18

Андрей проснулся позже обычного. Солнце стояло высоко, за окном перекликались петухи и тарахтел чей-то трактор — далёкий, как жужжание мухи. В доме было тихо. Бабушка ушла в огород, и только её галоши сиротливо стояли у порога. Он лежал, глядя в потолок, и улыбался. Вчерашний вечер никуда не делся. Он был в лёгкой ломоте в теле, в запахе сена, которым пропиталась подушка, в засушенном васильке между страницами книги на столе. И в пиджаке на спинке стула. Андрей сел, потянулся и посмотрел на него. Тёмная ткань была чуть помята, к плечу прилипла соломинка. Андрей коснулся её пальцем, но снимать не стал. Стук в дверь раздался около полудня — три коротких удара, как стучат свои. Андрей спустился босиком, открыл. На пороге стоял Серафим — в обычных шортах и старой футболке, взъерошенный, с сигаретой за ухом. — За пиджаком, — сказал он. — Проходи. Серафим шагнул в прихожую, притянул Андрея за футболку и поцеловал — коротко, буднично. Андрей ответил и не сразу понял, отчего улыбается: не от самого поцелуя, а от того, как естественно Серафим это сделал. Он ещё не привык. Но хотел привыкнуть. — Ты чего улыбаешься? — спросил Серафим. — Ничего. — Ага. — Серафим прошёл на кухню, налил себе воды из графина, выпил, стоя у окна. Кадык дёрнулся, когда он глотал. Андрей отвёл взгляд. — Бабушка где? — В огороде. — Хорошо. Андрей не сразу понял, что именно «хорошо». Потом понял — и покраснел. — Я не об этом, — сказал Серафим, но улыбнулся. Они поднялись в комнату. Андрей снял пиджак со стула и протянул ему. Серафим взял, встряхнул, посмотрел на соломинку и почему-то не стал её снимать. Просто перекинул пиджак через локоть. — Спасибо. — Не за что. Они задержались друг напротив друга. За окном надрывался петух. Серафим усмехнулся, шагнул ближе и снова поцеловал — на этот раз длиннее, с ладонью на затылке, с шершавыми пальцами в волосах. Андрей не отстранился. Телефон зазвонил, когда Серафим ещё был в комнате. Андрей вздрогнул — мать звонила редко, обычно по делу. — Да? — Андрюш, привет. — Голос матери был бодрый, деловой. — Билет тебе взяла. На тридцатое. Поезд вечером, в Москве будешь к утру. Андрей замер. — На тридцатое? — Да. А что такое? Ты хотел раньше? — Нет. Нормально. — Ну и хорошо. Бабушке скажи, чтобы не потеряла тебя. Всё, целую. Он положил трубку и несколько секунд смотрел на экран. Тридцатое. Он знал, что уедет — конечно, знал. Но до этой минуты дата была где-то в тумане, в далёком сентябре, который ещё не наступил. А теперь стала конкретной. Как гвоздь, вбитый в стену. Серафим сидел на кровати, спиной к окну. Он не спрашивал. Просто смотрел. — Я тридцатого уезжаю, — сказал Андрей. — Значит, на два дня позже меня. — Ага. Серафим кивнул. Снял сигарету из-за уха, повертел между пальцами и снова убрал. — Ты во сколько? — спросил Андрей. — Утром. Автобус в восемь. — Я провожу. — Проводишь. Улыбка получилась короткой. Андрей заметил: в последние дни он слишком внимательно следил за лицом Серафима. — Серафим. — М? — А мы потом как? Серафим поднял на него глаза. — После деревни? — Ну да. — Андрей смотрел в пол, на свои босые ноги, на половицу с трещиной. — Ты в Питере, я в Москве. Как это... вообще будет? Серафим помолчал. Потом сказал — легко, почти беспечно: — Будем созваниваться. Приезжать друг к другу. Там разберёмся. — А когда увидимся? — Андрей... — Серафим чуть наклонил голову. — До этого ещё далеко. — Не так уж далеко. Тридцатое — это через... — Я знаю, сколько это. — Голос был ровный, но что-то в нём дёрнулось. Серафим отвёл взгляд, снова снял сигарету из-за уха и покрутил в пальцах. Не закурил. — Слушай. Давай сегодня всех на речку соберём? Андрей моргнул. — На речку? — Ну да. Жара какая. Федю позовём, Катю. Возьмём еды, колонку. Как в начале лета. «Как