Глава 3 Жизнь с отбитыми внутренностями

Проверка дала вполне предсказуемые результаты: Шень Юань едва натягивался на планку старшего ученика их пика. Он не имел представления о процессе обучения и критериях качества, не имел понятия, как применять техники, как держать правильно меч. У него были разве что память тела и память духа. Он умел воспользоваться талисманом, но не мог его нарисовать. Он знал, что в спальне можно щелкнуть пальцами, чтобы выключился свет, знал их любимый шифр из бессмыслицы черточек, которым всегда запирал двери, а также сразу понял идею собственного проигрывателя и коллекции пластинок. И все. Шень Цзю пытался заговорить с ним о прошлом, напоминая об их обучении, о делах пика. О них. Они ведь работали и сосуществовали вместе дольше, чем врозь. Он представить не мог, чтобы Шань Юань не интересовался своими — их! — делами. Вездесущий шисюн спать не мог спокойно, если чего-то не знал. Ему нужно было это расковырять до тех пор, пока он не поймет, как это работает. Будто знаки талисмана, чтобы разобрать и собрать обратно, но с людьми. Но взгляд сяо Юаня оставался любопытен и абсолютно чужд. Дела пика его немного интересовали, но разве что немного. Его партнер уже спустя неделю перестал спрашивать об этом. И в голову ему не приходило интересоваться, какие решения Шень Цинцю там принимает и вообще… не интересовал Цзю. Цзю возненавидел то, что с ними происходило. — Разве ты не хочешь знать? — не выдержал и потребовал он с отчаянием. Неделя прошла с его возвращения в школу, а его партнеру были интересны только библиотека да экскурсия по достопримечательностям, будто он блядский гость! Сяо Юаню отчего-то подобный вопрос сделал остро неудобно. Он застеснялся. Испугался. Он вообще Цзю нездраво подозревал и абсурдно опасался. — Если вам сложно, шисюн, тогда, конечно, я всегда готов помочь. В конце концов, я ведь тоже лорд Цинцзин и несправедливо заставлять вас… — заверил его партнер без искренности и не в тему. Ровно то, что Шень Юань бы сказал, но совершенно не та интонация. «Да помощи от такого тебя!» — едва закусил острый язык Шень Цинцю. Сяо Юань был абсолютно бездарен как напарник. И не рвался сам. Цзю полагал, что должен быть благодарен хотя бы за это, но мог лишь захлебываться желчью. Но разве не этого он так хотел? Шень Цинцю — единоличный горный владыка, пока его внушаемый и доверчивый партнер абсолютно беззащитен и бесполезен. Не угроза даже. Просто посади за простеньким делом… и тот будет сидеть. Не требовательный, не опасный. Можно делать, что захочется, а дурачок и не спросит. Дурачок и послушается. С благодарностью. Вместо беззаботного существования, о котором мечталось, Цзю, как смог, передвинул все расписание, чтобы найти замены и вести уроки вместо партнера, сместил прочие обязанности на вечер и ночь. И, будто сутки стали резиновыми, выделил время в начале каждого дня, чтобы заниматься с бывшим партнером лично: направлял меч, поддерживал кисть... Мастер не может преподавать, будучи на уровне ученика сам. Хотя бы обучение детей Цзю хотел ему отдать как можно скорее. К счастью, Юань схватывал все налету, быстро вспоминая все, что требовалось. Цзю не мог порадоваться. Он ненавидел, как вся его жизнь стала вращаться вокруг этого бесполезного куска идиота. Даже больше, чем когда-либо. И не потому что его кто-то заставил, а по собственному наущению. Кому какое дело, если второй лорд Цинцзин исчезнет? Остальные лорды и леди, прослышав о подоплеке ситуации от Му Цинфана, явственно придерживались того же мнения, завуалированно выражая неодобрение эр-шисюном. Деятельность Шень Цинцю теперь ставили под сомнение. Их шиди и шимэй смотрели с ожиданием, готовясь реагировать на любое обновление ситуации, а старые змеи подняли головы, вынуждая принимать жестокие меры. Меры, которые Цзю мог только примитивно рассчитать, ибо обычно