Первые шаги Фронтмена

Когда дверь за братом закрывается, Чжун Хо остается абсолютно один в гнетущей, практически звенящей тишине. Никогда вокруг него не было так тихо, кажется, что даже шум вентиляции не проникает в эту комнату, не говоря о звуках из коридоров. «Видимо, брат отлично позаботился о звукоизоляции», - подумал Чжун Хо и даже его собственные мысли показались ему здесь слишком громкими. С непривычки это даже немного пугает по началу, а потому, Чжун Хо как обычно решает побороть тревогу действием, и пока у него есть какое-то, неизвестное даже ему самому количество времени, он решает осмотреться. Благо, теперь он хозяин в этих владениях, а потому не нужно бояться каждого шороха под угрозой получить пулю в череп. С его прошлого визита сюда пару лет назад изменилось не так уж и много: на прикроватной тумбочке теперь была другая книга, на рабочем столе у монитора лежало чуть больше документов, но все были разложены в идеальном порядке. Чжун Хо решил начать с них, потому что, наверняка, именно с ними брат работал прежде, чем обнаружить его, иначе бы разложил по папкам и убрал в шкаф. Чжун Хо берет документы и обнаруживает, что это досье новых игроков. Тех самых, которые ещё несколько минут назад боялись дернуться лишний раз на песчаной площадке. Это интригует Чжун Хо, и он находит досье той самой девушки с номером 222 на куртке. С фотографии на него смотрит миловидная девчонка с открытой улыбкой и большими глазами. Пальцы Чжун Хо чуть крепче сжимают бумагу, и он слышит тихий треск черной кожи, только сейчас обращая внимание, что он в перчатках. Точно, тут же всем неигрокам надо носить перчатки. Он читает досье дальше: Ким Чжун Хи, 25 лет, ни родных, ни близких друзей. За исключением разве что бывшего парня Мён Ги. Напротив этого имени Чжун Хо видит пометку знакомым почерком «333», значит этот гад тоже тут. Из досье девушки бывший детектив так же узнает, что под влиянием этого недо-бизнесмена она купила рекламируемую им крипто-валюту, оставшись без гроша, а как потом выясняется ещё и с ребенком. Напротив информации о беременности девушки, Чжун Хо замечает знакомую пометку «333?». - Вот подонок! – не сдерживается Чжун Хо и даже вздрагивает, услышав в этой тишине собственный голос, искаженный маской, но вспомнив уроки брата, практически сразу берет себя в руки. Фронтмен не может позволить себе эмоции, тем более, эмоции по отношению к другим игрокам. Но то, что его брат, Ин Хо, потерявший беременную жену, допустил в этот ад эту девушку, да ещё и с предавшим ее уёбком, у Чжун Хо в голове не укладывается. Даже это было за гранью добра и зла, ведь ребёнок у неё под сердцем ни в чём не виноват. Но Чжун Хо вспомнил и второе наставление брата: теперь он не просто полицейский под прикрытием. Теперь у него есть власть, власть, с которой должны считаться все и каждый на этом острове, и которую он может использовать не для убийства, а для спасения. В крайнем случае для убийства во спасение. Изучив досье Чжун Хи, Хван берет досье ее бывшего, в котором также встречает пометки брата. Выходит те, кому этот подонок должен денег, тоже тут. Не самые приятные личности, наркоманы со стажем, поэтому… Чжун Хо буквально физически ощущает эту мысль и ловит ее. Их не жалко. Так как они в отличие от Чжун Хи до игр были аморальными торчками, их смерть не вызывает у него сострадания. «Как будто выбросить бумажку в урну,» - вспоминает он слова брата. "Но ведь это неправильно!" – кричит его внутренний голос полицейского. Правильного, в выглаженной форме, начищенных ботинках и действующего только по уставу. Но на самом деле Чжун Хо забил на этот устав ещё 2 года назад, когда без предупреждения сорвался с табельным оружием на остров искать брата ещё в первый раз. Ещё тогда он принял для себя решение, что устав его связывать не будет. И все же помимо устава у него все ещё была совесть. Слишком живая, чтобы он принял решение вытащить отсюда Чжун Хи с ребенком целыми и невредимыми. Слишком живая, чтобы он не позволил ни одному волосу упасть с головы любимого хёна во время исполнения его самоубийственной затеи. Но почему тогда эта самая живая совесть считала, что нет совсем ничего страшного в том, что Мён Ги забьют его же кредиторы-наркоманы между