Глава 6

      Есть что-то особенно скотское в том, чтобы с намерением не замечать знаки дорогих людей о чем-то нехорошем. Часто отрешенные отцы или перегнавшие родителей подростки видят в этом воспитательную необходимость. Они раздражены, но внутри им приятно от беспомощности близкого перед пустяковой, по их мнению, бедой. Котов старался так не поступать. Но сегодня он позволил Марусе ходить из угла в угол по надуманным поручениям, пока она смущалась, сдерживала слезы и подыскивала достойный повод поговорить наедине. Все, чтобы она малость повоевала со своим прошлым и прекратила маяться у людей на глазах. Она не заслужила этот жуткий день, а Сергей давил и давил своим дозированным участием.       Он аккуратно постучал в дверь, аккуратно вошел и аккуратно гладил Мусю по волосам, пока она тряслась и цеплялась. После многочасовой пытки этой стерильной поддержки было достаточно. Сергей не забыл отметить, что в первую очередь оставляет ее на ночь ради отдыха от него, как бы для освобождения пространства. А возражать тактичности было бы странно и невежливо. По легкости характера Маруся иногда искренне не замечала очевидного, но настолько грубую и мелкую ложь, безусловно, считала прекрасно. Не было ничего трудного в том, чтобы объяснить ночевку в кабинете честно, пусть не целиком. Но, как здесь принято: так получилось. Котов ведь не старался притворяться внимательным, механически путая прядки, уже готовые под косы на ночь, а Маруся знала, что должна довериться ему согласно какому-то внутреннему закону. Больше некому было.       Маруся попросила сделать так, чтобы Митя уехал. "Завтра суббота, он поедет работать еще днем". Но она повторила то же самое через четверть часа. Договорились, что Котов напомнит, как должны вести себя гости, особенно те, кто решает оставаться без предупреждения. По лицам домочадцев было заметно, что затянувшийся визит их дражайшего Арсентьева к концу дня мало кого устраивал. Головины не винили своего мальчика, но, чтобы происходящее радовало, о его планах им было необходимо знать заранее. Нервные все люди! Неделю готовятся к грибному дождику.       Сергей сказал, что, скорее всего, всю ночь будет не один, а с Митей. Кивок и шуточный поцелуй в подбородок. Зачем он приходил к ней, если это ничего не поправило. О чем оставалось говорить с Арсентьевым? Если не идти, никуда, то начнутся поиски. Это дом на ушах, какие-то ненужные откровения и сломанная дверь в баню, крики. Желание пожить при этом никуда не делось, нельзя было самому. Он проворачивал ручку двери в кабинет с еще большей неохотой и неприязнью к себе, чем при квеленьком утешении для жены.       Все-таки Арсентьев был пободрее всего их сонного царства. Много видел, знал жизнь и расстояния. Наде понравился далеко не только потому, что просто появился в ее поле зрения и умел изобретать игры. Она чувствовала людей получше некоторых и безошибочно отличала особенных. Но если Головины были слабы оттого, что никогда и ничего реального не делали, то Митя — оттого, что сделал лишнего. Анабиозное спокойствие выигрывало напротив деятельного зла, и ничего с этим не сделаешь.       Митя рассматривал узкий стеллаж со случайными вещами, которые подходили хозяину, но на любом открытом месте смотрелись бы чересчур директивно. Как подмена главных фотографий на первом этаже. Однако переместить пару старых рамок было правом нового главы, а вмешиваться в устоявшийся интерьер — никак нет. Неузнаваемость дачи по большей части лежала на плечах заботливых женщин семьи, которых смущали и одновременно манили быстрые перемены. На полке пряталась вдалеке дамская шкатулка с откидным окошком сверху. Под стеклом был зажат ровный срез почти белых волос. Надя уже переросла этот цвет. Удивительно, что такая вещь хранилась не у матери. Рядом в плетеной корзинке без верха лежали пузырьки чистотела, прямо на исписанных бумажках. Одна из склянок когда-то упала на бок и испачкала лист. Рядом два маленьких открытых тубуса с пипетками из коричневой резины. Все в этом уголке стало желтым от возраста и тепла. Отверстие под ключ на дверце отсутствовало.       