это было обязанностью другого Шень Цинцю. А сяо Юань шатался за ним большеглазым бесполезным довеском, чтобы когда дело дойдет до чего-то серьезнее школьных занятий, слинять читать в библиотеку. Их праздное совместное времяпрепровождение и вовсе стало исчезающей редкостью: Шень Юань избегал его, словно голодного волка. То в библиотеку улизнет, то погулять. Шень Цзю допускал, что мог быть резок в жестах и словах и не предназначен к обучению благородной молодежи, но не полученные затрещины заставили Шень Юаня дичиться своего партнера. Отнюдь, шиди так вел себя с первых минут, как пришел в себя. И после того, как разошлись слухи о том, что его искажение — попытка убийства Шень Цинцю, олененок стал еще осторожнее с ним наедине. Настоящий страх дичи оформился в его глазах. Разве что сяо Юань никогда не делал это излишне очевидным и мастерски заминал тему, отчего и возможности привлечь к этому внимание у Цзю не было. Партнеру и в голову не приходило спросить Шень Цинцю о деталях их размолвки… Отчего-то Шень Цзю никогда не ожидал ничего подобного. Даже сейчас он ощущал лишь безопасность от присутствия его партнера, даже если тот стал чужаком под знакомой шкурой. — Он стоял на любви к тебе, и ты его отверг, — не удержал злого языка Му Цинфан, когда Цзю рискнул спросить целителя об этой странности. — Для всех его инстинктов ты недостойный доверия подлец и предатель. С чего бы ему тебе доверять, Цинцю-шисюн? Будь благодарен, что он не чурается тебя в открытую. — О, чья же вина, что ты не умеешь держать язык за зубами, шиди? — показал зубы в ответ Шень Цзю, но оставил праздный конфликт без развития. Он видел проблему лишь в том, как целитель не поленился разнести свое ценное мнение по всем уголкам их боевого семейства. Его версия «быть полезным», надо полагать. Чтобы в первую же неделю всякий добрый самаритянин поспешил посочувствовать бедному Шень Юаню, который оказался на милости негодяя. Или ядовито сострили, намекая на пошлую натуру Шень Цзю. Или предостерегли от решительности и кровожадности этого лорда Цинцзин. Мало ли доброжелателей среди праведных заклинателей? Легковерный внушаемый сяо Юань слопал все за милую душу, не задумавшись дважды, будто Шень Цзю и не предупреждал его о том, сколько у них злопыхателей! — Когда ожидать восстановления его памяти? — мотнул головой последний лорд Цинцзин. Это была теперь его работа регулировать подобное. Он не уследил. Му Цинфан бросил на него ироничный и нехороший взгляд, будто Шень Цинцю ждал невозможных чудес. Но через секунду выражение целителя изменилось и стало холодным и расчетливым. «Сам выдумал, сам поверил в теорию заговора», — понял Цзю и сомкнул губы в холодном не-выражении ненависти. Надо полагать, он заслужил своими неосмотрительными высказываниями. Знал же, что только с Шень Юанем можно трепаться без задней мысли, а все равно позволил себе признаться. Он был слаб в тот момент, и теперь это вернулось укусить его за задницу. Мысль, что это он чуть не убил Шень Юаня, до сих пор стояла комом в горле. — Чудо, что шисюн Юань не погиб совсем, — примирительно отвел глаза Му Цинфан, и его плечи осунулись. — Значит, у него были другие якоря, которые позволили ему удержаться. Его основание до сих пор, несмотря на мои усилия, зыбко. — Но оно есть. Это значит, что та личность, которой был Шень Юань, все еще есть где-то там и ее можно восстановить? — дотошно и несчастно уточнил Цзю. Ему нужно было знать. — Возможно, — увильнул шиди. — Мои рекомендации: если хочешь его восстановления, окружи якорями, убери раздражители. Будь добр к нему… Можно не надеяться, что память к нему вернется, покуда ты не исправишь то, что разрушил. «Если ты прав», — не оставил упрямства Шень Цинцю, все еще тщетно пытаясь отрицать действительность. Даже если видел все больше подтверждений в поведении сяо Юаня каждый новый день. Шень