Вернутся к фанфику
Часть 5
18 сентября 2025, 22:46[Соуп]
Начать решили с пленного.
Когда зачистка разгребала бардак в бизнес-центре, один из вампирских трупов, организованных Гоустом, оказался недостаточно дохлым. Кровосос приложился башкой о бетон и остался почти без затылка, но регенерация вытянула, и теперь он сидел в подвале, прикованный к стулу.
Прайс встал у стены и прикурил сигару, пропуская Соупа вперед и предоставляя ему полный оперативный простор. Никто не рассчитывал, что дело удастся решить дипломатическим путем, поэтому Мактавиш сразу же выложил на стол перед глазами ублюдка набор «Веселый мастер»: пассатижи, ножовку, молоток, которым удобно дробить мелкие косточки.
— Поднимай башку, урод, — он задрал вампиру подбородок и посмотрел ему в глаза. — У нас тут с тобой будет задушевный разговор.
Козел ухмыльнулся.
— Маленький, сердитый шотландец, — протянул он игриво. — О чем ты хочешь говорить?
— Куда Макаров забрал Райли?
Вампир скроил непонимающую рожу.
— Райли? Ах, да, уродливый упырь, бледный, как дохлая крыса. Переживаешь за этот мусор, сладкий?
Соуп без предупреждений врезал ему в челюсть, разбивая губы.
— Говори, падаль, или я тебе язык вырву, — прошипел, наклонившись к самому уху.
Вампир сплюнул кровь на пол и расхохотался.
— Какой ты грозный, сержантик. Но не старайся, Макаров хорошо займется твоим дружком. Очень скоро он забудет, что пытался играть в человека, и станет наконец бешеной собакой, как ему и положено.
Мактавиш достал нож.
— Знаешь, что мне в тебе нравится? — усмехнулся он. — Что у тебя регенерация. Это значит, я могу резать тебя снова и снова. И снова. Пока ты не начнёшь петь, как блядский соловей. Давай проверим, как быстро у тебя вырастают новые глазки?
Он провел кончиком под глазом пленного, прорезая кожу, оставляя тонкую кровавую линию. Вампир зашипел от боли и сразу же оскалился.
— А знаешь, что я видел, сержант? Как этот упыренок сосал твою кровь. Ты визжал, как сучка, или мне показалось?
Соуп с удовольствием ткнул лезвием ножа между рёбер кровососущей скотины, заставляя его взвыть.
— Скажи, где он! — рыкнул, выдирая нож и вгоняя его снова. — Скажи, или я вырежу всё дерьмо из тебя по кускам!
Ублюдок захлебнулся собственным криком, но едва отдышавшись, ощерился снова.
— Значит, не показалось. Так он тебя уже обработал, да? Ммм… — вампир демонстративно облизал свои разбитые губы. — У Райли хороший вкус. Почему он тебя еще не обратил? Не сделал своей сладкой игрушкой. Ты бы ползал на коленях, лизал ему руки, открывал рот, когда скажет… и для чего скажет…
Поток влажных фантазий прервался пронзительным криком, когда нож Соупа провернулся в ране.
— Уверенно говоришь, сука. По опыту знаешь? Так с тобой делает Макаров, да? Клыки не мешают в рот брать?
— Завидуешь? — прохрипел пленный.
— Облегчу тебе задачу, — зло хмыкнул Мактавиш. — Выдеру зубки, чтобы сосалось сподручнее.
Он схватил пассатижи, заставил тварь раскрыть пасть пошире, сдавив его челюсть, и зажал передний резец между губок.
— Говори, ублюдок!
Ублюдок не говорил. Он орал, выл, скулил, плевался, истекал кровью и шипел мерзости о Райли, но не говорил.
Мактавиш самым подробным образом изучил особенности вампирской регенерации. Порезы затягивались за минуты, глубокие раны — за пару часов. Кости росли плохо — на месте вырванных зубов едва проклюнулись новые, фаланги отрезанных пальцев не восстановились и наполовину.
Джона все больше охватывало отчаяние. Гоуст там, в лапах Макарова. Он и так весь в хлам переломанный, и каждая ебаная минута может сломать его окончательно. А этот уебок молчит — и будет молчать, потому что импринтинг Макарова сработал на славу.
Элти, только продержись! Я найду способ, я в башку ему влезу, если придется!