в начале лета», — повторил Андрей про себя. Серафим уже перечислял, кому позвонить и что взять с собой, словно разговор о билетах закончился вместе с последней фразой. — Ладно, — сказал Андрей. — Вот и хорошо. — Серафим поднялся так поспешно, будто боялся, что Андрей продолжит. — Я зайду за тобой через час. Он встал, поцеловал Андрея в макушку и вышел. На столе осталась лежать нетронутая сигарета. Андрей смотрел на неё, пока не услышал, как хлопнула калитка. Через час они шли по деревне — с рюкзаком, в котором была еда, вода и колонка. Серафим нёс рюкзак, Андрей — пакет с яблоками. Дорога была пыльная, горячая; по обочинам сохла трава, и в воздухе висел запах нагретой земли и полыни. У реки уже ждал Федя. Он развалился на покрывале в одних шортах, с банкой газировки в руке. Увидев их, заорал: — О, Андрей! Ты чего такой белый? Опять в комнате сидел? — Нормальный я. — Нормальный он. Серафим, ты его хоть на солнце выводишь? — Вывожу, — сказал Серафим, сбрасывая рюкзак. — Он у нас нежный. Андрей толкнул его локтем. Федя заржал. Серафим разложил покрывало и включил колонку. Заиграла гитара; он сразу начал подпевать, а Федя подхватил, безбожно перевирая слова. Серафим первым стянул футболку и с разбегу прыгнул в воду. Федя заорал что-то вслед и полез за ним. Андрей остался на берегу. Он смотрел, как Серафим выныривает, отфыркивается, проводит ладонями по мокрым волосам. Вода блестела на его плечах, на спине, на родинках. Андрей смотрел на него и не мог отвести глаз. — Ты идёшь или так и будешь стоять? — крикнул Серафим. Андрей стянул футболку и пошёл к воде. Она была холодная, но терпимая. Он зашёл по пояс и остановился. — Глубже не хочешь? — Мне и тут нормально. — Ясно. — Серафим подплыл ближе, встал рядом. Вода доходила ему до пояса. — Смотри, как надо. Он нырнул, вынырнул у самого берега, встряхнулся, как собака. Брызги полетели на Андрея. Тот засмеялся и отступил. — Дурак. — Ага. Серафим подошёл, обнял его за плечи — мокрый, холодный, смеющийся. Андрей вздрогнул, но не отстранился. Кожа Серафима была холодной от воды, а под ней — тёплой. Пахло рекой, тиной, табаком. Андрей вдохнул и закрыл глаза. — Хорошо же, — сказал Серафим. — Хорошо, — согласился Андрей. Он хотел добавить «только тридцатого всё равно наступит», но не стал. Сегодня было хорошо. Сегодня можно было не думать. Катя пришла позже — с полотенцем через плечо и банкой морса в руке. Она появилась на тропинке, и Андрей напрягся. Он не знал, как с ней теперь. Что говорить. Куда смотреть. Катя задержала взгляд на их соприкасающихся коленях, но почти сразу улыбнулась. — Привет. — Привет, — ответил Андрей. Она села рядом с Федей, оставив между собой и Андреем столько места, будто ждала ещё кого-то. Серафим положил ладонь Андрею между лопаток. Катя посмотрела на его руку и тут же отвернулась к Феде, заговорила про клуб и прошлогоднюю дискотеку. Андрей напрягся, но от Серафима не отодвинулся. — Ты чего? — тихо спросил Серафим. — Ничего. — Смотришь так, будто что-то случилось. — Ничего, — повторил Андрей и натянуто улыбнулся. Серафим сжал его плечо, но не стал допытываться.  — Ты когда обратно? — спросила Катя.  Он сказал — тридцатого. Федя присвистнул, сказал, что долго ещё. А потом Катя, глядя куда-то в сторону реки, спросила: — А Серафим двадцать восьмого вроде? — Двадцать восьмого, — подтвердил Серафим. Катя покрутила банку в ладонях. — А вы на расстоянии будете? Андрей ответил сразу: — Да. Серафим ответил на полсекунды позже: — Наверное. Они одновременно повернулись друг к другу. Катя опустила банку. Федя откашлялся и слишком громко произнёс: — О, я слышал, в клубе на выходных дискотека будет. Пойдём? Серафим поднялся одним движением. — Пойдём лучше купаться. Кто последний — тот городской. Он с разбегу прыгнул в воду. Федя, не дослушав, побежал следом. Катя осталась на покрывале. Она смотрела в воду и молчала. Андрей сидел, не двигаясь.  «Наверное» осталось кислым привкусом, как от недозрелого яблока. День продолжался. Они купались, ели, смеялись. Серафим касался Андрея, подкладывал ему еду, задерживал на нём взгляд. Но теперь каждое прикосновение напоминало о короткой паузе перед этим словом. Они остались вдвоём только к вечеру. Федя ушёл провожать Катю, а Серафим и Андрей остались собирать вещи. Солнце уже садилось. Вода в реке стала тёмной, трава — мокрой от росы. Андрей складывал покрывало, а Серафим выключал колонку. — Почему ты сказал «наверное»? Серафим застегнул рюкзак. Молния заела, и он дёрнул её сильнее, чем требовалось. — Потому что не знаю. — Ты хочешь, чтобы мы были вместе после деревни? Серафим наконец посмотрел на него. — Хочу. — Тогда почему... — Андрей, не сейчас. — Сентябрь всё равно наступит. — Знаю. — Серафим перекинул рюкзак через плечо. — Но сегодня ещё август. Можно хотя бы сегодня не прощаться? Андрей хотел сказать, что они не прощаются, а просто разговаривают. Но Серафим уже пошёл к тропинке. Андрей догнал его. До самой деревни они шли молча. Только у калитки Серафим остановился, обернулся. — Завтра увидимся? — Да, — сказал Андрей. Серафим кивнул и пошёл дальше. Андрей смотрел ему вслед, пока фигура не растворилась в сумерках. Дома было тихо. Бабушка спала или делала вид, что спит. Андрей поднялся в комнату. Пиджака на стуле не было. Остались только книга, василёк между страницами и календарь на стене. Он подошёл к календарю. Взял ручку со стола. Нашёл двадцать восьмое. Обвёл кружком. Потом нашёл тридцатое. Обвёл тоже. Между двумя кружками оставалась одна клетка — двадцать девятое. Один день, когда Серафима уже не будет в деревне, а Андрей ещё останется. Потом — поезд, Москва и сентябрь, о котором они ничего не решили. Андрей прислонился лбом к холодной стене. Когда он был маленьким, лето здесь и правда казалось бесконечным. Серафим просил не прощаться заранее. Андрей, кажется, уже начал. Ночью он не спал.  Он лежал в темноте, слушая, как за окном стрекочут кузнечики, и думал о клетках в календаре. Двадцать восьмое. Тридцатое. А потом — сентябрь. Он встал, зажёг настольную лампу, открыл ноутбук. Экран загудел, высветил лицо — бледное, с тёмными кругами под глазами. Андрей отвёл взгляд и открыл браузер. Расписание поездов. Питер — Москва. Москва — Питер. Андрей открывал один поезд за другим. Удобные стоили слишком дорого; те, что были дешевле, приходили чёрт знает когда. Он выписал несколько вариантов и сложил стоимость билетов туда и обратно. Если ездить каждый месяц, получалось больше, чем он ожидал. Андрей провёл под суммой две черты, закрыл блокнот и через минуту снова открыл. За окном начало светать. Он закрыл ноутбук и лёг. Сон не шёл. В голове всё ещё крутились станции и цены. Серафим пришёл после обеда. Андрей услышал его шаги на крыльце — быстрые, уверенные — и открыл дверь раньше, чем тот постучал. — Ты чего такой? — спросил Серафим, входя. — Не спал, что ли? — Спал. — Врёшь. — Серафим скинул кеды, прошёл на кухню. — Глаза красные. Андрей не стал спорить. Он ждал, пока Серафим напьётся воды, потом сказал: — Нам надо поговорить. Серафим замер с графином в руке. Потом поставил его на стол и обернулся. — Звучит так, будто ты сейчас меня увольнять будешь. Андрей не улыбнулся. — Серафим. Серьёзно. Серафим выдохнул, сел за стол и подвинул в сторону пепельницу. — Ну давай. Андрей принёс ноутбук, открыл вкладку с расписанием. Серафим подвинул к себе, посмотрел на цифры. Несколько секунд молчал. Потом удивлённо поднял брови. — И чего ты переживаешь? — Он откинулся на стуле. — В поезд сел — из поезда вышел. Будем ездить. — Ты