Юань действительно оказался дураком, который положился на другого. На Шень Цзю. Идиот. Какой же кретин. Му Цинфан поднялся, привлекая внимание Цзю: — И посади его регулярно медитировать. Проследи, чтобы он занялся основанием. — Чтобы что? Создавать новое? Восстанавливать старое? Имело ли смысл строить новое, когда старое еще там. Был ли смысл чинить старое, когда оно столь безвозвратно стерто? Целитель долго молчал. — Если что, ты знаешь, где меня найти, шисюн Шень, — поклонился целитель без ответа и оставил их с сяо Юанем вдвоем. Бывший любовник нашелся подслушивающим их разговор с кухни. Делал вид, что готовит, хотя едва ли нуждался в пище или знал, с какой стороны держать надо нож. — Какие-то вопросы? — попытал удачу Шень Цзю, надеясь хотя бы на ссору. Должен же Шень Юань хотя бы попытаться воспротивиться убийце, который ищет способы его окончательно уничтожить после того, как уже лишил памяти? Сяо Юань покрылся испариной, лихорадочно покраснел и испуганно помотал головой. Отпустил нож, который судорожно сжимал, будто отказываясь даже от таких претензий. — Следуй за мной тогда, — попросил Цзю, намереваясь отвести его в их заброшенный храм на другой стороне горы. Если принимать за правду теорию, что у Шень Юаня был не он один, тогда у них имелось несколько потенциальных кандидатур. Единственный, в ком Цзю был полностью уверен — их Учитель. Юань уже показал, что помнит что-то о нем, и на протяжении жизни отзывался о нем с теплом и раздражением. По дороге через их бамбуковую рощу сяо Юань забавно дергался от каждого шороха. Но покладисто шел. Храм вознесшихся владык пика, который находился глубоко в лесу, был местом скорее самолюбования, нежели реальным храмом. И немного местом памяти. Весьма несправедливым в этом, надо признать, ведь «помнили» тут лишь лордов и леди пика, тогда как все прочие вознесшиеся мастера школы исчезали в забвении эпох. Но разве не такова была правда их мира? Всегда помнили лишь первых, тогда как вторые редко когда удостаивались и заметок на полях. Их наставник тоже стоял здесь. Его каменная статуя скромна и блекла. Шень Юань всегда жаловался, что надо было нанять других каменщиков-ритуалистов, не с Кусин. Плевать на традицию. От их Учителя осталась только человеческая фигура — лишь факт, что такой заклинатель был. Ни лицо, ни одежда, ни личность Шень Минъюя здесь не сохранились. Даже его мужика не поставили рядом! «Глава секты стоит на Цюндин», — со злым ехидством перечил Цзю любовнику, испытывая удовлетворение, будто лично так расставил, чтобы наступить на ногу несносному молодому господину. Шисюн в ответ любил драматично притворяться, что в каменном рукаве у статуи трубка, а под подолом до пола вычурные сапожки с металлическими носками и звонкими бубенцами. И регулярно носил статуе маленькие сладкие подношения да стирал пыль. В этом храме никто не следил за порядком без отдельного распоряжения лордов, и а-Юань любил делать это сам. Не было верней места, где можно найти расстроенного Шень Цинцю — простецки метет листья в старом храме и жалуется на жизнь наставнику. Сяо Юань же, входя в священную обитель, выглядел настороженным и испуганным. В глуши и наедине с Шень Цинцю, он разглядывал фрески былых эпох с интересом и ужасом, точно это был какой-то заброшенный храм… Такой ребенок. Цзю небрежно смел все листья порывом ци к стенам и принялся располагаться с удобством: кинул пару напольных подушек из рукава, достал пару мандаринов, сорванных с дерева у их дома в плодоносный сезон. Юань медленно приблизился и рискнул сесть на готовенькое. Цзю покосился на него и стерпел. — Это наш учитель, Шень Миньюй, — начал говорить Цзю, несмотря на едва разжимающееся горло. Занял себя чисткой фрукта, стараясь сцарапать упрямую кожуру одним полотном. Рассказать он смог про то, каким тот был человеком, как гонял их работать и