Наконец, Прайс не выдержал. Подошел и положил ладонь ему на плечо. Соуп зло оттолкнул руку, задыхаясь от ярости и едва удерживая слезы бессилия.
— Он всё ещё ржёт, кэп! — мотнул он головой. — Он знает, где Саймон!
— Он ничего не скажет, — тихо произнес капитан.
— Тогда что, блядь?! Положим хуй? Оставим элти с этим ебаным русским психом?
— Нет, сержант. Будем искать иначе.
***
[Гоуст] Саймон открыл глаза и из одного вязкого кошмара сразу же нырнул в другой, еще худший. Железо впивалось холодом в запястья и лодыжки. Пахло сыростью и сладкой гнилью. Камера, в которой он оказался, была просторная, с серыми бетонными стенами, испещренными следами ногтей. Его ногтей. Крик застрял в сведенном спазмом горле. Только не снова здесь. Все его кошмары начинались в этом проклятом месте. Пять лет назад его группа попала в засаду, Саймон выжил один. Когда он очнулся — в этой ебаной камере — перед ним стоял мужчина. Вампир. Высокий с грубоватым, но красивым лицом и голубыми глазами. Не такими восхитительно-синими, яркими, словно небо, и глубокими, точно океан, — как у Джонни. А бледными, водянисто-голубыми, которые смотрели на мир с нескрываемым презрением. Андрей Нолан. Вампир оглядел Райли с ленивым любопытством. — Такой хороший мальчик, — сказал он глубоким бархатным голосом. — Мы славно поиграем с тобой. Саймону открыли рот и влили в него тёплую густую кровь. Он захлебывался, хрипел, вырывался — но держали крепко. Потом чужие зубы впились в шею — и яд прошел по венам, как огонь. Жжение сжирало изнутри, выворачивало, кости ломило так, будто они трескались. Его тошнило, рвало, он бился в цепях, но становилось лишь хуже. Несколько дней он провел в аду, между жаром и ледяным холодом. Мучительная боль сжигала изнутри, делая его слепым и глухим к реальности. Мутация пошла неправильно. Кожа высохла и побледнела, волосы побелели, будто он стал седым за одну ночь. Нолан щурился с отвращением. — Дефектный, — усмехнулся он. — Уродливый щенок. Но какая разница. Игрушка есть игрушка. И началась игра. Уверенный, что импринтинг сработал, вампир хотел видеть его на коленях, униженным послушным зверьком, ждущим похвалы. И в Саймоне шевелился этот странный порыв — сдаться, принять, подчиниться. Но он давил его безжалостно, задыхаясь от ярости. Кусал до крови губы и рвал ладони ногтями. Не подчинялся. Нолан злился всё сильнее. — Бракованный… урод… бесполезная сломанная тварь, — шипел он, избивая, ломая кости, полосуя плоть лезвием ножа. — Ты обязан повиноваться! Саймон не повиновался — и это бесило его создателя до безумия. Нолан поил его своей кровью снова и снова, надеясь, что подчинение всё же пробьётся. — Ты мог бы быть таким красивым питомцем. Но ты мусор. Ебучий мутант. И все же именно мутация дала ему силу. От крови он становился сильнее, быстрее, чем любой из вампиров, охранявших его. В какой-то момент Нолан напоил его слишком сильно, и цепи не выдержали. Саймон разорвал их и набросился на своего создателя, сбивая его с ног. Пальцы, изломанные и искалеченные сотни раз, впились в горло Нолана, ломая трахею. Зубы сомкнулись на плоти, и кровь брызнула, заливая лицо, руки, пол. Райли чувствовал, как хрипящий клокот оборвался, как вампир задергался в последних конвульсиях, — и с наслаждением глядел в широко распахнутые, полные ужаса глаза. Он не останавливался, пока тело не превратилось в бесформенное кровавое месиво, куски которого липли к его ладоням и размазывались по бетону. А потом поднялся — тяжело дыша, покрытый чужой кровью с головы до ног. Зверь внутри ревел, требуя ещё. Саймон рванул наружу, сквозь коридоры и охрану, превращая каждого, кто встал у него на пути, в разорванные трупы. Райли бежал, прятался и снова бежал, подыхая от голода и желания убивать, пока не рухнул у ног Прайса. Он