растирая ткань между пальцами. Он переходил от одной ласке к другой механически. Ничего, помимо жилета, не снимал и не расстегивал. Отвлекался. Казалось, Сергей совсем не слышал, и Мите стало его необыкновенно жалко. Он вытянул запястье из-под подушки и поднес к чуть красному от раздражения лицу над собой:       — На, послушай, — не звучало на "вы".       Впервые за минуты прикосновений Котов оторвал взгляд от одежд и заметил застывшую в них куклу. Он тут же собрал под усами очаровательную улыбку и поцеловал кожу под приподнявшимся ремешком чужих часов, так и не ответив на просьбу. Арсентьев подумал, неужели он ничего не произнес. Повторить не успел.       — У тебя руки холодные, сейчас будем отогревать. Двигайся, а-то дрожишь, как барышня, боишься неприлично пошутить, — и неестественно похихикал, как иногда делал при Марусе.       Оба ощущали не подходившее ситуации помутнение сознания. Сергея отпустило первым. Митя поджал губы на неуместную шутку и приподнялся поднести циферблат снова. Котов воспринял это малое сопротивление как призыв к действию. Он наклонился к Арсентьеву и вытянул рубашку из брюк, после чего принялся одной рукой выковыривать пуговицы, а другой неудачно оперся прямо на застежку подтяжек на поясе. Прикосновения отдавали холодком из-за не смытого раньше пота. Но пахло обычной немолодой кожей, всю горечь впитало белье. В сочетании с деревянным дыханием дома получалось очень даже ничего.       — Слезьте с меня... Что слышали, дайте мне сесть, — Котов не понял перемены и предплечьем, чуть не локтем, надавил Арсентьеву на грудь, удерживая на месте. Провел основанием ладони по его скуле и тяжело накрыл лоб. Несколько мгновений они часто дышали в этой глупой позе. Котов замер так напряженно, будто неаккуратно поймал бабочку и не знал, живо существо в кулаке или теперь нет. Митя вывернул лицо и начал лягаться, трудясь быстрее вытянуть ноги из-под веса на себе. Привалившись спиной к стене, он тер лицо.       — Вовремя спохватился, что с тобой надо хорошо обращаться, молодец, пацан, удивил. Язык вон из жопы высунул! Некрасиво поступаешь, Митюль, ой некрасиво. Прибежал сюда радостный, лег под меня и теперь изображаешь, что я собрался силой тебя брать. Тебя же никто не трогает, успокаиваемся.       Арсентьев не до конца вышел из оцепенения, и в этом состоянии "между" его все еще беспокоили часы, Котово безразличие к смутному предупреждению и перекрученная подтяжка. Заниматься всем по очереди не получалось.       — Извините, исправимся.       На рукаве его рубашки сидел Сергей и уходить не собирался, так что Митя начал перестегивать и расправлять подтяжку. Хотел застегнуть брюки, но остановила та же беда: отвоевать рубашку. Лицо Котова в ту минуту было бесценно. А посмеяться, как назло, было некому.       До Мити дошли обращенные к нему слова:       — А что, товарищ комдив, надо было потерпеть?       — "Надо было" изначально вести себя по-другому.       — Ну, рад, что вам не понравилось.       Арсентьев натянул улыбочку и хлопнул Сергея по бедру, чтобы наконец вернуть свое. Он встал, отвернулся подобрать жилет и одеться. Котов качнул головой.       — Дима, ну, прости меня. Иди сюда.       Он потянулся вперед и погладил задубевшую спину. Трижды Сергей сгибал пальцы или скорее коротко помахивал в свою сторону, задевая кожу кончиками, подзывал мягко-мягко. Огромные погрустневшие глаза и седые волосы пятнами растворялись в пыльных лучах. Слабость Котова казалась зрелищем невероятно ценным, в ней было столько достоинства. Он выбирал, кому открывать живот, и этот редкий кто-то всегда это чувствовал. Как подарок. Не принять его значило отвергнуть всякое человеческое доверие, защипала бы вина. После этого можно смело относиться к себе небрежнее.       Арсентьев взял и подошел на пробу. Сергей провел рукой от его поясницы к затылку, пригибая к себе. Митя замер с прижатым к груди комком одежды, скомканный сам под горячими плечами.       — Ты опять за свое. Поэтому сначала согласился, побаловался, а потом забрыкался, не понравилось. Знаешь, человек ты мой хороший, у всех есть какая-нибудь цена, но твоя очень многим известна с юности и она чуть ниже средней, — снова рывок, но уже не отчаянный, а почти ленивый.       Котов больно потянул Митю за шею ниже, к своему животу, ногам. Подержал и вдруг выпустил. Его повело от хрипов смеха. Арсентьев прошептал что-то про подонков.       — А ваша? Не помнят вашу! Продавались ведь вместе с другими. А если сразу все, то как бы и никто. Земля в крови, вы на ней кормитесь и пальцем ни в кого не тычете — в толпе как-то неудобно.       — Слабо, дружок. Мы говорим про личное.       Митя вышел, раздетый по пояс.