Глава 5

      Кончился штоф Кирилла Григорьевича. Митя, как было, обмотал его в белую майку, порванную по шву, и просунул между коробок под буфетом. Как бы теперь не кончился сам Кирилл Григорьевич.       За ужином обошлось без истерик, вели себя в высшей степени прилично. Не так шумело и грело, как при старых друзьях, но, впрочем, не так унылилось, как при сослуживцах комдива. Значит, Дмитрий Андреевич был где-то между, товарищ. Котов выступал необычайно активно. За это его наградили участием в одной из местных реальных бесед — в том смысле, что такие приносили всему табору почти ностальгическое удовольствие и обычно не проходили за общим столом. По почтенности среднего возраста в семье "реальное" на этом кончалось. Собеседники смотрели друг на друга влюбленно, но, если бы кто попробовал пересказать разговор, сохранив переходы между темами, перегрелся бы. Состоялся диалог следующего содержания:       — Когда корабль кренится влево или вправо, имеет место спор о кризисе христианства как такового. Именно в этот момент человек смотрит на себя исключительно как на оригинал и теряется… — "влево" и "вправо" были обозначены указательным пальцем, но в порядке несколько отличном от действительности.       — Если говорить о дальних плаваниях и самих мореходах, то уж не без ледяных озер. Потому что если происходит такой кризис, то не только они, но и все время обращается в предателя. Жизнь идет без ее лучшей установки, я бы сказала, просто за-хо-дит-ся!       — Суммарно шесть голов, да еще одну скоро спустят. Будем надеяться, что не четвертую к начальству.       — Вам известно мое отношение к предмету, но я, лично я, всегда сочувствовал Иуде. Как образу, — выдал Котов с приподнятым подбородком. Митя хохотнул в кулак, оценив закат его зрачков. Как у куклы, которую качает хозяйка. Сама шутка была несмешной. Маруся тоже поддалась, хотя и держалась как могла. Держалась не из чувства такта, а чтобы не одновременно с гостем.       — Сергей Петрович, кто говорит ложь, не спасется, — Арсентьев выдул новую рюмку наливки.       — Взгляните на меня. Буду ли я говорить ложь пред лицом вашим? — вставил свое "редко но мимо" Всеволод Константинович.       — Куда денутся. Профессор, почему вы выбрали римское право? — Митя очень активно ловил взгляд собеседника.       — Как же, как же, я люблю, когда пахарь сеет, а кузнец заносит молот. Я хочу сделать для них все возможное, чтобы "над" ними шло постоянное развитие. Существует необходимость взять на себя как можно больше их ответственности, чтобы помочь им освободить себя для другого. Я муза. Следовательно, я — любовь. Больше положенного живет только та цивилизация, чьи строители взяли за основу компромисс интересов, добросовестность, соразмерность…       — И животноводство. А я из этой оперы больше люблю полную власть собственника над вещью, поэтому у меня, кажется, есть прозвища на работе.       Разговоры обычно не получались такими ужасающими. Домочадцев спутала жара, тревога младших и гость незваный. И канкан, конечно. Часто же были и настоящее знание, и взаимоуважение, и любовь к предмету, пусть зачастую бездумная, в лучшем смысле этого слова. Давно друг другу все доказали, чтобы тратить время на скучное.       Когда упала беседа, бабушки побрели к себе. Остались Сок союза, Маруся и профессор. Всеволод Константинович, как водится, публично воспылал страстью к ассистентке: закружилось танго. Арсентьев стал передразнивать скрип половиц:       — Скр-скр…       Кирилл Григорьевич напрягся. Он рисковал потерять одно из уникальных достоинств.       — Шрс-шрс-шрс. Это тапочки. Цк-т, цк-т, туфли.       