ждал пули. Ждал, что капитан убьет его, избавит от мучений. Но вместо выстрела услышал: — Вставай, сынок. Ещё не всё кончено. И тогда впервые поверил, что у него может быть шанс. Но теперь он здесь снова. В тех же стенах, что снились ему все эти годы. В тех же кандалах. В точке отсчёта его проклятия. Макаров знает. Макаров специально притащил его обратно. Он появился очень скоро — размеренный звук шагов в коридоре, отвратительный скрип металлической двери, запах табака и дорогого одеколона. Саймон даже голову не поднял — знал, кто именно пришел. Макаров неторопливо окинул его взглядом и улыбнулся. — Узнаёшь место, Саймон? — он провёл пальцами по царапинам на бетонной стене. — Ах, эта камера столько помнит. Андрей любил её… А я любил его, — жестко добавил он. Русский подошел ближе, приподнял двумя пальцами его подбородок. Балаклаву сняли — и Макаров внимательно осмотрел всё его бледное лицо. — И вот мой Андрюша погиб от твоих рук. Ты вырвал ему глотку, как последняя тварь, и сбежал. Долго я искал тебя, щенок. Долго. — Его голос смягчился, стал почти ласковым. — И вот судьба подарила мне тебя обратно. Он отпустил подбородок Райли — и его голова вновь безвольно склонилась вниз. Вытащил сигарету, прикурил. — Знаешь, как я тебя нашёл? Один из моих псов сумел сбежать от вашей мясорубки в пансионате. Вы плохо работаете, Саймон. Он описал вас. Старого ублюдка Прайса я, конечно, узнал сразу. Но ты… ты стал моим подарком. Макаров выпустил дым прямо в лицо Гоусту. — Ты урод, Райли, — сказал он с улыбкой. — Ошибка природы. Но ошибки иногда полезны. Я сделаю из тебя то, чем Андрей хотел тебя видеть. Послушного пса. Бешеного цепного монстра. Он достал фляжку и, ухватив Саймона за волосы, влил содержимое ему в рот. Кровь. Теплая, липнущая к нёбу, свежая кровь. — Пей, сволочь, — прошипел мучитель. — Хватит притворяться человеком. Райли вырвался, захлебнулся, но проглотил часть. Пламя внутри тут же загудело, мозг начал гореть, тело требовало ещё. Макаров махнул рукой, и в камеру втолкнули девушку. Молодая, темноволосая, совсем еще девчонка. Руки связаны за спиной, рот заткнут — а большие глаза полны ужаса. — Ты голоден, Саймон? — спросил ублюдок, усмехаясь. — Вот твой ужин. Гоуст отвернул голову, стискивая зубы до боли. — Я не буду… Макаров рассмеялся. — Конечно, будешь. Ты у меня в гостях, а в гостях неприлично отказываться от угощения. Он схватил девушку за шею и подтащил к себе. Она выла сквозь кляп, вжимая голову в плечи, дергалась, но не могла вырваться. Ее сердце лупило как барабан — и Саймон слышал это. Слышал, как оно разгоняет кровь по венам, как стучит ее пульс. Рот наполнился вязкой слюной. Макаров достал нож и провел лезвием по шее пленницы, оставляя тонкую царапину. Она зашлась в отчаянном визге, но кляп глушил его, делал чем-то неважным, не стоящим внимания. Райли потянулся. — Вот так, — похвалил русский. — Вот мой хороший мальчик. Он придержал девчонку, подставляя ее шею для укуса. Райли высунул язык. Прижался им к полыхающей коже, собирая текущую из царапины кровь. Боги, как это хорошо. Ты голоден, Саймон, ты должен взять это. Распаленная первой кровью жажда ломала, сжигала, но воля еще была сильна. Воля, которая держалась на ненависти к этим уродам — к Макарову, к Нолану, к самому себе. Но больше всего — на пронзительно-синих глазах и нахальной улыбке сержанта Мактавиша. Джонни бы не понял. — Иди нахуй, Макаров, — процедил Гоуст, отстраняясь от тонкой шеи. Девчонка облегченно всхлипнула. — Дефективный кусок дерьма, — фыркнул ублюдок с отвращением. — Даже жрать как следует не можешь. Он поднял руку с ножом и быстрым движением вскрыл ей горло. Раздался отвратительный булькающий звук, и девушка осела на пол, закатив глаза. Фонтан крови оросил пол, заставляя живот болезненно сжаться, но Райли лишь крепче стиснул челюсти. — Смотри-ка, — сказал Макаров удивленно. — Она умерла всё равно. А ты, щенок, будешь наказан за это. Я сделаю из тебя послушную псину.***