серьёзно? — А что такого? — Серафим пожал плечами. — Будем созваниваться каждый вечер. Писать постоянно. — У тебя даже номера моего нет. Серафим моргнул. — Точно. За всё лето номера им ни разу не понадобились. Чтобы позвать Серафима, Андрею достаточно было выйти во двор и окликнуть его через забор. — Давай телефон. Андрей разблокировал мобильный и протянул ему. Серафим вбил свой номер и нажал вызов. В кармане шорт у Серафима завибрировал телефон. Он достал собственный телефон, сохранил входящий и показал Андрею экран. «Андрей». — Теперь есть, — сказал Серафим. — Будем звонить каждый вечер. Я приеду на выходные, ты ко мне. На праздники вместе. Если не получится встретиться — перенесём на следующую неделю. Серафим заговорил быстрее: выходные, праздники, поездки по очереди. В его версии будущего свободные дни и деньги находились сами собой. Андрей почти поверил. Потом посмотрел на выписанные цены. — Каждые выходные — это сколько денег? — спросил он. — Накопим. — А если у тебя занятия? — После занятий поеду. — А если билетов не будет? — Возьмём заранее. — Когда именно ты приедешь первый раз? — В сентябре. — Когда в сентябре? Серафим перестал улыбаться и постучал пальцем по столу. — Я не могу сейчас назвать тебе число. — Значит, ты не уверен, что вообще приедешь? — Андрей услышал свой голос — резкий, слишком громкий. — Я такого не говорил. — Ты всё время говоришь «попробуем», «разберёмся», «как получится». — Потому что я не знаю, как получится! — Серафим тоже повысил голос, потом выдохнул, провёл рукой по волосам. — Андрей. Я не могу расписать тебе каждый звонок до Нового года. У меня нет расписания. У меня нет денег. Я не знаю, когда смогу приехать. — Если мы сейчас ничего не решим, двадцать восьмого ты уедешь — и всё просто развалится. — А если мы распишем каждый звонок до Нового года, ничего не может развалиться? — Серафим смотрел на него в упор. — Ты правда думаешь, что дело в расписании? Андрей провёл ногтем по царапине на клеёнке. Сказать, что дело не в расписании, он не мог: тогда пришлось бы назвать, в чём. Они замолчали. Серафим встал, подошёл к окну, закурил. Дым поплыл в открытую форточку, растворяясь в тёплом воздухе. Андрей смотрел на его спину — напряжённую, прямую — и ждал. — Я шучу не потому, что мне всё равно, — сказал Серафим наконец. Он не обернулся. — Я просто не хочу сейчас представлять, как сяду в поезд, а ты останешься здесь. Если начну об этом думать, мне вообще никуда ехать не захочется. Андрей смотрел на его затылок, на то, как он держит сигарету чуть дрожащими пальцами. — А я не могу об этом не думать, — сказал Андрей. Серафим обернулся. В его глазах было что-то, чего Андрей раньше не видел. Страх. Настоящий, не прикрытый усмешкой. — Ты думаешь, я не смотрел? — спросил он тихо. — Думаешь, я не прикидывал, сколько стоит билет, сколько я смогу отложить, где буду работать осенью? — И? — И ничего. — Он затушил сигарету о край пепельницы. — Пока ничего. Я не знаю, Андрей. Я правда не знаю. Он вернулся к столу, сел напротив. Между ними лежал ноутбук с открытым расписанием — цифры, строчки, расстояния. — Я тоже боюсь, — сказал Серафим. — Просто я не хочу говорить об этом вслух. Потому что, когда я говорю об этом, всё становится реальным. А я к этому не готов. — Ладно, — сказал Андрей. — Всё сейчас не решим. — И не надо. — Но созваниваться будем? — Каждый вечер. — Каждый? — Пока тебе самому не надоест мой голос. Андрей не улыбнулся. — И увидимся в сентябре? Серафим помедлил, потом взял лежавшую возле ноутбука ручку. Под столбиком с ценами написал: «Питер → Москва», подумал и дорисовал вторую стрелку. — Увидимся, — сказал он. — Как только нам дадут расписание и мы поймём, когда можно сорваться. — Кто приедет первым? — Я. — Почему? — Чтобы ты не успел решить, что я передумал. Андрей кивнул. Горло стянуло, и больше ничего сказать не получилось. — Ты точно приедешь? — спросил он. Серафим положил ручку. Он не сказал «да». Он смотрел на Андрея — долго, серьёзно, без тени усмешки. — Я точно хочу приехать, — сказал он. — Пока могу обещать только это. Андрей всё равно ждал числа. Серафим его не назвал. — Ладно, — сказал Андрей. После бессонной ночи у Андрея не осталось сил даже сидеть прямо. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Серафим встал, обошёл стол, сел рядом. Притянул Андрея к себе. Тот не сопротивлялся. Просто положил голову ему на грудь и слушал, как бьётся сердце — ровно, спокойно, как будто всё было в порядке. — Мы справимся? — спросил Андрей. Серафим молчал. Он гладил его по волосам, медленно, от макушки к затылку. — Я не знаю, — сказал он наконец. — Но я хочу попробовать. С тобой. Андрей кивнул.  Серафим провёл ладонью по его напряжённому плечу и сказал тихо, привычно: — Эй. Я рядом. Андрей прижался к нему крепче. Под щекой билось сердце, дыхание шевелило волосы, пальцы медленно гладили затылок. Сейчас у слова «рядом» ещё были тепло и вес. Через несколько недель от этого «рядом» останется голос в телефоне. Андрей не знал, хватит ли его.

***

После разговора о Москве и Питере прошло несколько дней. Спокойнее Андрей не стал, но перестал ждать, что всё закончится сразу. Слова «Я хочу попробовать. С тобой» он повторял всякий раз, когда тревога возвращалась. Несколько дней прошли почти тихо. Серафим приходил каждый день: помогал бабушке, торчал с Андреем на крыльце, звал гулять, когда спадала жара. Постепенно Андрей перестал ждать приглашения — если хотел его видеть, сам окликал через забор. При Феде и Кате он больше не дёргался от ладони на своём плече. Катя снова шутила с Андреем, как раньше, и больше не отводила взгляд, когда Серафим его касался. Только теперь иногда первой заканчивала разговор и уходила к Феде. Федя ничего не замечал. Он был Федя. Однажды вечером, когда они сидели на крыльце, Серафим сказал: — Слушай. Давай завтра у тебя кино посмотрим. Андрей поднял на него глаза. — Кино? — Ну да. Нормально, не на ноуте. У вас телевизор большой. И диван. — А попкорн? — Попкорн? — Серафим усмехнулся. — Ты хоть раз его делал? — Я купил. Ещё тогда, в магазине. Помнишь, кукурузу? — А, та пачка. — Серафим кивнул. — Ну вот и сделаешь. — В семь? — уточнил Андрей. — В семь. И попкорн сделай. — В семь, — повторил Андрей. Серафим кивнул. Андрей запомнил: в семь. На следующий день Андрей с самого утра начал готовиться. Он нашёл пачку кукурузы, прочитал инструкцию. Андрей нашёл кастрюлю с крышкой, масло и, дважды сверившись с инструкцией, высыпал кукурузу. Через минуту внутри что-то начало щёлкать — сначала редко, потом всё чаще, как будто в кастрюле стреляли. Андрей отскочил, потом засмеялся. Он никогда раньше не делал попкорн. В городе он покупал его в кинотеатре, уже готовым, в бумажном ведёрке. Когда всё перестало щёлкать, он снял крышку. Внутри белела гора воздушной кукурузы. Пахло маслом; на секунду кухня стала похожа на маленький кинотеатр. Он переложил попкорн в большую миску, посолил. Попробовал. Немного пересолил, но ничего. Потом поставил чай. Нашёл в шкафу две кружки — одну с синим ободком, другую с трещиной на ручке. Выбрал ту, что без трещины, для Серафима. Поправил покрывало на диване. Включил телевизор, проверил, работает ли. Открыл ноутбук, чтобы найти фильм — Серафим ничего конкретного не назвал, сказал «что-нибудь». Андрей выбрал старое кино, которое видел краем глаза, но не смотрел целиком. Что-то про лето и море. Кажется, французское. Он посмотрел на часы. Половина седьмого. Сел на диван. Встал. Поправил миску с попкорном. Снова сел. В семь Серафима не