Грушева отпустила партнера, заметив, что тот утомился молодой любовью. Она уперла руки в боки и улыбнулась Мите:       — Дмитрий, вы такой консонантный.       — А вы еще и филолог? Л-любовь...       — Почему? Скажете тоже, я и обижаться умею.       — Под стать Любви…       — …       — Любовь.       — Да-да? — и Дмитрий, конечно, рыкнул.       Первый пародист ХЛАМа остался в обиде. Даже, по невысказанному мнению некоторых присутствующих, надулся как мышь на крупу. Митя начал извиняться: опустился перед Кириллом Григорьевичем на одно колено и цапнул за лодыжки. Со скорбью осмотрел его ботинки, тихо хлюпнул. Чуть погодя неторопливо поднял совершенно шалые глаза. Не разрывая зрительного контакта, завязал Кирику шнурки. В общем, источал дух безотказной любви.       — Виноват.       — Дмитрий, где вы будете спать? — за верный вопрос его наградили воздушным поцелуем.       — Я всегда буду с тобой.       — Скажите, этого можно как-то избежать? — он отчаянно втянул чужой перегар.       — Позавчера… Наверное, еще можно было.       Надя стояла в дверях, закрывая лицо руками. Сквозь пальцы осуждающе взглянула на папу. Маруся в кресле захохотала громче. Она кое-как подозвала Сергея. Поцеловала, хотя с последней встречи прошло едва ли больше часа. Будто в извинение за веселье в его отсутствие. Будто не впервые и так происходило и раньше. Арсентьев сел нормально, на подлокотник. Они с Котовым кивнули друг другу.       Хорошо, что не случилось хлопка по плечу или шуточного рукопожатия, было бы гадко коснуться. В Котове восставало забытое, оттого что он стал подозревать собственную гнусь в другом. Поэтому все получилось так физиологически. Митя решил, что Котов ни черта не увидел. Он бессознательно предлагал Сергею бояться того, что может быть, а не есть. Ему казалось, если выбрать привычную линию, то все возможно поправить. Но только казалось, потому что выдавать знакомое за самое правильное бывает ненадежно. Митя должен был выучить, что отступление его только калечило. Он предлагал метод не только противный Сергею по природе, но и бездейственный в их положении. Каждый злился, что другой сам себя не понимал и не хотел попытаться. Оба болезненно ухватились за это, как за ногу в гангрене перед врачом.       Жалость в принципе не то чувство, которое говорит о любви. Жалко кошечку, деревце. Этого мало, потому что жалость отражает только своего автора. О другом человеке речи не идет. А этот конкретный автор не желал ни убить, ни пощадить, потому что он не любил, а поволочился. Неполноценность чувства рождала ненависть и, косвенно, желания, которые как раз любви свойственны. Я хочу умертвить, или я хочу простить, значит, люблю и пока живу. Чтобы все это случилось, жалость подойдет, а другого и так не осталось.       Обстоятельство второе — страх ожидания смерти. Митя не мог терпеть ее слишком близко, он не расстреливал своими руками и не ошибался на следственных действиях, но всячески демонстрировал, будто желал ее, а Котов не избегал смерти и обещал не бояться, покуда она не задышит в загривок. Кто-то явно привирал. Митя сходил по ней с ума, потому что не видел ее положительных поступков. Она казалась вычищенным злом — глаз не отвести. Сергей же такие проявления знал. Он видел, как смерть очищала от примесей что-то помимо ее собственного тела. Но поменялся контекст времени. Убийство, частный случай, стало однозначным из-за возможности выбирать. Очаровываться можно было раньше, но никак не сейчас. Сегодня стоило тосковать по тому, как что-то настолько страшное на краткий миг обернулось красотой, как мир, накалившись, поменял цвет. Для Котова и на него похожих гибель, своя и чужая, была не врагом, а разочаровавшим другом, о котором заведено вспоминать пореже.       