Через несколько дней Саймон перестал считать — часы, сутки, недели? Всё растворилось в одной тягучей мерзости, где каждая секунда была одинаково липкой и бесконечной. Его кошмар вырвался наружу и стал единственной реальностью: теперь он не засыпал и не просыпался, потому что сна больше не было, только цепь, врезающаяся в шею, и мерзкий звон металла, когда он дёргался, пытаясь разорвать ошейник. Макаров обращался с ним как с собакой. Цепь позволяла пройти два-три шага от стены, не дальше. Он держал Райли на голодном рационе крови — ровно столько, чтобы тело собиралось из переломанных костей и разодранной плоти и снова было готово терпеть. Кожа стягивалась, срасталась, и тут же вновь рвалась под ударами или ножом. Боль стала постоянной. Порой Саймон уже не понимал, что болит больше — мясо, содранное с костей, или мозг, шатающийся на грани между бешеной яростью и липким безумием. Иногда ему даже казалось, что он уже привык: вот так и должно быть, он — пес на цепи, игрушка в чужих руках. Он не дергался, когда Макаров с наслаждением плевал ему в лицо, и вязкая слюна стекала по щекам, или когда лезвие скользило по ребрам, вырезая очередную «метку хозяина». Он не молил о смерти, не молил о крови. Это был просто фон — то, что он заслуживал, то, что ему полагалось. Он и так слишком долго обманывал всех — и самого себя. В эти моменты он думал о Джонни. Теперь, зная, что они больше никогда не встретятся, что он больше не сможет навредить Мактавишу, разрушить его жизнь, Райли позволял себе мечтать. Мечтать о синих глазах, смотрящих на него без страха, с каким-то бесстыжим, идиотским упрямством, будто он не чудовище. Мечтать о губах, которых он мог бы коснуться своими — хоть раз. Содрать с себя эту мерзкую тряпку, за которой прятался, показать Джонни все уродство и боль, что он скрывал, и прижаться к нему. Тесно-тесно. Почувствовать его тепло, запах мыла и кофе. Услышать, как он дышит. Он позволял себе фантазировать, что Джон не сблюет от отвращения, увидев его таким, какой он есть. Не оттолкнет, не отвернется. Подастся навстречу и ответит. Запустит руку в короткие жесткие волосы — белые, как у древнего старика. Скажет что-то дурацкое, с этим своим невозможным шотландским акцентом. Саймон представлял поцелуй, легкий, неловкий, запретный — и в то же время такой желанный, что боль, терзающая его, становилась почти сладкой. Каждая такая фантазия подстёгивала его нутро и калечила совесть. Он ненавидел себя за эти мысли, ненавидел слабость, которая позволяла ему мечтать. Но в том же ужасно малом светлом кусочке надежды родилась новая воля: ради этого взгляда, ради того, чтобы Джон не увидел его полностью провалившимся — он должен держаться. Сохранить в себе остатки человека, пока не появится шанс вырваться. Или пока он не сдохнет. Райли крепко зажмурился, прижимая затылок к холодной стене. — Знаешь, о ком я подумал сегодня, Саймон? Макаров вошёл, как всегда, медленно, наслаждаясь каждым мгновением своей власти. Сел напротив, закинув ногу на ногу, закурил. — О твоём маленьком шотландском сержанте. Джон Мактавиш. Расскажи мне о нем. Гоуст замер. Реакция была мгновенной, и Макаров это заметил. Улыбка хищника расползлась шире. — Я ведь видел, как ты пил его, помнишь? В бизнес-центре. Перед тем, как раскидал моих ребят. Ты выбрал его. Конечно, он помнил. Каждый долбаный миг. Вкус Джонни — густой, горячий, пьянящий — врезался в память так, что тело до сих пор отзывалось дрожью. Сладкая волна накрыла тогда его мозг, хлестнула прямо в центр удовольствия — до искр перед глазами, до звона в ушах. Он