играми? Что также не будет ничего страшного, если сами эти наркоши умрут в одной из Игр, и их трупы сожгут. На органы там все равно брать уже нечего. Чжун Хо поморщился. Нет. Так быстро падать на дно морально-нравственной ямы он не собирался. Не могла же эта черная угловатая дьявольская маска прицепиться и срастись с его мозгом и сердцем за 15 минут? - Меня зовут Хван Чжун Хо. Меня зовут Хван Чжун Хо, - повторил он механическим голосом модулятора, чтобы прийти в себя. Немного успокоив мысли, он пошел в спальню Фронтмена. Там на большой кровати были разложены планы и чертежи всего комплекса, в котором проводились Игры: от запутанных коридоров до последней подсобки. И вряд ли сам Ин Хо решил их почитать перед выходом. - Вот ты хитрая сволочь, хён, - усмехнулся Чжун Хо и принялся изучать их. Читать вдоль и поперек, запоминать, практически впитывать. Потому что Фронтмен должен даже с закрытыми глазами ходить по своим владениям с прямой спиной, вселяя страх и ужас, а уж точно не спрашивать у «треугольников» дорогу до очередного места проведения Игры. Но времени на это у него гораздо меньше, чем он думал, так как в основной комнате звонит телефон. Тот самый, стационарный, трубка от которого выдала его в прошлый раз. И хотя Чжун Хо знает, что его здесь не видит абсолютно никто, все равно в порядке тренировки решает взять трубку левой рукой. Но что сказать? С Фронтменом, как с самым главным никто не посмеет говорить без его позволения, получается он начинает разговор первым. Но как? Нельзя же все время просто молчать в трубку, а это вызовет ещё больше подозрений, чем нетипичное приветствие. Чжун Хо напрягает память, вспоминая те фрагменты разговоров Фронтмена с другими людьми, которые ему удалось подслушать на острове в прошлый раз. Кажется, тогда он говорил на английском. Точно, тот жирный подонок в золотой маске тоже говорил с ним на английском. Но зажравшиеся ублюдки прибывают не сразу, точно не после первой игры. Или в этот раз что-то изменилось? Мысли метались в голове Чжун Хо с бешеной скоростью. При этом телефон начал звонить ещё настойчивее. - Frontman speaking, - уверенно прозвучал в трубке механический голос, за что Чжун Хо мысленно ещё раз поблагодарил любимого хёна. — Вас ожидают в центре управления, — звучит голос из трубки. Ни просьба, ни приказ — холодное констатирование, хоть и с едва уловимым удивлением. «Что ж, значит, с подчиненными надо говорить на корейском», - делает мысленную пометку Чжун Хо, при этом прислушиваясь изо всех сил. Не отдал ли собеседник на заднем плане команду «треугольникам» прийти к дверям его покоев с расстрельной миссией. — Сейчас буду, — отвечает Чжун Хо так, будто это самое естественное слово в его жизни, и кладёт трубку. Через пару минут он уже шагает по коридорам, мерно и уверенно, хотя под маской скулы сводит от напряжения. Каждый шаг отдаётся в груди гулом: «Не споткнись. Не оступись. Не покажи, что ты не он». Двери центра управления открываются, и перед ним целая стена экранов. Десятки камер, выводящих полную и довольно подробную картину из общежития игроков: лица, движения, толпа. Ничто не может укрыться от взора надзирателей. И тут Чжун Хо видит то, чего ждал и боялся одновременно. На одном из экранов — Ин Хо спокойно сидит на койке, разговаривает с Ки Хуном. Слов не слышно, но жестов достаточно: старший наклоняется чуть ближе, губы двигаются мягко, глаза смотрят спокойно, даже с каким-то теплом. Ки Хун сначала насторожен, потом начинает слушать внимательнее. Всё это знакомо: так же когда-то Ин Хо умел убеждать самого Чжун Хо, что мир — это не хаос, а шахматная доска, где можно выиграть. Чжун Хо чувствует, как под маской наливаются кровью уши, и в груди поднимается жгучая и липкая ревность. Он отводит взгляд, но это не помогает. На другом экране — Чжун Хи. Она сидит на своей койке, держится за округлый живот и старается не смотреть на навязчивого Мён Ги, который буквально нависает над ней. Жестикуляция говорит сама за себя: она отталкивает его, слова угадываются по губам: "я сама справлюсь", "не трогай меня", "оставь нас в покое". Но он снова возвращается, снова лезет, и она едва не срывается на крик. Чжун Хо машинально сжимает кулаки в перчатках. Хочется приказать: "Убрать игрока 