Ну и третье, засилье насилья. Человек звереет, когда рискует чего-нибудь не успеть. У каждого из присутствующих был разный взгляд на порядок, но за нарушение могли и хлопнуть. Это было новым и выбивало всех из колеи. Не хотелось быть как те, за забором, а иначе не получалось. Неужели мы совпадаем, неужели мы больше не райские птицы… Виновен гость? Или плохи те, кто мешают ему вернуться? Кем-то из двоих придется жертвовать. Скорее направить Марусю. Или: раз за себя не трясется, надо ударить туда, где тонко. Или: пусть живет и глядит на себя. Смотреть на это невыносимо.       Митя созрел для монолога. Он подхватил шляпу колдуна-магрибинца, прижал ее к груди и запрыгнул на табурет. Встал, точно Пьеро.       — Я объявляю Время своим идеологическим врагом! Всех его кавалеров-орденоносцев, врачей, писателей и машинисток. В драматургов стреляю на поражение. За любое посягательство на свою свободу я буду закладывать взрывные механизмы в цирках. Во всяком случае, буду сообщать, что заложил. Животных слишком люблю. По главным радиостанциям буду угрожать самоубийством. Без меня вы не справитесь, потому что никто другой не отдаст за вас сердце. Я — помогу всем пожить совершенно счастливо. Но немного, меня пока мало. Приду добровольцем на все научные эксперименты и буду сидеть на сене и воде месяцами. Проще. Легче. Выше. Веселее! Я заставлю вас поднимать на этажи коляски матерям и раздам фраки дворникам. Отниму у вас, дураков, пули и вручу парижский презерватив. Чтоб не смели мне перечить!       — Ты еще на ужине был красный. Давно веселишься? — Сергей положил руку на щеку, как бабулька, выглянувшая из терема повздыхать.       — А я так ускоряю время, потому что не уважаю его. У вас сутки проходят, как двое, у меня полдня — час, потому что "сухое" время слишком растягивается. И как-то не трескается. Я не хочу, чтобы оно было, как явление. Построим мир, где всем по двенадцать лет и не больше. В двенадцать уже можно одолеть или приручить тигра. Дальше человеку расти абсолютно незачем.       — Кто старше двенадцати, тех на мыло? Слазь, тебе сейчас высоко.       — Не злорадствуйте. Вечно вы не замечаете хорошего, — он погрозил Сергею. Не расслабляя руки, очертил пальцем полукруг и крикнул: — Женщины! Тащите бумагу, три гусиных пера и нож, одна шт.       Надя, попрыгивая, пошла в кухню, будто тетушка, стыдящаяся полноценно побежать у себя на работе. Гениальный ребенок. Арсентьев был рад, что она искренне захотела помочь, а не попыталась спрятаться за маму, отмолчаться. Вроде как его заново приняли в игру.       — Митя, поумнее ничего не мог придумать? — Маруся смотрела устало, уже отсмеялась. Она ушла прятать ножи.       Митя выбежал из столовой, огибая Котова по-школярски: действуя больше талией, чем ногами или плечами.       Надя вернулась со второго этажа с листом бумаги и чернильницей.       — Пап, а где он?       — Надюш, некрасиво говорить "он" о человеке, который тебя слышит.       — А-а, значит, слышит! Дядя Митяй! — она замаршировала по коридору.       Надя встала посреди гостиной, весьма озадаченная. Пригладила предплечьем короткие волоски, выпавшие на лоб. Натурально котенок. На ночь и в особо жаркие дни шторы задвигали. Предзакатный свет почти не проникал в комнату. От легкой темноты было очень мягко и кололось: шершавым кололо в пальцы маленькое пространство под подоконником. Из-за шторы, как из-под элитры, выскользнула рука, сжимавшая тюль. Надя разворачивалась к выходу, когда ее обернули во что-то полупрозрачное и высокое. Ее кружили вокруг оси, пока нитки сверху не скрипнули. Митя раздвинул ткань у Надиной головы и в шутку убрал ей за уши. Не получилось, уши коротки. Подсобрал тюль сверху, чтобы сделать "черенок".       — Ты теперь как гусеница! В коконе.       — С ума что ли спятил?.. Девушкам такое нельзя говорить.       — Дéржите удар, Надежда. Так и быть, не гусеница, а гусарша. Папа уже учил тебя держаться в седле?       — Нет, я еще маленькая.       — Он мне то же самое сказал. Я даже, как его… Надулся как мышь на крупу.       — Я из-за тебя пролила чернила почти.       — А зачем нам чернила без пера?       — Ну, нож и так острый.       — Если есть нож, то для чего чернила?       — Чернила, чтобы макать нож туда, чтобы писать.       — Где тогда нож?       — Я бы порезалась, мне не дали.       — Друг мой, из-за тебя мы не пишем манифест. Но все равно спасибо тебе большое, — Арсентьев сел на пол, устроив щеку на колене.       Получить прощение ребенка, к сожалению, не слишком сложно. Вот они уже играли и препирались. Митя долькой сердца стыдился легкой победы. Но ему это было нужно. Видимо, нужнее, чем Наде — честное отношение. Необходимей, чем проявить к девочке элементарное человеческое уважение. Тактичней было бы подождать и дать ей время отпустить причиненное напряжение, а уж потом исправлять ошибку, но как же мало оставалось часов. Он собирался отнимать у нее центр мира. Хотя бы за это можно было отстать от нее и больше не приближаться? Ведь папе можно объяснить, он и сам пойдет, но Надина судьба перекосится. В месте, где каких-то полдня искали предателя в любимых лицах, уже не вырасти здоровым. Она же дочка двух времен, очень ценная, с ней так нельзя. Нельзя было забирать ее, даже пытаться. В том числе потому, что они с Сергеем потеряют друг друга навсегда, но не из-за пуль и бумажек. Она не сможет перенять от него ничего, кроме совершенно бытовых вещей. Кончится родство. Верх возьмет среда, настроенная на поиск врага в тылу, потому что вокруг этой девочки с бантиками не останется никого со стержнем внутри. Только зависимые и тягучие. Вместо Арсентьева могли послать любого, но именно он дирижирует этой маленькой трагедией. Он убьет ребенка своими сказочками, но пока что есть несколько чистых часов. Господи, она смеется и болтает, но прощает-то не всерьез, а как умеет, по-детски.       Надя потихоньку распуталась.       — У тебя пальцы все черные, вытри бумажкой, все равно мятая… Да, и прям сомни ее грязью внутрь, ты же в светлом. Где ты такую тонкую бумагу нашла, что она, скомканная, размером с кулачок твой?       — Это папина, у него разная. У него есть белая, есть такая желтая, она просвечивает, есть как из двух слоев. Конверты еще.       — У меня для папирос с собой еще тоньше и горит быстро. Хочешь, дам? Когда такой прикрывают картинки в книгах, большими кусками, это называется папье-плюр. Ты могла видеть здесь на полках что-то в этом духе. Еще на ней стихи пишут, чтоб запомнить и без следов сжечь.       — Хочу, конечно, — она тоже приземлилась на пол. Подмяла юбку под коленки и расправила складки.       — Лень за плащом идти, попозже дам обязательно. Сейчас могу только папироской угостить. А от меня пахнет?       — Чем?       — Кр-р-ровью! Спиртом, чем еще.       — А ты дыхни, — а он дыхнул.       — Чуть-чуть.       — Обижать не хочешь, ладно. Прости, что обозвал тебя гусеницей, — Митя легко толкал распущенный кокон прямой рукой, чтобы от ветра он легче надувался и пробовал ловить Надю в свои разновеликие легкие. Ничего у него не получалось, девочка легко уворачивалась.       — Не прощаю, — заулыбалась, голову наклонила.       