ненавидел себя за то, что наслаждался этим. Ненавидел за то, что хотел ещё. Он не должен догадаться. Не должен. Райли пытался спрятать это, закрыть глаза, выровнять дыхание, но пламя поднималось к вискам, распирало грудь. Ярость и страх вгрызались друг в друга, пока он стискивал зубы до скрипа — зная, что Макаров видит всё, и от этого становилось хуже. — Боже, Саймон, он тебе нравится, да? Весёлый маленький сержантик. Ты пьёшь его, он подставляет тебе руку, будто это нормально, — он ухмыльнулся. — Ты угостил его своей кровью? Фу, как это… грязно. Мне нравится. Райли молчал, но его мучитель не нуждался в подтверждении. — Он ищет тебя, знаешь? Приходит, спрашивает обо мне. Ищет как сумасшедший. Твой мальчик. Нет, Джонни… не лезь… Я мертв для тебя. Мертв. Он надеялся, что хотя бы для Соупа на этом всё закончится. Что тот отвяжется, выдохнет, вернётся к жизни без уродов и монстров. Но грёбаный импринтинг никак не отпускал — цеплялся, мучил его, натягивал невидимую удавку всё сильнее. — Интересно, — продолжал Макаров, затягиваясь, — а где остальные? Твой капитан, этот усатый старый пес. Где он? Подобрал тебя как грязного щенка, а теперь даже не пытается вытащить. Им насрать на упыря Райли. Они списали тебя. Только глупый сержант шастает, вынюхивает что-то. Смешно. Не слушай. Не слушай, он врет. Прайс не позволит навредить Джонни. — А этот твой сержантик… — Макаров ухмыльнулся. — Ты хочешь его, правда ведь? Скажи, он тебя уже траха… — Заткнись, — прохрипел Саймон. — …или ты его? — Макаров будто не услышал. — В своей масочке? Или ты показал ему свою уебищную рожу, Райли? Русский подался вперед, с интересом наблюдая за своим пленником. — Знаешь, что я сделаю? Я заберу твоего мальчика. Сделаю из него совершенного вампира. Чистого. Красивого. Не вот это жалкое чудо природы, которым ты стал. И он будет моим, Саймон. Абсолютно преданным. Будет смотреть на меня снизу вверх… — он скривился в мерзкой улыбке, — …с послушанием, с восторгом. Будет моей покорной сучкой. Гоуст вскочил и бросился на него, но цепь рванула раньше, чем он впился зубами в самодовольную рожу, ошейник с хрустом вдавился в шею, мешая дышать. Макаров даже не дернулся, только засмеялся, глядя на его бессильную ярость. Он медленно поднялся на ноги и шагнул вперёд, оставаясь вне пределов досягаемости. Саймон рычал как дикий зверь, рвался изо всех сил, но это лишь больше веселило ублюдка. — Только представь, когда я возьму его в первый раз, он будет смотреть мне в глаза, дрожать от наслаждения… и благодарить. Джонни, такой горячий, такой сладкий… мой Джонни. Не твой. А ты… ты будешь смотреть, как твой любимый мальчик стонет подо мной. Саймона трясло. От бешенства, от страстного желания вбить русского выродка в стену, размозжить его голову об этот серый бетон — и от страха. От панического страха за Джонни. Он видел его — живого, светлого, упрямого, — на коленях перед этим чудовищем. Склонившегося перед ним. Нет. Никогда. — Я убью тебя, сука, — прорычал Гоуст, вцепившись в ошейник так, что пальцы побелели. — Я разорву твою глотку, так же как разорвал твою блядскую подстилку Нолана. Цепи не спасли его, не спасут и тебя, тварь. Макаров выпустил дым в лицо Райли и довольно рассмеялся. — Я буду ломать его медленно и с особенным удовольствием, — сказал он ласково. — И лишь ты будешь виноват в этом, Саймон. Ты уродуешь всё, к чему прикасаешься. Потому что ты монстр, грязное животное. И твое место в клетке.***
