Допрос двух детективов

В апартаментах царит гнетущая тишина. Экран мерцает, показывая толпу игроков, но Фронтмен не смотрит на него. Теперь его взгляд прикован только к младшему брату. — Итак, — голос Ин Хо становится привычно сухим и жестким, будто он не Фронтмен, а детектив на допросе, — Ты потратил два года, чтобы снова оказаться здесь. Допустим, я пропустил момент твоего проникновения в этот раз. Вопрос в другом: чего ты добиваешься? Чжун Хо разваливается на диване, как дома, закинув одну ногу на другую. На его губах сохраняется все та же дерзкая усмешка: — А что, мне нужен официальный повод, чтобы проведать любимого хёна? Я думал, у нас семейные визиты без записи. Ин Хо же на такую откровенную наглость в свою сторону от брата даже не моргает. — Отбрось шуточки. Я хочу понять, что ты собираешься делать дальше. — А что тут понимать? — Чжун Хо пожимает плечами. — Я же тебе ещё тогда на скале сказал: я пришёл за тобой. Не за ними, — он кивает на экран, — а за тобой. Ин Хо чуть наклоняется вперёд, его взгляд из холодного, практически безэмоционального становится острым и пронизывающим: — Но даже после всего того, что ты тут уже пережил, ты всё ещё не понимаешь, куда пришёл. Это не место, откуда можно просто «забрать» кого-то. Я часть этого, и тебе этого не изменить. Чжун Хо в ответ на такую холодную браваду лишь хмыкает, в его голосе слышится колкая издёвка: — Часть системы? Поздравляю, хён. Ты стал идеальным винтиком мясорубки. Всегда мечтал видеть тебя карьеристом, но, знаешь... — теперь уже младший позволяет себе пронизывающий взгляд прямо в глаза Ин Хо, — Я думал, у тебя будет что-то покруче, чем косплей Дарта Вейдера на корейский лад. Бровь Ин Хо дёргается едва заметно, но достаточно, чтобы Чжун Хо ухмыльнулся шире. Он продолжает давить: — Четырнадцать лет ты гонялся за убийцами, вытаскивал людей из грязи, строил из себя героя. И вот кем стал: надсмотрщиком в шоу «Кто выживет дольше — дедушка или студент». Скучно, хён. Скучнее даже, чем твои лекции о том, как правильно держать пистолет. Ин Хо делает вид, что не реагирует, но голос становится чуть жёстче: — Я повторю. Ты пришёл сюда, чтобы забрать меня. Допустим. А если я не пойду? — Тогда я останусь, — Чжун Хо отвечает мгновенно, просто, но при этом серьёзно, без улыбки. Как будто уже сто раз прокручивал у себя в голове этот диалог и принял для себя решение, — Здесь. Буду торчать у тебя под ногами, мешать работать, доводить тебя до белого каления своим присутствием. Я всё равно найду способ вытащить тебя отсюда. И теперь мне плевать, согласен ты или нет. Он наклоняется вперёд, говорит тише, практически сквозь зубы, глядя в упор: — Потому что ты просчитался, не добив меня тогда. Ты сам сделал так, что я жив. Ты сам оставил себе проблему в виде младшего брата. Так что извини, хён, но теперь это не я за тобой увязался. Это ты меня не отпустил. На мгновение Ин Хо опускает глаза, как будто проверяет собственные мысли. На его лице каменная маска, хотя черная маска и лежит на столике рядом с диваном. Пальцы чуть сильнее сжимают рукоятку пистолета. Чжун Хо видит это и добавляет с тихим сарказмом: — Что, нервничаешь? Это же допрос, хён. А я твой лучший свидетель. Чжун Хо, сидя на диване, чуть подается вперёд, в его глазах горит огонь азарта. Он играет словами, но за язвительностью чувствуется обида длиной в многие годы. Ин Хо, напротив, собран и сосредоточен, с пистолетом в руках, но оружие словно забыто — разговор становится куда опаснее любого выстрела. — Ладно, хён, начнём