Леший

      На пол капитально приземлилась гиря, подминая ковер у края. Чуть погодя ее подняли на кровать. Кровать и заскрипела. Держась за чугунную ручку, Котов тоже вскочил на мягенькое. Гирю приобняли. Она и смутилась.       Сергей не мог совладать с непроизвольным сокращением в спине. Он водил плечами, но размять рукой не тянулся. Его мучило похожее состояние в детстве, только ненастоящее, в стопах. Может показаться, что лучше не касаться больного места. Давить действительно не стоит. Полезнее обмотать ногу в одеяло, упереть в твердое и занять каким-нибудь движением свободную от спазмов половину тела. Хорошо взять что-то почитать. Если же разминать стопу в ладони, то мучиться так можно хоть до утра. Злое ощущение, оно происходит из головы, поэтому нельзя думать о нем слишком старательно или слишком усердствовать, чтобы не вспоминать.       Тошно было Котову в кабинете, но зачем выходить, он тоже не знал. Как задолжавший вор, он будто стоял перед чужим двором, где поджидал красноглазый пес, снятый с цепи. Только Митя-то был внутри, и сторожил он выходы, а не входы. Сколько его ни обижай, все пойдет сначала, и так до конца. Поздно было что-то с ним делать, даже убивать. Это бы начало такой замечательный балаган, что Котов, представив, обрадовался. Ему захотелось, чтобы при домашних вытряхнули книги с полок, перевернули все вазочки, чтоб стрельнули разок в люстру и чтоб об Арсентьева на полу кто-нибудь споткнулся кирзой на бегу. Все-таки нет, пусть живет собакой и пропадает. Лишь бы не дали шанса умереть случайно, на службе или от рук товарищей по цеху.       Дело было не в одном лишь Мите. Нельзя было выйти из комнаты, потому что в любом углу по доброжелательному предателю. И Арсентьев был с ними заодно, пусть пел об обратном. Еще полчаса назад Котов готов был его искалечить. За то, что Митя опять поддался безразличию после маленького живого проблеска, а потом за его не к месту проснувшееся неравнодушие. На вещь можно злиться, потому что она пустая и доступная, но какой же стыд берет, когда она вдруг перестает соответствовать себе прежней. Что-то похожее происходит с человеком в общем незлым, но нетвердым, когда он в порыве позволяет себе ударить ребенка лет пяти, еще маленького, но и не совсем неразумного. Это, конечно, не вещь, они все отлично чувствуют, но опасной реакции от них не ждешь. А она может случиться, причем одного раза достаточно, чтобы большинство отступило. После этого червяк-человек начинает бояться. Лучше, если он опасается не разоблачения, а того, что беззащитное раньше существо что-то запомнит и в плохом свете отразит его в своей голове. Это последний способ развить во взрослом способность сопереживать искренне, а не по принуждению.       Котов подумал, что ссориться не хотел. Легче было простить Митю так же, как всю его новую семью. Никто не виноват в том, что человек себя не объяснил или отобрал не тех слушателей. Он ведь сам все время молчал о своем. Арсентьев взрослел на этих зависимых координатах. Неудивительно, что ему свойственны те же несомненные слабости и достоинства. Сергей знал, что за свое спокойствие винить ему некого. Он не стал разбираться с душевным раздвоением и остановился, за что в последние годы платил. Впрочем, не так уж дорого. Он заснул с гирей в обнимку, как пьяный.       Вырвавшись из кабинета, Митя не мог заставить себя остановиться. Его могли увидеть таким растерзанным, и эта мысль назло подстегивала каждый шаг. Он с тупым лицом плелся по лестнице, как старичок, бегущий трусцой, только вместо кепки пирожком сжимал рубашку. Жилет остался наверху, что было даже хорошо, — жарко, как в бане, а деть было бы некуда. Не носить ведь с собой, это же столько вопросов! Бросить на спинке стула неприлично, все-таки Маруся дочь на выданье, а тут холостой мужчина с дороги. Охота странствовать, да… Пошли гуси на поезда. Он оделся, проверил пальцем, не горят ли глаза, и пошел вниз.       Делать было катастрофически нечего. Проверять, что стало с его комнатой и всячески располагаться Митя не хотел. Он то и дело подходил к умывальнику охладить шею и виски. За стеной возобновились рыдания Моховой, он не стал к ней стучаться. Вместе с Катиным плачем зазвучал детский голос. Надя рассказывала о том, какие лекарства пила "по молодости", что помогало, что нет, какие аптеки и мужчины сейчас в Москве хорошие и что надо бы ей иногда оставлять бабушек и поезжать в город. В общем, идеально подстраивалась под нужды женщины лет на двадцать старше и безумнее ее.       Надя прикрыла дверь и, слегка подскакивая, пошла маяться по коридорам, пока сонное царство бездействовало. Судя по стуку каблучков, она была собой довольна. В соседний проем выглянул Арсентьев. Свежая кровь..!       — О, дядь Митяй, ты почему не спишь?       — Это чтобы тебя слышать.       — А зачем на двери висишь?       — Это чтобы лучше тебя видеть… — Арсентьев изобразил отсутствующий старушечий взгляд и вытянул из груди полудохлый голос. Скрутился, будто правда держался только за торец, подогнул ногу цаплей.       Он спрыгнул с двери и широким жестом пригласил даму в облюбованный им закуток со столиком и буфетом. На подоконнике выветривалась открытая заначка Кирилл Григорьича. Ну вот, еще один человек будет плакать в этом доме.       — Надин, я понимаю, ты для второй сказки за день взрословата, но есть сказки с недетскими сюжетами. Хотя они необязательно полезные, чаще просто грустные и глупые. Если твое образование-таки не удалось саботировать со всех фронтов, ты такие знаешь. Я надеюсь, они тебе нравятся больше. Ты же не по годам умная, да?       Арсентьев закрыл дверь и посадил Надю на колени.       — Фу, от тебя пахнет. Ну, умная, а что?       — Раз такая умная, слушай, как папу спасти.       — В смысле, от кого его спасать?       — От лиха!       — Дядя Митяй, перестань дурака валять!       — Мне не до смеха. Смотри, руки ходуном ходят, — он преувеличил дрожь, чтоб Надя приняла все за шутку и не разволновалась. — Необязательно твоего папу. Так, может, своей дочке расскажешь. Предупреждаю: сказочник из меня, как из твоего папы балерина. Жил-был дровосек, у него была красавица жена и дочка. Обе были рыжие, как две лисички. Вдруг дровосек заболел. Хирел с каждым днем и больше не мог лес валить. Он знал, это ядовитые пары-туманы выходили из чащ, потому что Леший опять тосковал один и горько вздыхал. Приближалась зима. Юные морозы подступали к дому. Тогда дровосек придумал хитрость: сказал дочке, чтобы она шла Лешего гнать пламенем далеко-далеко, на край леса. Дал ей три лучины в дорогу да огниво. А на самом деле нечисть одной искрой не вывести. Он хотел, чтоб Леший забрал девочку себе в плен и не кручинился больше. Дровосек не любил дочку, потому что она была ему неродная. Ну, был ее отчимом.       — Очень странно, обычно злая мачеха.       — Мама девочку как раз обожала. А дровосеку нужен был свой ребенок. Но отчима девочка все равно жалела. Знала, что ей врут и пошла, поцеловав на прощание.       — Почему она ушла за Лешим? Он не папа ей даже. Мама бы нашла другого мужа, ты сам сказал, что она красивая.       — Надя… от тебя не ожидал! Она помогла, потому что он сделал ее такой, какой она была. Я бы так объяснил. Особая связь образовалась, пусть несчастливая. Есть контакт? Вот. Мать как узнала, что дочь ушла, бросилась за ней, оставив мужа корчиться от кашля на остывающей печи. В чаще ее пары-туманы понесли, запутали, обессилили. Когда женщина ослабла, они закрутили старые листья в миражи. Бедняжке чудилось, будто ее привели на пир, а во главе стола на том пиру — Царевич шелкосердый. Там все время пахло кленами. Царевич ее горе выслушал, пригрел, накормил да спать уложил. Во сне их будто обвенчали. Но оказалось, что женщина всю себя в плечо старому клену выплакала, высохла, да и заледенела под туманами в собственных слезах у корней. Традиция у нас такая: мать, которая не может плакать, службу свою уже не снесет. В утиль.       У Нади покраснели нос и щеки, проявилось розовое пятнышко у подбородка, но она молчала, не шевелясь. Митя не замечал.       — Я говорил, что мама с дочкой были как лисицы. Это потому, что та женщина была ребенком Лешего. Тайга поглотила ее не сразу, потому что молодые деревья на краю узнавали в ней свою. А девочку один подлесок и помнил, да кто его слушать станет. Узнал Леший, что погибли дочка с внучкой, загремел, затопал… Все звери разбежались. Туманам не отомстишь, их сход — дело случая, от воли человека не зависящего. Что делать, сам виноват. Он поднял лапами внучкино огниво. Зажег одну лучину — в реки бросил. Вторую — в сосны. Сам сох-сох и упал, не мог сдвинуться с места. Так третья лучина из когтей выпала и угодила в торфяную землю. Леший горел вместе с ней, зная, что его поступок слишком мал. Дровосек понял, что собственными руками семью казнил, ведь мог же своим дать шанс спастись. Я сейчас подумал, что дровосек по совместительству палач. Топор даже… Ладно. Он вынул последнее тлевшее полено из печки и стал поджигать деревья с другой стороны. Вдвоем убивали. Дровосек думал, что пламя его настигнет, поляну с домом выжрет, ан нет. Пары-туманы огонь в стороны повели. Ушли, а напоследок болезнь из горла вынули и печь раздули. И остался он недобитым героишкой на долгие годы. Вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец.       Арсентьев продул папиросу, не прикрываясь, как при подчиненных. Закурил и улыбнулся мечтательно. Хорошо улыбнулся.       — Смотреть на это невыносимо. Нужно, чтобы все под огнем полегли: дровосек, Леший, мать, дочка. Тогда, если повезет, в другом лесу будет житье человеку. Но какая-нибудь мразь всегда переждет и просочится! Найдет дырку и выйдет! Кто первым пойдет, айда по считалке… Надин, а ты не знаешь, почему все всех сегодня обижают в этом доме, м?       Он прислонился к ней лбом и попытался сфокусировать взгляд, будто правда ожидал ответа. Потом боднул, Надя спрыгнула с его колен и рванула к двери. Митя схватил тонкое предплечье, потянул. Понял, что делает, и разжал кисть.       — Надя, прости, прости!.. Я глупость говорю. Ты не дочка дровосека, если ты подумала… это правда не про тебя. Я не хотел, честно. Больно?       — Тебя кто просил такие сказки рассказывать?       — Больше не буду, обещаю.       Надя помолчала, смотря куда-то мимо стола. Шмыгнула носом и шепнула:       — Люди в лесу обычно не живут. По одному только.       — Ага, не живут, но тайга может любого позвать. А как не ответить, погубит. Но ты не боис-с, нам здесь до тайги очень далеко!       Арсентьев обнял Надю и замычал себе в плечо. Она выкрутилась и убежала.