[Соуп] Соуп очнулся в вертолете, на холодном полу, со стянутыми за спиной руками. Рядом, наставив на него стволы, сидели два кровососа. Наконец-то, блядь! Несколько дней Мактавиш шастал по сомнительным местам, выискивая кого-то, кто мог навести его на след Макарова. Ну, это была официальная версия. На самом деле он пытался навести Макарова на свой след. И уже начал отчаиваться, потому что ни одна сука нихрена не знала, но вот — удар по башке, мешок на голову, и Соуп наконец-то летит на крыльях любви к своему лейтенанту. Рискованный план? Да пиздец какой. Но адекватнее они с Прайсом ничего не придумали, так что лучше так, чем, блядь, никак. Мактавиш поерзал на полу, пытаясь активировать маячок, вживленный под кожу плеча — в том, что его тщательно обшарят перед транспортировкой сомнений не было, так что пришлось импровизировать. Один из конвоиров пихнул его ногой, чтобы не рыпался. — Эй, понежнее со мной, грубиян, — огрызнулся Джон. — У меня тонкая душевная организация, могу и вмазать. Урод только засопел в ответ. Когда наконец прилетели, Соупа выволокли наружу совсем не нежно. Перед ним была роскошная вилла, а Макаров встречал его лично, как долгожданного гостя. — Сержант Мактавиш, — сказал он с противным акцентом. — Как долетел? Не укачало? — К сожалению, нет, — скривился Соуп. — С удовольствием бы сблеванул на тебя, мудила. Русский рассмеялся. — Это прекрасно, что ты в хорошем настроении, Джон. Пойдём, я покажу тебе кое-что… интересное. Его провели в подвал, который выглядел совсем не роскошно. Больше похоже на застенки спецслужб — голый бетон, тяжелые железные двери с решетками. — А это что за стиль? — фыркнул Соуп, оглядывая стены. — Лофт по-русски? Или ебучий КГБ-шик? Поделишься контактом дизайнера? Макаров молча распахнул перед ним дверь — и Джон замер. Гоуст сидел на полу у стены, откинув голову назад. На шее — толстенный металлический ошейник, цепь от которого шла к кольцу, вмурованному в бетон. Торс голый — белый, покрытый большими серыми пятнами и изрезанный свежими ранами, еще не успевшими затянуться. На голове — неизменная балаклава с костяным черепом, треснувшим с одной стороны. — Я подумал, так будет привычнее, — усмехнулся Макаров, — вернул ему маску. Чтобы ты не пугался этой уродливой рожи. Гоуст был весь напряжен, мускулы вздувались под кожей, подергивались, пальцы скребли по полу. Боже, элти… Сердце Джона как клещами сжало, дышать стало трудно. Видеть Саймона таким… израненным, полубезумным от крови, в цепях, как животное… Я тебя достану отсюда. Я тебя вытащу, слышишь? — Хотел видеть своего лейтенанта, да, Джонни? — промурлыкал Макаров. Райли опустил голову. Его глаза — больные, безумные — уставились на Соупа, узнавая. С губ сорвался звериный рык, и Гоуст прыгнул. Мактавиш рефлекторно дернулся назад, но его удержали. Цепь оказалась короткой, Саймон рвался к нему, яростно рыча и хрипя, но не в силах приблизиться. — Вот он, твой герой, — прошептал Макаров прямо ему в ухо, с наслаждением глядя на то, как Джон смотрит на Саймона. — Жалкий, полубезумный уродец. Смотри, как он тянется к тебе. Готов перегрызть горло, лишь бы вкусить крови. Боль и ярость захлестнули Соупа разом. Боль — от того, что Гоуст, его Гоуст, доведен до такого состояния, и ярость — от осознания, чьих рук это дело. Он стиснул зубы, впился взглядом в довольного Макарова. Клянусь, мразь, я разберусь с тобой. За каждую царапину. За каждый его крик. За то, что ты сделал с ним. — Ты, сука, — прошипел он, — ответишь за это. — Ах, какие страсти, — усмехнулся Макаров. — Давайте устроим влюбленным голубкам маленькое свидание. Посмотрим, кого ты, Саймон, любишь больше — его или себя. И он втолкнул Соупа в камеру. Мактавиш едва удержался на ногах, но Гоуст тут же налетел на него. Сбил с ног, впечатал в каменный пол, выбивая воздух из легких, вдавил всем своим весом. Хриплое дыхание обожгло прямо через балаклаву. — Блядь, Саймон! — заорал Джон, пытаясь отпихнуть его ногами. — Саймон, очнись, это я, Соуп! Джонни, твою мать! Воспаленные глаза — теплые родные глаза цвета выдержанного бурбона — уставились на