с простого, — перехватывает инициативу в допросе младший, — Зачем ты вообще пошёл на Игры девять лет назад? Ни слова мне, ни маме. Просто исчез, будто тебя и не было. — Чжун Хо усмехается, — Ты ведь тогда не был придурком-игроманом. Ин Хо сжимает челюсть. Воспоминания девятилетней давности до сих пор причиняют ему боль, и в разы обиднее, что младший, хотя и знает всю эту предысторию, все равно безжалостно давит на больное: — Юн Чжи умирала, — голос Ин Хо сухой, даже надломленный, будто каждое слово приходится вытаскивать из глубины собственной души, — Беременная. На операцию требовалась сумма, которой у нас никогда бы не было. Чжун Хо на секунду перестаёт ухмыляться. Его голос становится тише: — Я знал про болезнь. Но не знал, что всё так… плохо. — Ты был студентом. Ты ничего не мог сделать, — отрезает Ин Хо. — Я мог. И я сделал. — Ага, сделал. — Чжун Хо возвращает себе сарказм. — Затащил свою совесть в мясорубку и перемолол вместе с игроками. И что? Спас её? Взгляд Ин Хо стекленеет. Он крепче сжимает пистолет, при этом на младшего смотрит с такой ненавистью, будто даже взглядом хочет его уничтожить. — Когда я вернулся с деньгами… её уже не было. Тишина. На экране толпа игроков медленно начинает двигаться под надзором смертоносной куклы и снайперов. После небольшой паузы Чжун Хо резко вновь поднимает глаза, пользуясь единственной за эти годы возможностью поговорить с братом: — Тогда следующий вопрос. Почему ты не вернулся домой? Ни ко мне, ни к маме? Ты выиграл, хён. Ты мог продолжить жить с нами. — Жить? — Ин Хо усмехается впервые, но эта усмешка полна горечи и скрытой боли, — После того, что я сделал на Играх? После того, как своими руками убивал ради денег? Я оправдывал себя тем, что таким извращенным образом спасаю Юн Чжи и нашего ребёнка… — на секунду Ин Хо осекается, вспоминая о семье, которую он не смог спасти, несмотря ни на что, — Но на самом деле я уже тогда умер. И домой вернулся бы не я. Чжун Хо криво улыбается: — Ну да, вернулся бы Фронтмен в зародыше. И вот мы плавно подходим к следующему. Почему ты стал главой всего этого цирка? Я помню тебя другим — умным, справедливым, честным. Моим идеалом, чёрт возьми. Почему ты решил превратиться в повелителя кровавого реалити-шоу? Ин Хо отодвигает маску на столике и садится прямо на него, глядя в глаза брата: — Потому что в Игры приходят те, кому и так нет места в нормальной жизни. Мошенники, бандиты, хищники. Все с долгами больше миллиона долларов. Таких должна была найти и арестовать полиция, — теперь уже издевка и сарказм слышатся в голосе старшего, — Но доблестной корейской полиции почему-то плевать. Я видел истинные лица этих тварей и понял: здесь я делаю то, чего полиция никогда не сделает. Я очищаю этот мир от мусора, чтобы нормальные люди могли жить спокойно, не рискуя быть зарезанными в подворотне ради пары сотен тысяч вон. Чжун Хо смеётся грубо, почти с издёвкой: — Санитар общества, ага, как же. Только твой «общественно опасный мусор» — всё равно люди. И не ты решаешь, кто достоин жить. Ин Хо смотрит холодно, без малейшей эмоции: — Не я, — соглашается старший Хван, — Они сами пришли сюда добровольно. Сами купились на легкие деньги. К тому же они всегда могут свободно выйти отсюда. Разве Ки Хун, с которым вы пытались поймать меня, не рассказывал тебе об этом? — слова Ин Хо бьют точнее и сильнее любых пуль, и Чжун Хо отводит взгляд, — Когда три года назад большинство проголосовало за прекращение Игр, игроков честно отпустили туда же, где и