333. Немедленно." Но вместо этого — ровная спина, холодный разворот головы к экрану. Под черной маской взгляд снова устремляется к брату. Ин Хо сидит на своей койке, внешне спокойный. Лицо почти каменное, только пальцы, сцепленные замком, едва заметно двигаются. Ки Хун что-то рассказывает рядом: о том, что уже играл в эти игры, что вернулся сюда добровольно. Ин Хо слушает и кивает, сдержанно, уважительно. Внутри он чувствует, как его уважение к этому человеку растёт: у того хватило смелости вернуться в этот ад не ради денег, но ради спасения других людей. То, на что у самого Ин Хо духу бы не хватило. Но именно это качество он уважает в другом человеке по ту сторону камеры наблюдения. Но взгляд Ин Хо всё чаще уходит в сторону. К той, что сидит на другой койке. Девушка лет двадцати пяти, круглое миловидное лицо, большие глаза, губы сердечком, огромный живот. Она держится руками за колени и дышит неровно. Рядом снова появляется игрок 333: ухмылка на лице, фальшивая забота в каждом движении. Он наклоняется, касается её плеча, что-то нашёптывает, будто они близки. — Я сказала, оставь меня, — шипит она, и в голосе отчаяние, перемешанное со злостью. Она отталкивает его, но тот снова возвращается, словно не слышит. Ин Хо смотрит на эту сцену, и перед глазами встаёт совсем другая картина: тёплый свет, нежная, уставшая улыбка жены. Она, та, кого он уже никогда не увидит. Она, ради которой он должен был быть сильным, а не смог. В груди сжимается так, что трудно дышать. Ин Хо поднимается. Медленно, без резких движений, так, будто идёт за водой. Но садится рядом с Чжун Хи. 333 отшатывается, недоумённо прищурившись: почему именно он вмешался? Ин Хо говорит негромко, но так, что слышит вся ближайшая зона: — Кажется, девушка сказала оставить ее в покое. Ты не расслышал? В голосе не злость, не угроза, лишь холодная уверенность, которая не оставляет сомнений: слово этого человека — приговор, который не подлежит обжалованию. Мён Ги бурчит что-то в ответ, но отступает. Слишком сильный взгляд, слишком неподъёмное спокойствие, с которым нельзя не считаться, которое сам инстинкт самосохранения запрещает игнорировать. Чжун Хи сначала хочет что-то сказать, но у неё дрожат губы. Она прижимает руки к животу и отворачивается, чтобы не заплакать. Ин Хо не трогает её, не говорит ни слова лишнего. Только тихо, так, что слышит лишь она: — Всё будет хорошо. Я рядом. И вдруг понимает, что сказал это не ей, а той, которую потерял. Но слова остаются в воздухе, и Чжун Хи впервые за долгое время позволяет себе поверить, что не одна. А в центре управления, перед стеной мониторов, Чжун Хо стоит неподвижно. Он не слышит голоса брата, но может практически дословно воспроизвести каждую сказанную им фразу вплоть до интонации, и у него сводит зубы. «Он никогда не говорил это мне. Никогда. Но сказал ей. Девчонке, которую он даже не знает.» Под маской Фронтмена — идеальная тишина. А под кожей всё горит. — Продолжать наблюдение, — сухо бросает он и сам удивляется, насколько безупречно звучит его голос в модуляторе. Холод. Пустота. Ничего личного. А внутри всё иначе. Внутри он кипит: «Хён снова кому-то доверяет больше, чем мне. А эта девчонка… она держится одна против всего ада. Я не позволю этим ублюдкам добраться до неё. И уж тем более не позволю никому отобрать у меня Ин Хо.» Но Фронтмен не имеет права моргать чаще, чем надо. Не имеет права шевельнуть плечом или пальцами. Он учится прятать эмоции прямо сейчас, на ходу, давя их в себе так глубоко, что даже дыхание становится механическим. И пока на экранах один мужчина рассказывает другому о жене, а девушка отталкивает предателя, Чжун Хо ощущает: эта ночь станет для него экзаменом не меньше, чем для игроков на арене. Когда за ним закрываются двери центра управления, Чжун Хо чувствует, будто его выплюнули обратно в вакуум. Коридоры хоть и блевотно-яркие до тошноты и ряби в глазах, все равно мёртвые, пустые, только звук его шагов отражается от поверхности пола. Он идёт быстро, почти бегом, будто надеется, что скорость спасёт его от собственных мыслей. Дверь в покои Фронтмена закрывается бесшумно, скользяще. Чжун Хо не оборачивается, срывает маску и на секунду стоит, глядя на неё, как на собственный приговор. — Чёртова