К вечеру из комнаты словно вышел застоявшийся воздух. Больше не было дневной тягучести: помчались последние часы на воле. Кончились обиды и боли, сейчас любое слово — только команда в мышцы, импульс в бег. Но это по канонам. Так ошпаренно, стараясь унизиться в каждом шаге перед мнимым наблюдателем, мог бы нестись преступник. Сергей себя таковым не считал. У него лучше: ровный, добровольный подъезд беглого каторжного к заставе, где точно будут постовые. Лишь бы не расставаться со своей тайгой, какая без нее жизнь. За попытку уйти накажут, но дома все перетерпится.       Мите легче было зайти сюда во второй раз, потому что нечего было ждать. Что еще-то может произойти, пожар? Как хозяин пожелал, Арсентьев не включал электрического света. Действительно, еще насмотрится ночами. Новый провод сильно выделялся, зато старую вагонку на потолке не снимали. Из-за стопок книг, прикрывших столешницу, и деревянно-масляных запахов казалось, что свет исходил от настоящей лампады. Лампадка-мама, лампадка — защита и голос, она не обязывала оставаться бодрым. Держись в полудреме хоть всю ночь, вспоминай одновременно о детстве и о снах, поддерживая на задворках какую-нибудь короткую, проусталенную фантазию.       Сергей прикрыл дверь и начал перебирать бумаги на столе. Он разделил документы на аккуратные стопки, ненужные письма скинул на пол, выбросить утром, а нужные убрал, чтобы ответить потом.       — Раскидают же все.       — А я для них стараюсь? — Котов обернулся через плечо. — Не надо делать грустное лицо.       Под статуэтку коня легли цветные конверты из дальнего ящика, для Нади. Здесь все.       — Не хлопнуть ли нам по рюмашке?       — Сергей Петрович, вам не кажется, что это моя реплика! Это ж я что-то про ускорение на спирту наговорил.       — Тю, и сразу все забыл, "что-то". Возьми бутылку из шкафа, где стоишь, там за папкой кожаной.       — Между прочим, пьяному принято прощать беспамятство. Так поступают обходительные люди!       — Тебе теперь нельзя просыхать до Москвы, а то поедешь под сиденьем. Или ты завтра подыматься не собираешься?       — Подни́мите — соберусь.       — Сам-то понял, что сказал… Э-эй, тихо, куда столько льешь! — У Котова были только стаканы, а у Арсентьева только сверхзадача: наполнять до краев то, что в перспективе может быть полным.       — Вы не хотите себе побольше времени оставить? Ложитесь тогда спать, зачем пить. Я тоже не буду.       — Отстань. Если б я хотел поспать, остался бы с Мусей.       — Как она, кстати?       — Сказала, не хочет тебя видеть.       — Здесь или вообще?       — В смысле близко к ней. Приезжай сюсюкаться с тетушками на здоровье, дружи со мной, а ничего другого не надо, — Сергей отобрал стаканы и разделил водку на двоих.       — Для картинки. Хорошо, — он устроился на стуле, положив подбородок на спинку. Вы понимаете, что она вам не простит эту ночь? Что вы сейчас со мной сидите, не с ней, и говорите "по-мужски" или что-то в этом духе, а потом уедете тоже со мной.       — Поживи годка три с семьей женщины, чтоб знать наверняка, что она простит, а что нет.       — Невероятно. А за Надю простит?       — Такие глупые вопросы задаешь, будто я с тобой на курорт в обход родных отправляюсь.       — Извините. А хотя нет, не извините, в этой кутерьме одна Маруся и не виновата. Что вы обозлились-то на нее?       — Зачем ты ее обеляешь, я не пойму? Она меня тоже больше не любит, то, какой я человек. Ей роль верной жены комдива понравилась и матери. А по-хорошему: деньги, статус, безопасность у нее есть, были, как у меня. И любви нет, как у меня. Не спорь… Ясное дело, что мне легче это поменять, чем ей, все дела, но мы вдвоем согласны, что как есть так пусть и остается.       — В гостиной вы не Марусю защищали. На первом месте служба, на втором — друзья и потом, может быть, семья.       Арсентьев ждал новой реакции. Либо они возвращались к грызне в сто десятый раз, либо Котов на самом деле чувствовал ценность этого истекающего момента, как Митя. Не в смысле крошечного остатка времени, а в смысле последней попытки понять, отчего они бегут всего светлого и долговечного.       — Тебе много можно, потому что ты мое житье-бытье перед отъездом скрашиваешь. За какие коврижки, пока не говоришь, но скажешь, либо ошибешься.       — Да я правда ничего здесь не найду, даже если бы захотел. ХЛАМ, одним словом, порядку нету.       Сергей отвернулся, пожевал губами улыбку и взглянул прямо:       — Я живу по принципу: иметь чуть меньше, чем то, на что я имею право. Я легко мог злоупотребить всем сразу, но не стал. Мне до фени, что ты о моих взглядах думаешь, циник не циник — а я им не мешал никогда.       Сергей удобно лег на кровать, во всю свежую всклокоченность ласки, борьбы и неплотного сна, оставленную проветриваться в одиночестве.       — Да что вы. В вашей семье — я имею в виду именно вашу, а не то, что Борис Константинович выстраивал — вся любовь повисла на контроле. Что вы с Марусей наверху сделали, могу только догадываться, ничего хорошего в голову не идет. А мама ведь ревнует, из-за того, что ревнует, сама ребенка не воспитает, уже подпорчено положение. Тетушки вам в тапочки дышат, потому что получают содержание по субботам. Мохова привыкла. Они ваши, и теперь они такие. Оставите их, все лопнет.       — А-а, выходит, есть в твердой руке польза?       — Да, что жалко. Но когда появится машина с мужиками в теплых пиджаках, они и виду не подадут. Вас заберут, а они будут ждать меня.       — Могут дождаться, — Котов улыбнулся и приподнялся на локте. Пружинисто, как девочка. — Представь-ка, что все это твое. Изменится что-то?       — Моя бы дочка Гайдара не читала. А так все то же.       — Ты вернешься? Подержишь их рядом, как я тебя сейчас, чтобы разнообразить последние месяцы. Скоро ты им понадобишься: деньги на обеды, на Катю, платья, чулки какие-то особые, нервущиеся. За Марусей место на работе без графика сохранить, профессора на кафедре оставить. Они примут тебя, как меня приняли. И Мусю в этот раз не надо будет уговаривать, она научилась. Только знаешь, на пользованное только мухи садятся. Как я отца ее в доме нюхал, так ты меня будешь. Хорошее будет прощание со светом, а, Мить?       — Неудачное. Но для меня в самый раз, — Арсентьев пробарабанил задорную мелодию на спинке стула. — Вам как, обидно, что вы чужой здесь?       — Да.       Обоюдно обреченное положение чудесно способствовало разговорам. Они как бы шли под общей колодкой, ослабли от жары и больше не старались продвигаться дальше ни передом, ни боком. Помочь брату по несчастью обвязать ноги и пойти снова было бы благородно, но неразумно и больно. С мельчанием сил стало невозможным видеть друг в друге живых людей. Сколько и, главное, чего им осталось-то, какие из них живые. Не выйдет договориться с холодным телом, повисшем в соседней дырке, зато получится хорошо себя послушать. Опять нетрудно пошло, доброжелательно.       Взрослому мужику, военному, сказать "обидно" в присутствии другого по меньшей мере неудобно. Что значит "обидно". Слабое, балованное слово для тех, кто не бился ни с чем превосходящим. А тут вот удобно: сидит перед тобой внимательная кошка или сонный теленок, не осмеёт и утешит. И кажется, как будто все понимает. Но Сергей полжизни один, и этой ночью рядом с ним никого не было. Произошло всего-навсего случайное сцепление с человеком внутренне схожей судьбы, каких тысячи по свету.       Они выпили еще немного, не налегая.       — Вы им не ровня — в каком хотите смысле — но тоже, не смейтесь, экзотичный. Комдив с поэзией! — Митя целиком перенес вес на подбородок и руками начертил табличку в нетрезвом порыве пошутить, табличка получилась вертикальная. — Обыкновенный не стал бы мою галиматью выслушивать, да и мне было бы не до его обвинений. А у вас совсем другое основание. Вы давно перестали хотеть, но хотя бы недолюбливаете себя за это.       — И похвалил, и в душу плюнул.       — Да на здоровье! Только почему вам ничего больше не надо. Боитесь, что, как ни крутись, ничего не будет?       — Не боюсь, а знаю.       — Не знаете. Утра боитесь?       — А я отвык уже трястись за себя, как-то времени свободного не было. Столько раз могло где-то задеть, где-то хлопнуть, развернуть. И ничего. Двадцать лет получил сверху положенного, живем, пока.       — "Отвыкли" в поле, а здесь еще нет. Вам нужно было остаться, там воздух другой, смысловой, да? Для поступков, — Арсентьев хмыкнул. — Это к слову о поэзии!.. Наверное, назад потянуло не сразу, а когда кончились дела. Что, не живется в воображаемой стране?       — А сам-то? Решил молодой, что тебя убили, нафантазировал, и все, можно не думать ни о чем, о том особенно, Митя, к чему твои действия приводят. С тех пор ходишь и радуешься, что позволяют тянуть к себе других. Так что в нашей двойке трусишка один ты. Но в этот раз, тут, не получилось, хотя я давал вам с Мусей время на всякое, часто уходил. В общем, создал все условия.       — Что значит решил. Описали плохо, но да, примерно так, не загадка, — Арсентьев засветился. — А-а, претензию мне предъявляете: я в этом купаюсь, а вы как бы бросили все силы на движение, воскресаете. Да вы такой же!.. теоретик жизни. Носитесь с какими-то отвлеченными идеями о народе, о семье. Эта надуманная обязанность по-писательски изучать, что за люди у вас на руках, любить их и чтобы они вас любили, как отца. Одни концепции, модельки… Ах, как оно могло быть, как должно было. Где счастье-то, которое эти планы обещали вам обеспечить, Сергей Петрович? Вроде барин, — он изобразил, будто вел длинным тяжелым рукавом, — а вроде монашек, кому в келье тесно.       — Нет, Митя — он слабо выставил ладонь, не защищаясь, а подставляясь под любую вспышку, что было неприятно Арсентьеву. — Сам знаешь, что неправ.       Котов размышлял об этом не раз и не два. Нет никакого толку в том, чтобы поддаваться тоске по местам и временам, где не выйдет оказаться. Так извелся Митя, думая, что хорошо только там, куда уже не пустят. Сергей рисковал потерять последнюю опору, если бы превратил в последнее желание свои в красках сочиненные, с отлаженной логикой образы. Лучше не желать ничего. Это помогало избегать нужды судить себя: нет стремлений — нет поражений. А поражения в мирное время все равно пустяковые, они как бы распределяются на всех поровну. Личное поле непринужденного безволия, которое заполняло опустевшее пространство, его гордая линия обороны. При этой немаленькой слабости, Сергей сделался достаточно свободным, чтобы казнить и миловать себя самостоятельно. Без его высочайшего решения смерть не состоится, куда бы ни вели люди и обстоятельства.       — Я как понял: ты примерно полдня работаешь, потом квартира, по расписанию пьянки-гулянки прям не выходя оттуда или еще где. У людей есть хоть какие-то впечатления от жизни, привет-пока с семьей, звонки, а ты от отгородился, как мог, лишь бы ниче не запоминать. Все ждешь, пока тебя что-то постороннее поднимет. Тогда-то и заживешь по-человечески, покажешь им, сколько в тебе есть хорошего, а старое забудется. Но так детки представляют взрослость, будто бы все складывается само по себе. Понимаешь, какая-то одна вещь, которая обязательно будет и обязательно все без труда изменит.       