него через прорезь. Гоуст резко наклонился ближе, уткнулся лицом прямо в шею, будто пытался уловить запах через ткань. Мактавиш замер, облегченно выдыхая. Он не понимал, что именно делает Райли, что творится в его башке сейчас, — но нутром почуял, что тот не причинит ему вреда. Опять ты сверху, детка. Гоуст поерзал немного, прижимаясь сильнее лицом и всем напряженным телом, вдруг мучительно заскулил — и отпрянул. Спрыгнул с Соупа, забился в угол — подальше от него. Его затрясло крупной дрожью. — Дефективный, — презрительно процедил Макаров. — Даже как упырь — урод. Охранники выволокли Мактавиша обратно. Русский схватил его за загривок. — Руки убрал, пидор, — дернулся Джон, но в висок уперся ствол. Холод железа пронзил до костей, сердце заколотилось как бешеное. — Тише, сладкий, — сказал Макаров ласково, вжимая пистолет сильнее. — Ну что, Райли? Что тебе милее — увидеть, как я вышибу мозги твоему мальчику? Или как я обращу его… и выебу у тебя на глазах? Саймон взвыл. А потом рванулся так, что бетон, в который была вмурована цепь, пошел трещинами. Металл надсадно заскрежетал. Он дернулся всем телом еще и еще, захрипел, когда ошейник вдавился в горло — а потом стена не выдержала. С громким треском кольцо вылетело вместе с куском бетона. Гоуст сорвался с места и метнулся вперёд — воплощение ярости, чистой и всепоглощающей. Джон лишь успел зажмуриться. Райли летел прямо на них. — Сука! — рявкнул Макаров, отталкивая Мактавиша в сторону, и захлопнул дверь камеры в тот же миг. Гоуст врезался в металл с другой стороны со всего размаха, ударил так, что стена содрогнулась, и заревел, раздирая горло, готовый разорвать весь мир, чтобы добраться до них. Ебать, элти… — только и успел подумать Соуп. — Влюблённые идиоты, — нервно усмехнулся Макаров. — Как же сладко будет вас сломать.***
— Знаешь, что это, сержант? — с мерзкой улыбкой спросил Макаров, вводя иглу в вену Мактавиша. — Бесплатная проба? — огрызнулся Джон. — Ты еще и барыжишь на досуге, мудила? — Это разработанная мной сыворотка на основе крови, — промурлыкал русский, нажимая на поршень. — Моей крови. Для абсолютного импринтинга. Он вытащил иглу, провел пальцами по щеке Соупа и прошептал ему на ухо: — Вот и всё, сладкий. Теперь ты мой. — Пошёл нахуй… — выдохнул Джон, но голос предательски дрогнул. Внутри уже шевелилась какая-то липкая мерзость. Блядь блядь блядь! Все как-то стремительно летит по пизде! Где же вы, парни, когда вы так нужны?! Если эта херня сработает, если Джон подчинится… он никогда не сможет вытащить Саймона. Гоуст бился в дверь камеры, рыча и звеня цепью. — Я… убью тебя, сука, — прохрипел Джон, сражаясь сам с собой. — Дай только шанс… И как по запросу — шанс прилетел в виде выбитой взрывом двери в подвал. Сто сорок первая — парни, родненькие! — ворвалась внутрь как ураган. Вампиров вынесли сразу, Макаров успел отскочить, но Ройс и Газ тут же повалили его рожей в бетон. — Конец игры, урод! — рявкнул Гэррик, выкручивая ублюдку руки. Соуп не успел даже вдохнуть с облегчением — в тот же миг его тело дёрнулось само. Он рванулся к Газу, пытаясь столкнуть его с Макарова. Руки были стянуты, но он бился, как одержимый. Роуч бросился, вцепился в него и повалил на пол. — Соуп! Какого хера ты творишь?! — Пусти! Пусти, блядь! — орал Джон не своим голосом. — Не трогайте его! Прайс мрачно всмотрелся в него, потом перевел взгляд на Макарова. Тот ухмылялся даже со стволом у затылка. — Какой хороший мальчишка, — протянул он. — Я заберу его себе, Джон. — Ты уже ничего не заберешь, урод, — сплюнул кэп. Русский сдавленно усмехнулся: — Как же ты заебал, капитан. Что, убьешь меня? Тебя за это по головке не погладят, ты же знаешь. Я — важная птица. Из-за двери раздался глухой рык. Прайс сжал зубы, помолчал несколько секунд, не