взяли. — Ладно, — тушуется немного Чжун Хо под таким напором, поумерив свой пыл, — Но почему за всё это время ты даже не вышел на связь? Ни письма, ни звонка. Только пустота. — Голос Чжун Хо обрывается на секунду, ему уже не до шуток, — Ты хоть понимаешь, каково было жить, думая, что ты сдох где-то в подворотне? Ин Хо опускает взгляд. — Потому что было бы хуже. Ты бы начал искать. Ты бы нашёл. И тогда я потерял бы тебя ещё раньше. Чжун Хо цедит сквозь зубы: — Да ладно? А сейчас я здесь, прямо перед тобой. Сюрприз. Почему ты всё ещё Фронтмен, хён? Девять лет. Это ведь не контракт на аренду квартиры. Почему ты не вернулся после победы, когда мог? — Потому что это стало моим долгом. — твёрдо отвечает Ин Хо с прямой как всегда спиной и расправленными плечами, — Если не я, то кто-то другой. Игры не исчезнут. Но хотя бы так я контролирую процесс. Я знаю, что сюда не попадут дети. Я знаю, что всё идёт по правилам. Чжун Хо усмехается, склонив голову набок: — То есть ты утешаешь себя тем, что ты «честный мясник»? Ин Хо молчит. Не потому что ему нечего сказать, а потому что он уже давно перестал утешать себя хоть как-то. Для него это стало такой же рутиной, как для полицейского Чжун Хо – заполнение отчетов. Просто есть. С редким проблеском интереса, когда появляется кто-то особенный вроде Ки Хуна. Чжун Хо резко меняет тон. Теперь он говорит тихо, но каждое слово бьёт, как пуля: — Тогда скажи мне, хён. Почему ты не убил меня тогда, на обрыве? Ты же великий и безжалостный Фронтмен. Машина. Винтик системы. Ты должен был знать: я вернусь. Я всегда возвращаюсь. Ты сам меня таким воспитал. Почему ты снова рискуешь столь обожаемыми Играми? Ин Хо впервые не отвечает сразу. Его взгляд уходит в сторону, дыхание становится чуть тяжелее. Он пытается собрать фразу, но Чжун Хо не даёт паузы — встаёт и приближается, смотрит сверху вниз: — Потому что где-то там, под этой маской, всё ещё есть мой хён. Не Фронтмен. Хён. Тот, кто учил меня держать оружие, кто прикрывал перед матерью, кто таскал из дома еду, когда я был студентом без гроша. Вот он никогда не сможет меня убить. Ин Хо поднимает взгляд. В глазах впервые виден разлом — не маска, а живой человек. — Или, —произносит он глухо, — я просто хотел наказать себя. Чжун Хо усмехается, но его улыбка дрожит, выходит какой-то истерической, почти безумной. — А наказал меня. Снова. На экране мерцает знакомая сцена: поле, кукла и сотни людей, замерших в напряжении. Первый выстрел уже прозвучал — тишина заполняет комнату. Ин Хо сидит, всё ещё стараясь сохранять холод, но в глазах мелькает тень сомнения. Чжун Хо стоит напротив, руки сжаты в кулаки. Сначала он усмехается, язвит: — «Санитар общества», говоришь? — он мотает головой, показывая на экран. — Тогда, может, объясни, почему среди твоих «падших грешников» я вижу беременную? Вон, в конце третьего ряда. На каком она месяце, хён? На восьмом? На девятом? Вот уж реально угроза обществу. Ин Хо резко поворачивает голову к экрану. Девушка действительно стоит, прижимая руки к животу, глаза расширены от ужаса. Взгляд Фронтмена остаётся внешне каменным, но на миг его пальцы снова судорожно сжимаются. — Здесь не бывает случайных… — Случайных? — перебивает Чжун Хо, голос становится резче, срывается. — Ты серьёзно? Ты даже себя сейчас убеждаешь, что эта девчонка пришла сюда ради денег? Что её ребёнок заслужил пулю за то, что его мать залезла в долги? Ин Хо молчит. И в эту паузу Чжун Хо срывается окончательно. Его сарказм тает, вместо него наружу рвётся накопленное