было. Андрей не сразу забеспокоился. Серафим иногда задерживался — на минуту, на две. Он жил в соседнем доме; чтобы прийти, нужно было только выйти через одну калитку и открыть другую. Наверное, тётя опять попросила его о чём-нибудь. Это нормально. В десять минут восьмого Андрей начал прислушиваться. Калитка. Шаги на крыльце. Стук. Ничего. В четверть восьмого он встал и подошёл к окну. Улица была пустая. Солнце ещё не село, но тени уже вытянулись, стали длинными и мягкими. Где-то далеко лаяла собака. Он вернулся на диван. Попкорн начал остывать. Андрей взял одну штучку, положил в рот. Она была уже не такая тёплая, но ещё хрустела. В половине восьмого он ещё злился умеренно. Ну, опоздал. Бывает. Мог бы предупредить, но, может, телефон разрядился или он не слышал. В восемь злость начала смешиваться с чем-то другим. С страхом. Андрей открыл телефон. Ни сообщений, ни звонков. Он посмотрел на переписку — последнее сообщение было от него, ещё днём: «В семь, да?» Серафим ответил: «Ага». Он положил телефон на стол экраном вниз. Потом снова взял. Проверил, работает ли интернет. Работал. В половине девятого он уже не мог сидеть. Он ходил по комнате — от окна к дивану, от дивана к столу, от стола к окну. Попкорн окончательно остыл. Чай в кружках давно не парил. Ноутбук погас, и экран стал чёрным. Андрей думал. Вдруг что-то случилось. Вдруг с тётей. Вдруг он упал, ударился, сломал что-то. Вдруг ему нужна помощь, а Андрей сидит здесь и ничего не делает. Вдруг Серафим передумал. Вдруг понял, что это слишком — каждый день, договорённости, ответственность. Вдруг ему стало тяжело. Вдруг он просто не хочет приходить. Вдруг ему просто оказалось неважно. Андрей замер у окна. Эта мысль была хуже всех остальных. Потому что если Серафим забыл сейчас, когда между ними всего один забор, — что будет, когда он окажется в Питере? Когда между ними будут сотни километров, разные города, разные жизни? Если сейчас он не может дойти, как он будет приезжать? Андрей не пошёл искать и не написал. Серафим обещал прийти, и Андрей упрямо ждал, что тот сдержит слово без напоминаний. Серафим появился в начале десятого. Калитка скрипнула. Шаги на крыльце — быстрые. Дверь открылась. — Прости, — сказал он с порога. — С забором закрутился. Тётя попросила помочь, а там доски, гвозди, я вообще... Он замолчал, увидев лицо Андрея. — Ты чего? — Ты забыл? — спросил Андрей. Голос был ровный, но внутри всё дрожало. — Не совсем. — Серафим скинул кеды, прошёл в комнату. — Мы на заднем дворе возились. Телефон в комнате остался, часов там не было. Когда спохватился, было уже почти девять. Я сразу пришёл. Он подошёл, попытался поцеловать Андрея — в щёку, легко, привычно. Андрей отстранился. Серафим замер. — Андрей. — Я ждал. — Я знаю. Прости. — Он посмотрел на стол, на миску с холодным попкорном, на две кружки. — Слушай, ну я же пришёл. Давай смотреть. Ничего страшного, попкорн холодный, но нормальный. «Я же пришёл». Андрей посмотрел на чай, который давно перестал парить. «Пришёл» не возвращало двух уже потерянных часов. — Ты мог предупредить, — сказал Андрей. — Я телефон дома оставил. — Можно было зайти раньше и сказать. — Андрей, я не специально. Я извинился. Серафим нахмурился, словно ждал, что извинения хватит. Андрей разозлился ещё сильнее. — Если ты сейчас забываешь прийти, что будет, когда ты окажешься в Питере? Серафим напрягся. Плечи стали прямыми, взгляд — жёстче. — При чём здесь Питер? — При том, что мы вчера договаривались созваниваться и ездить друг к другу. А сегодня ты не смог прийти из соседнего дома. — Я один раз опоздал. — Ты забыл. — Хорошо. Забыл. — Серафим выдохнул, провёл рукой по волосам. — Что ты от меня хочешь? — Я хочу понимать, что всё это для тебя не закончится двадцать восьмого. Серафим