сводя глаз с решетки, за которой горели яростные глаза Гоуста. — Отдайте его Райли, — глухо сказал капитан. — Захотелось зрелищ, Джон? — фыркнул Макаров. — Боишься убить меня сам, да? А ты уверен, что, твой калечный песик справится? Я порву его на куски, даже не вспотею. Прайс хмыкнул. — Я готов рискнуть, Владимир. Если выиграешь, я отпущу тебя. Можешь лететь на все четыре стороны, важная птица. Макаров усмехнулся, но тут же зашипел от боли — Ройс вжал колено в его спину, заставив снова ткнуться лицом в бетон. — Согласен, — выплюнул он, усмехнувшись кровавыми зубами. — Предлагаю ставки, парни, — ухмыльнулся капитан, оглядывая команду. — Лично я ставлю на Райли. — Райли, — сразу же кивнул Газ. — Райли, — поддержал его Ройс. — Райли, — добавил Роуч, с трудом удерживая извивающегося на полу орущего Соупа, который рвался к Макарову. — Прогнозы не в твою пользу, — констатировал кэп холодно. — Мне насрать на ваши ебучие прогнозы, — огрызнулся Макаров, даже не пытаясь скрыть ухмылку. Прайс кивнул и Газ с Ройсом подняли русского на ноги. Капитан подошел к камере. — Отойди, сынок, — шепнул он тихо. Гоуст поднял голову и молча отступил в угол, дверь открылась, и Макарова втолкнули внутрь. — Ну что, щенок, — только и успел процедить он, — посмотрим, чего ты стоишь без своих… Дальше слова захлебнулись в крике. Через минуту Соуп вдруг замолчал и обмяк в руках Роуча. В одно мгновение вязкая тянущая хватка внутри исчезла, будто оборвалась нить. — Всё… — хрипло выдохнул он, поднимая глаза на Прайса. — Кончилось. Я снова… я. Кэп кивнул, и Сандерсон отпустил его, разрезал стяжку на руках. Джон едва дождался, пока пластик хрустнет, и сорвался с места, метнулся к двери камеры. Пальцы вцепились в замок, дёрнули с такой силой, будто он мог вырвать его голыми руками. Саймон, сейчас, одну секунду, я вытащу тебя! Тяжелая рука Прайса легла на плечо. — Нельзя, — сказал капитан твёрдо. — Мне похуй! — рявкнул Джон, почти сорвавшись на визг. Его трясло от напряжения, от жгучей боли внутри, но капитан сжал его плечо сильнее, удерживая, а стальной взгляд почти физически прижал к месту. Да какого хрена, кэп! Он же в клетке, как чёртово животное! Сломанный, окровавленный, мой! — Он сейчас нестабилен, сержант. Опасен, — Прайс говорил спокойно, но в глазах была та же боль, что раздирала Джона. — Ты должен подождать. Мы все должны подождать. Всё внутри протестовало, кричало, рвалось в клочья. Его ломало от желания влететь внутрь, прижать Саймона к себе, убедиться, что он живой, что ещё держится. Но где-то в глубине он понимал — капитан прав. Ебаная правда. Стиснув зубы до хруста в челюсти, Джон отдёрнул руку от замка и шагнул ближе к двери. Уцепился пальцами за решетку окна, будто за спасательный круг. С той стороны медленно подошёл Райли. — Элти… — выдохнул Соуп. — Мы вытащим тебя. Клянусь, Саймон, мы тебя достанем. В карих глазах напротив было столько безумия и боли, что внутри все сжалось. Джон не знал, как справиться с тем, что он видел. Не знал, сможет ли Саймон пройти через это. Что, если он не вернется? Что, если Макаров сломал его окончательно. И вот тогда, когда Соуп думал, что его сердце разорвётся от беспокойства, Гоуст с хрипом прошептал: — Джонни… Он прижался лбом к холодной решётке. — Я здесь, элти. Здесь… Они стояли и смотрели друг на друга, не моргая, не отрываясь. Разделённые сталью — но ближе, чем когда-либо в жизни. Я все равно буду рядом, элти. Я вытащу тебя даже из гребаного ада, если понадобится. Остальные молчали, переглядываясь, отводя глаза, не смея прервать этот момент. В комнате звучало только дыхание Гоуста, сиплое и надорванное, и сердце Джонни, которое рвалось к нему и колотилось так громко, что казалось — слышат все.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!