Арсентьев взял тюль за хвост и смотал в плотный комок:       — Ну вот, придумал себе наказание. Я сегодня против драки, поэтому воевать буду с этим кулаком. У нас плюшевая подворотня. Смари, Мохова не только полки не метет, но и шторы не стирает, аж серые. Я суну туда нос. Знаешь, это как ненадолго его лишиться. Если зимой ветер в лицо, такое бывает. Зима-колдунья, хе-хе. На секунду начинает бороться сердце, — Митя втянул носом и тут же остановился, перебрав пыли. Отстранился и по новой.       — Все, дядь Митяй, — Надя толкнула его.       — Прощаешь?       — Прощаю-прощаю, только не надо так делать.       — Я понарошку, ты чего? — Арсентьев стукнул "кулак" кулаком. — Кстати, у меня сердце такого размера.       — Почему?       — Говорят, что сердце примерно с кулак. Ну-ка, сожми пальцы. У тебя маленькое, как яйцо. А в том яйце огонь играет!       — Да, а это яйцо надо найти, потом… потом потушить, тогда Кощей умрет.       — Все знаешь.       — Подожди, а ты же неправильно кулак сделал.       — В смысле?       — У тебя большой палец сбоку, надо снизу! Мне папа сказал, что так женщины кулак показывают, с пальцем сбоку.       — А, да. Прав твой папа. Слушай его почаще.       Зазвучали прерывистые смешки. Когда Котов смеялся, он сначала отпускал сдавленный воздух, как бы хрипя, а после выходил голос. Он пригнулся лбом к спинке кресла, пытаясь безуспешно заглушить себя. Арсентьев порадовался, что Сергей не встрял сразу, а дождался конца игры. Он дал им с Надей время вдвоем.       — А подслушивать некрасиво! — Надя грозно постояла и пошла к папе, уже не так грозно.       — Без спроса штурмовать мой кабинет вообще-то тоже некрасиво, козочка, — Котов погладил белобрысую макушку.       — Сергей Петрович, вы слышали, что за лексикон у ребенка? "С ума что ли спятил"! Это от кого?       — Есть одно подозрение. Надюш, раз тебя замки и просьбы не останавливают, принеси мне, пожалуйста, лампу в кабинет. Хочу при живом свете почитать.       — А ты к маме не пойдешь?       — Зайду, конечно, предупрежу. Только я сам объясню, не сдавай меня раньше времени, — Надя головой забралась папе под ладонь, кивнула и пошла. Уже не вполне искренний жест для ее возраста. Она не поняла, что Сергей не придет ночевать к ним с мамой вместе, а не к маме отдельно, хотя сегодня они втроем собирались спать в одной комнате. Одно из проявлений странной мысленной непоследовательности, которая преодолевается в ранней юности.       — Предупрежден — значит вооружен! — Арсентьев бодро поднялся. — Почему вы так тихо вошли?       — Надя весь вечер молчала. Я подумал на тебя. Сейчас увидел, как мило вы здесь шушукались, и отлегло. Извини, ошибся.       — Да чего уж теперь, — они непринужденно улыбнулись друг другу, хотя Котов смотрел цепко. — Маруся молодец, что не дала нож, я бы не придумал, как выруливать.       Сергею показалось забавным, что в официальные свидетели назначен Арсентьев, но на чужой территории тот всегда оставался под чьим-нибудь наблюдением. Хоть под чутким глазом бабушек, хоть под его личным. Сам Митя увлеченно участвовал в сценках семейной жизни и будто бы совсем расслабился. Ничего не вижу, ничего не слышу. Но так быстро переключаться между ролями нельзя: он сознательно пробовал новое.       — Буфеты защищала Катя. А Маруся ушла наверх почти сразу.       — А.       — Бэ. Я пошел к себе.       — Нет. Откуда мне знать, что вы не уйдете?       — Мое честное командирское? — Арсентьев сделал морду. — То есть ты мне предлагаешь решать твои проблемы... Беспризорного в целом приютить можно, только ты уж побереги меня, ладно? А-то начальство по головке не погладит!       — Увы и ах, не получится с утра пораньше зашибить меня дверью.       — Ага. Твой чемоданчик в комнате, где тебя раньше размещали. Забери сходи.