Арсентьев улыбнулся, сморгнул и спрятал глаза за сгиб локтя. Он не плакал, но при этом лицо его приняло мятое выражение, неприятное какому угодно свидетелю. В голову лез шуточный упрек, мол, товарищ, знали б вы, сколько бюрократических кругов нужно пройти, чтобы культурно посидеть с сослуживцами у меня на Берсеневской. Сергей хотел попросить его подойди, но вовремя вспомнил дневную сцену в тех же формулировках. Он дотянулся и погладил Митю по затылку, повиснув между стулом и кроватью. В ответ не было ни движения, ни звука. Козлиным голоском Сергей проблеял "Митька-а, ау", подергал его ухо указательным пальцем, как если бы раскачивал язык колокольчика. Арсентьев раз дернул плечами.       — Да хватит, у меня сегодня уши сгорели.       — Мне казалось, ты просто приврать любишь. Ухи облезлые-е… Как обгорел так быстро, ты ж темненький.       Арсентьев щекотнул Котова по животу, чтобы тот свалился на пол и не позорился.       — Ну что ты делаешь, щас со мной полетишь! — он перехватил зловредную руку и потянул к себе. Они кое-как замотались в пустой пододеяльник. Сергей провел ладонью по Митиным векам, было сухо, хотя очень тепло. Он смутился своего же подозрения и оставил руку лежать на месте. Пусть отдыхает без света.       — Сергей Петрович, мне всегда интересно было: как у вас в армии обстояли дела в плане мужчины с мужчиной? Скажем, в ваши тридцать лет.       — На постое нетрудно. Пару раз звал командиров в дома, не прячась, и ни одного косого взгляда. Кому не надо, те нос не совали. Сбéгать погулять посложнее, это уже странно. Если появлялись девки, были с вечера танцы по типу хороводов, шутили много. Парни шли поглядеть просто так, и никто не стеснялся. Это веселее, чем по домам с ребятами. А как уходили из сел, я об этом не думал.       — Вот что-то мне подсказывает, что в вашем случае звезды сошлись, поэтому настолько легко. Ну не могло так быть везде. У нас в управлении-то только недавно все устаканилось с этим после ужесточения, хотя, казалось бы, давно в неслужебное время можно себя не ограничивать. Отдельным личностям. Вы слышали, сейчас есть сотрудники на особом положении? Зовут гомосексуалистов по одному-двое на квартиры, иногда на свои даже, и вербуют шантажом. "Добровольно обязуюсь" сотрудничать с конторой — на бумажке в конце. Обучения там нет, они сами по мужикам, многие. Или наиграть умеют. Причем это просто их халтурка — расправы и так все опасаются, закон уже не такой секрет, зачем их гонять.       — В миру понятно, не знаю, что тебя удивляет. На допросах вы же иногда склоняете?       — Не слышал о таком.       — Да ты тоже, что ли…       — Я не тоже.       — Ну конечно, — Сергей повернулся к прикрытому Митиному лицу. — А вы в полку как развлекались?       — У нас внезапно сложилось любительское общество.       — Мужчин?..       — Нет, гашиша. Серьезно. Я же офицером так и не стал, а тут была возможность к ним примоститься с краю. И иногда они позволяли себе всякое. Вспомнил, меня по настоянию одного сочувствующего чуть на пулеметные курсы не вывезли, ускоренные, я выскочил из машины в какой-то овраг. Можно было просто словами отказаться, скорее всего. Но в моменте я был звезда, — Митя засмеялся, и ладонь на нем запрыгала.       — Новые грани Дмитрия Арсентьева. Ясно, чего ты такой дерганый.       — Нет, как начал, так и бросил. Это вроде кофе.       Они устали разговаривать, поэтому возражений не последовало. Тем более, непонятно было, шутка это или нет. Котов высвободился из пододеяльника, оставив покрытыми одни стопы. В мыслях кусками возникали сцены из его военно-полевой. Теплые темные картинки наслоились на лежавшего рядом Митю. И у него, и у тех молодых людей в теле сочеталась мягкость, веселость и болезненность. Арсентьев давно не был юношей, но жесткое в нем перекрывалось намеренно: длинными волосами, светлыми тканями и актерскими, вневозрастными движениями. От таких мыслей образ становился манерным, что правде не особо соответствовало. Впечатление нездоровья происходило не столько из разного рода лишений, а из состояния близости к какому-никакому краю. Командирчики готовились к чему-то запретному с человеком, кто явно не годился им в товарищи, и оттого шутили и смеялись не в меру. Митя, во-первых, целый день переживал подъемы и падения вместе со всеми на даче и потерял немного толщины в мозгу. А во-вторых, готовился убить человека, которого на деле считал копией, с поправкой на инстинкт к жизни.       