как смотрел на их выяснение отношений из-за веера. Подыгрывал то одному, то другому, и был ласков с обоими. С обоих требовал совершенства, но от каждого своего. Цзю в жизни не имел взрослого, который был бы к нему столь же… Не добр, нет, но… Учитель принял его по просьбе главы Чжан, но сопровождал на протяжении всего обучения внимательно. Впрочем, Цзю не мог назвать вещи или человека, которые бы НЕ удостоились пристального внимания наставника. Бирюзовый Змей подбирал все, что попадало к нему в лапы и вел весьма строгий учет своей коллекции. Но Шень Минъюй давал ему-подростку свободу. Выбор. Он наносил себя ровно настолько, насколько сяо Цзю мог вытерпеть без бунта, и никогда не лез со своим порядком. Подкидывал время от времени задачки. Иногда — решения. А чуть позже, когда сяо Цзю доказал свою старательность и эффективность, учитель выделял время, чтобы помедитировать вместе. Это было время, которое они проводили сидя в чжане друг от друга, ощущая соседство кожей. И для Цзю долгое время это было пиком близости с благородным взрослым мужчиной, который он мог себе позволить… В действительности, это и по сей день оставалось максимумом комфортного взаимодействия с мужчиной для Шень Цзю, который он был согласен кому-то позволить. И то не всякий мужчина был достоин подобного… вторжения в его пространство. Пожалуй, только Шень Юань оставался исключением, которое Цзю принимал безоговорочно, будто партнер был половиной его самого. Даже Юэ Цинъюань подобное разрешение давно потерял. Может быть, Цзю бы еще разрешил своему Учителю. Да, пожалуй, протянись Шень Минъюй, он бы позволил ему нарушить невидимую границу, но старший заклинатель не имел привычки трогать кого-либо кроме шибо, и только иногда касался головы или рукавов своими маленькими невесомыми ладонями, успокаивая все мечущиеся мысли в голове Шень Цзю. Забавно… Уж насколько ревнив и мелочен был Шень Юань, а никогда не пытался втереться к ним с Учителем за компанию третьим. Будто знал, где у Цзю вещи, за которые он бы тоже кусался. Истории об их прошлом, которые Цзю мог рассказать, были, вероятно, не самыми веселыми или доверие вызывающими. Что может быть доверительного в том, как Цзю искал силы, чтобы опрокинуть да-шисюна, а тот устраивал травлю и организовывал мелкие гадости? Он повествовал о вражде и беззаконии. Но пересказывая сейчас Цзю теперь слышал лишь то, как Шень Юань всегда был, в общем-то, добросердечным безобидным дурачком. Иные бы организовали наглецу несчастный случай, а первый ученик только подрезал ему крылья, а потом и вовсе взялся ухаживать лично, чтобы воспитать правильно. Чтобы когда крылья отрастут заново, они были здоровые и сильные. Это — или да-шисюн вовсе был невиновен в истории с котлом ци. Просто один раз сглупил, сделав импульсивно гадость, будто подножку. Вот так запросто — не просчитал на эмоциях, чем оно обернется. И посвятил остаток жизни, чтобы загладить свой промах. Попал в ловушку своего образа, как вечно влипал Шень Цзю? Даже спустя двадцать лет партнерства Цзю нет-нет, да обманывался лицемерными фокусами любовника. Забывал, что у господина есть сердце, что у лжеца есть совесть. Шень Юань был человеком множества лиц. Но в делах всегда был неисправимо мягок. Бесхребетен даже. Правильно Учитель сомневался, стоит ли такому рохле отдавать корону! Даже убийцу ударить насмерть не способен! По сей день любит убивать чужими руками… Любил. Сяо Юань просто выглядел равномерно зеленым от его россказней, держа на ладонях выданный ему цветок из раскрытых долек и кожуры… И Цзю прекратил говорить. Его речи начинали звучать омерзительно издевательски от зависти, ревности и отчаяния. Он молча возложил свой очищенный и нетронутый мандарин на тарелочку для подношений. На их дереве плоды были кислыми и терпкими — такие только а-Юань любил есть. И Учителю на алтарь извечно подсовывал