рожа… — рычит он и со всего размаха кидает маску на стол. Та катится по стеклу и падает на пол. Он роняет плащ на кресло и отходит к стене, ударяя кулаком по панели — раз, два, три, пока кожа под перчаткой не саднит. — Мудак, — тяжёлое дыхание срывается на смех, — Нет, ну просто гениальный мудак. Сначала полез в эти Игры как будто в прогулку по парку, а теперь… Теперь он ещё и «старший брат для всех обездоленных». Ки Хуну подмахивает, как будто тот святой мессия, Девку беременную опекает, будто не хватало ему личной драмы девятилетней давности! Голос срывается. Он плюхается на край кровати, проводит руками по лицу. — А я? Я, блядь, сижу здесь, в этом гробу из бетона, в костюме чёрта, и имею «безграничную власть». Ха! Сука, власть, которой нельзя воспользоваться. Власть, от которой только кишки выворачивает. Он вспоминает лицо Чжун Хи: усталое, упрямое, как она вцепилась в живот, словно в спасательный круг. И рядом этот слизняк Мён Ги с его мерзкой ухмылкой и липкой псевдозаботой. — Господи, да я бы ему башку свернул и не моргнул. Как мусор вынести. Но нет… — он саркастически хохочет, — Фронтмен ведь не должен иметь любимчиков. Фронтмен ведь не может просто встать и сказать: «Эй, козёл, руки убери». Фронтмену похуй. Фронтмен — каменная глыба. Он резко замолкает, упираясь локтями в колени. Долго сидит так, голова в ладонях. А потом едва слышно шепчет: — А я ведь люблю тебя, хён. Всю жизнь. Сильнее, чем могу вынести. Даже когда ненавидел — всё равно любил. А ты там, среди этих шакалов, с твоим вечным «я справлюсь сам». Глаза печёт. Он злится на себя за это, но злость только сильнее. Внутри будто натянутая струна, которая может оборваться в любую секунду. Он резко встаёт, начинает мерить шагами комнату. — Ладно. Хуй с ним. Если я не могу вмешаться напрямую, я всё равно найду способ. Я не дам этой девке и её ребёнку сдохнуть. И тебе, хён, не дам. Маска, не маска —пошло оно всё в жопу. Он валится на кровать, не раздеваясь, просто утопая в её мягкости. Простыни тоже черные, но на удивление гладкие, будто их только что пригладили. Подушка холодная, сатиновая, и в этом холоде — запах. Запах хёна. Такой знакомый едва уловимый шлейф его одеколона и кожи. Чжун Хо зажмуривается, уткнувшись носом в наволочку. И от этого становится только хуже. — Сука… — выдыхает он сипло, — Даже здесь ты, блядь. Везде. Он поворачивает голову на бок и в темноте чётко чувствует: эта сатиновая прохлада, будто его щека лежит на щеке брата. Будто стоит протянуть руку, и рядом будет то самое тепло, которого он ждал всю жизнь. От этой эфемерной, практически фантомной близости сердце гулко стучит в висках. — Чёрт, Хван Чжун Хо, да ты совсем ёбнулся, — хрипло усмехается он, резко отталкивая подушку, — Придурок. Влюбился, мать его, в собственного брата. В самого, блядь, Фронтмена, Сатану в аду на земле. Злость накатывает, Чжун Хо чувствует, как находится в полушаге от того, чтобы сорваться. Он встаёт, идёт к бару у стены. Там, среди идеального порядка, блестит бутылка дорогого виски. Того самого, который Ин Хо пил с таким видом, будто это ритуал. А Чжун Хо всегда фыркал и предпочитал дешёвое пиво. Он берёт бутылку. В горле першит ещё до первого глотка. — Ну, за тебя, хён, — усмехается он, — За то, что ты даже во сне не оставляешь меня в покое. Горло обжигает. Первая порция — в кашель. Вторая — в злую усмешку. С каждой новой — голова тяжелее, мысли вязнут, как будто и правда становится легче. — Терпеть не могу эту бурду… — бормочет он, осушая стакан, — Но если ею травился ты, то и я выдержу… Он возвращается на кровать, валится поперёк, не заботясь уже ни о чём. Сатиновая ткань липнет к щеке, пальцы всё равно цепляют подушку, будто за соломинку, способную спасти его в этом море злости, зависти, ревности и ненависти к собственному бессилию. Последняя мысль, которая посещает Чжун Хо перед тем, как провалиться в пьяный сон, это не просто бред пьяного влюбленного сумасшедшего, но клятва. Клятва, которую он сдержит во что бы то ни стало. «Если завтра тебе станет хуже, хён… если ты не выберешься… я тебя всё равно вытащу. Хоть с того света. Хоть из-под земли». И тишина, тяжёлая и звенящая, накрывает его, пока бутылка на столике блестит в темноте недопитым янтарём.