Сергею стало неудобно, что он провел это сравнение. Тут же засвербела нужда оправдаться за мутные мысли и поступки, сразу перед мальчиками в форме, и мальчиком в гражданке.       — Тех парней я не брал. То есть мы раздевались, конечно, дурака валяли, но дальше не шло.       — Как не шло, мешало что-то?       — Мне казалось, они другим должны заниматься, что наши встречи их только путали. Это не надо на войнах, путаться. И выбора у них обычно не было. Что там, несколько минут, чтоб понять, зачем позвали, и изобрести, как уйти без последствий. Многие, может, и хотели, но не со мной. Мы же и близко не дружили. Еще я был старше, лупоглазый.       — Не ожидал, но в этом нет ничего ужасного. Другой способ отдохнуть. Без лишней возни.       Он умолк. Мошка у лампы игралась в точку: она со звуком бросалась в выглянувший из книги лист для записей. Вдруг Арсентьев заорал как резаный:       — Мо-охова!!! Здесь бутон…       Если бы не поздний час, на этаж бы сбежалось пол-улицы. Сергей сместил ладонь Мите на рот и прижал. Он на самом деле пучил глаза, секунду они были как телячьи. Но всего секунду. Значит, в молодости у него было другое выражение.       — Вредитель.       — Если не уберете сами, я вам руку оближу.       Бубнеж никого не устрашил.       — Как ты делал, нос в кулак? — и Котов воспроизвел то своеобразное наказание.       Митя скинул оковы, сел. Снизу смотрели замечательные глаза, которые легко различались в полумраке. Он приподнял Сергею голову, положил под нее ладонь. Пальцы оставались чуть напряженными, как для спортивного мяча.       — Ой, ой-ой, нежность капитанская проснулась, — Котов говорил так, будто поднимал с земли горячую маленькую птицу.       Ровные костяшки кружили под его подбородком. У шеи царапалось бритвенное раздражение. Раз оно не сошло за день, утром Сергей думал о чем-то совершенно постороннем. Уловил предчувствие в воздухе. Самый настоящий живой дом, раз выбирал, кому подавать знаки. Митя прикидывал, как давно Котов на самом деле проверял сведения о нем, откуда звание. Он гладил по щекам, груди, оттягивал волосы, останавливался и продолжал. Полез под воротник летней рубашки.       — Кстати, трогали вы меня премило, пока вели себя нормально. Я аж замлел, правда? — на глазах как масло топили.       Движения ненадолго стали быстрее и беспорядочнее, потом прекратились. Арсентьев вынул руку и плотно сжал ладони у Котова под висками.       — Митя, нет… Нет, теперь я тебя прогоняю, все равно ты не хочешь. И я не хочу. — И добавил блеклым голосом, в котором не было ни злобы, ни нападки: — Сделал бы разок хоть что-то настоящее.       Без игры, опираясь на личное желание, а не в качестве благодарности или иной реакции, имел в виду Сергей. Митя же посчитал, что его пожурили за баловство. Если нет времени, нет ответственности, не может быть и вразумительных намерений. Что правда, то правда.       — Эх, обижаете. Ну и где прикажете ночевать?       — Да вот, на диване поспишь. Могу тебе плед выделить, — у стола, под книжными полками, зеленел монструозный диван с высокой спинкой. Ему подобные бесстыже плодились в партийных кабинетах.       Арсентьев снял с подушки перышко и положил Котову на седую голову:       — "Огромны очи сном объяты,       Храпит, качая шлем пернатый,       И перья в темной высоте,       Что тени, ходят, развеваясь,       В своей ужасной красоте…" — его перебили.       — "Послушай, убирайся прочь! Я спать хочу, теперь уж ночь". Дальше не надо.       Митя слез, задев Сергея коленом. На ходу вырвал два листа из настольного календаря и принял позу для демонстрации публике.       — Я пюпитр, — объявил Митя.