на секунду отвёл взгляд и сжал губы. — А я сколько ещё должен это доказывать? — Не знаю. Хотя бы не говорить одно, а на следующий день делать другое. — Я не пропал. Я опоздал на дурацкое кино. — Дело не в кино. — Тогда в чём? — Серафим повысил голос. — В том, что ты уже решил, будто я тебя брошу? Андрей открыл рот и не смог ответить. Страх не переводился в нормальные слова. — Ты вернёшься в Питер, — сказал он наконец. — Там будет твоя нормальная жизнь. Учёба, друзья, дела. А это останется здесь. Серафим сделал полшага назад. — То есть для меня это ничего не значит? — спросил он тихо. — Я этого не говорил. — Ты сказал. — Я сказал, что там будет твоя жизнь. — А здесь что? — Серафим сделал шаг к нему. — Здесь не жизнь? Здесь всё было не по-настоящему? — Серафим... — Не смей решать за меня, что для меня важно. Андрей замолчал. Он смотрел на Серафима и понимал, что зашёл слишком далеко. Но отступать было поздно. Слова уже прозвучали, и их нельзя было вернуть. — Тогда почему тебе так легко? — спросил Андрей. — Мне нелегко! — Ты только шутишь, отмахиваешься и говоришь, что там разберёмся. — Потому что я не могу заранее отвечать за каждый день в сентябре! Андрей стиснул зубы. — Иногда мне кажется, что ты говоришь то, что я хочу услышать, только чтобы я успокоился, — сказал он. Серафим посмотрел на него. Долго. Без усмешки, без тепла. — А мне иногда кажется, что тебе никогда не будет достаточно того, что я говорю. — Потому что слова легко забываются. Как сегодняшний вечер. — Я не могу каждый день сдавать тебе экзамен на то, насколько ты мне нужен. Андрей ответил раньше, чем успел остановиться: — Может, тебе и правда было проще выбрать меня только до двадцать восьмого. Серафим замер. Лицо стало неподвижным. — А ты уже сейчас живёшь так, будто я ушёл, — сказал он. — И что бы я ни сделал, ты всё равно ждёшь, когда я тебя разочарую. Андрей не ответил. Обычно Серафим первым подходил, касался его, говорил «дыши» или «я здесь». Теперь между ними оставалось три шага. Андрей ждал. Серафим не сделал ни одного. — Я сейчас лучше уйду, — сказал Серафим. — Пока мы не наговорили ещё больше. Он сказал это тихо. Андрей всё равно услышал только одно: «Уйду». — Иди, — сказал Андрей. Серафим задержался в дверях. Одного «не уходи» было бы достаточно. Андрей промолчал. Серафим кивнул — коротко, будто самому себе. Взял кеды, обулся. Открыл дверь. У калитки он обернулся. Андрей стоял в дверях, но смотрел не на него, а куда-то в сторону — на траву, на забор, на что угодно, только не на Серафима. Калитка скрипнула. Шаги стихли. Андрей закрыл дверь. В комнате было тихо. На столе стояли две кружки с остывшим чаем. В миске лежал попкорн — холодный, слипшийся. Ноутбук был закрыт, телевизор выключен. Фильм так и не включился. Андрей сел на диван и взял из миски одну кукурузину. Она отсырела и не хрустнула. Ночью Андрей не спал. Он лежал в темноте, слушая, как за окном стрекочут кузнечики. Телефон лежал рядом, на подушке. Андрей то и дело касался экрана, хотя уведомлений не было. Он несколько раз открывал переписку. Набрал: «Ты дошёл?» Стёр. Набрал: «Я не это имел в виду». Стёр. Набрал: «Прости». Стёр. Каждый звук с улицы казался шагами. Скрип калитки — вот сейчас. Стук в окно — вот сейчас. Тихий голос: «Подвинься». Андрей ждал. И одновременно злился. Почему первым должен писать он, если забыл Серафим? Почему именно сейчас он должен звонить, идти, просить вернуться? В соседнем окне, в комнате Серафима, горел свет. Жёлтый прямоугольник виднелся над забором. Андрей смотрел на него и представлял, что Серафим тоже лежит с телефоном в руке. Между ними был всего один забор. Андрей положил телефон экраном вниз. Закрыл глаза. Свет в соседнем окне погас далеко за полночь.  Калитка так и не скрипнула.