за два года: — Ты всё знал, хён. Всё. Знал, что я пробрался на остров. Знал, что я таскал эти трупы, вонь крематориев и крови пропитала меня на всю жизнь. Знал, что я стоял с подносом перед этими жирными ублюдками, которые лапали меня, как кусок мяса. Ты смотрел на это. Ты знал, через какой ад я прошёл, лишь бы найти тебя! Его голос дрожит, но он не сдерживается. — Я ведь не ради правды сюда шёл. Не ради этих людей! Мне плевать на Игры, на этих четыреста пятьдесят шесть человек! Я хотел только тебя. Вернуть тебя. Хоть живого, хоть мёртвого, но тебя, хён! Он замолкает, дыхание сбивается, руки дрожат. На мгновение в его глазах отражается не саркастичная маска, а голая, обнажённая любовь — то, что он никогда бы не сказал вслух. Ин Хо поднимает взгляд. И впервые за всё время его голос звучит не как у Фронтмена, а как у брата: — Я знаю. Чжун Хо делает шаг вперёд, почти вплотную, глаза блестят от ярости и боли: — Тогда зачем?! Зачем ты спас меня на утёсе? Чтобы я снова пришёл? Чтобы я снова прошёл этот ад? Чтобы я снова умер, но уже здесь, у твоих ног? Скажи мне, чёрт возьми, зачем! Новый выстрел в образовавшейся практически вакуумной тишине едва не оглушает. Беременная девушка чудом замирает вовремя, её живот вздрагивает от испуга, но кукла поворачивается обратно. Пуля досталась не ей. Чжун Хо выдыхает, а потом снова обрушивается на брата: — Видел?! Видел, как ей повезло? Ты называешь это системой? Игрой по правилам? Да ты сам себе врёшь, хён! Ин Хо резко встаёт, его движение — словно удар. Пистолет падает на столик, он одним шагом оказывается рядом и хватает Чжун Хо за ворот рубашки. Без лишних слов бросает его обратно на диван. Чжун Хо кривится, но усмехается: — Вот он, мой хён. Хоть что-то настоящее в тебе осталось, кроме этой маски. Ин Хо нависает, глаза ледяные, голос низкий и глухой: — Хочешь ответ? Ты его получишь. Он отходит, поднимает маску и смотрит на неё, будто принимает решение. Потом снова обращается к младшему, без эмоций: — Я вернусь в Игру. Чжун Хо моргает, не веря в услышанное, и на секунду теряет весь свой сарказм и наглость: — Что? — Не как Фронтмен. Как игрок, — спокойно уточняет Ин Хо, — Как ноль-ноль-один. Тишина. Даже экран с куклой и игроками будто растворяется на фоне. Чжун Хо медленно садится ровнее, изучает брата, пытаясь уловить подвох. Его усмешка возвращается, но глаза блестят от шока: — Ты серьёзно? После всех этих лет жопой на троне — снова в спортивный костюм с мишенью на груди и под прицел? Ради чего? Ради меня? Ин Хо смотрит холодно, не мигая. — Ради Игры. Чжун Хо смеётся, горько и зло: — Ну да, конечно. «Ради Игры». А на самом деле… — он наклоняется вперёд, пытаясь поймать в глазах брата хоть тень настоящего. — Ты не мог просто так это сказать. Я тебя знаю. Ты всегда играешь в шахматы. Всегда есть вторая мысль. Так что ради кого ты туда идёшь? Ин Хо не меняется в лице. На нем все та же, уже сросшиеся с ним каменная маска. — Ради Игры, — повторяет он абсолютно ровно. Но в глубине его мыслей совсем другое: ради Ки Хуна. Ради того безумца, который, выиграв однажды, вернулся не за деньгами, а чтобы остановить мясорубку. Ради человека, у которого хватило смелости пойти против системы, тогда как у него, Ин Хо, её уже давно не было. Ни один мускул на лице не дрожит. Чжун Хо смотрит долго, в упор. Потом усмехается ещё шире, почти вызывающе: — Ладно. Пусть будет так. Но если ты снова собираешься меня обмануть… — он наклоняется ближе и почти шепчет, — я буду рядом. И на этот раз не отпущу.