из вредности. Шень Цзю считал это достойной судьбой, поедая только дольки, покрытые сахарной коркой. (Он все с сахаром был готов съесть, но те терпкие танхулу были даже милы его сердцу, потому что а-Юань делал их сам для него, выбирая самые приятные на вкус фрукты. И случись любовнику наткнуться на сладкий, он предпочитал припрятать его до поры, чем доесть сам). Оставшийся сидеть на полу заклинатель выглядел маленьким, испуганным и подавленным, и Шень Цинцю рискнул протянуть к нему руку вновь, проглаживая макушку без гуаня. У сяо Юаня так и была всего одна простенькая коса, которую Цзю продолжал заплетать каждое утро. Шень Юань выглядел… таким не-собой. Шисюн до смешного любил свою корону и из дому без нее не выходил. Точно ребенок с любимой игрушкой. Без нее его видел разве что Цзю — в спальне. Простая прическа была ему так же чужда, как Цзю — спрятанные в клубок волосы. Видеть сяо Юаня таким было и облегчением, и проклятием. От аккуратного прикосновения юнец в теле мужчины молча и пугливо втянул голову, выгнул шею, убираясь, но не сбегая. Он напоминал лошадку на привязи, которая не хочет, чтобы человек приближался, но приучена стоять на веревке. Сяо Юань напоминал самого Шень Цзю в молодости. Как же странно было это видеть… и навевало на мысли. Вот уж никогда Шень Цинцю не думал и не брал в расчет, что Шень Юань тоже мог его в свое время бояться. Сяо Цзю всегда страшился молодого господина, ведь тот имел непререкаемую власть на пике и был любимцем учителя, любимцем толпы, каким Цзю не мог и мечтать однажды стать. Первый ученик вырос на пике и впитал в себя все, чем Цинцзин был — неотъемлемое основание для всего сообщества Цинцзин их поколения. Тогда как Цзю прибился сбоку на правах приживалки и еще смел что-то тявкать. У Шень Юаня были безупречное происхождение, навыки и сила, чтобы поставить бывшего раба на колени, а потом — опустить еще ниже. Закопать туда, где никто не найдет. Шень Цзю с самого первого дня в школе ярился безрассудно, угрожал смертью, дерзил и знал, что нарывался. Таков был его путь. Он знал риски и не умел иначе. Со смертью уличный бродяжка всегда шел бок о бок. И каким-то образом ему не приходило в голову, что его угрозы могли взаправду достичь своей цели — что он будет услышан. Молодой господин просто не мог его, червивого приблуду, принимать во внимание. Цзю не был… кем-то. Но вот он, молодой Шень Юань. Сидит тут и трясется перед ним, как беззащитный ягненок. Никого, чтобы ему помочь, лишь Учитель над ними. Совсем как однажды… «Меня есть кому заменить, — рассмеялся однажды соперник ему в лицо с немного странным выражением глаз. — Уже через час мое место займет кто-то другой!» Тогда Цзю даже не заподозрил, что это было за признание. Одиночество. Отчаянность их борьбы в мире, где никто не поможет. Признание родства и равенства. Они были равны в своем бесправии, и каждый дрался за себя как мог. Неудивительно, что шисюн высоко расценил его верность и вцепился в него. Цзю теперь тоже размышлял и испытывал ужас от мысли, что снова остался один на один с этим миром. — Чего ты боишься, сяо Юань? Что я обижу тебя? — попытался проявить Шень Цинцю ласку. Обратиться к партнеру и утешить его страх, но тот задрожал лишь сильнее, и Цзю молча уронил ладонь. — Я не трону тебя. — Разумеется, шисюн, — быстро согласился сяо Юань. Речные, неверные глаза продолжили без слов: «пока я не помню и не угроза тебе». Шень Цзю отступился окончательно. — Ты можешь посещать это место, когда захочешь, — он спрятал сидушку, отряхнул подол. — Мой партнер любил приходить сюда и говорить с нашим наставником. Сяо Юань не удостоил его ответом или даже четкой реакцией, только кивнул. Неловко подсел, чтобы с почтительным ничтожеством протянуть свою подушку. Цветок мандарина незаметно отправился к собрату на алтаре. Так и не тронул, точно подозревал яд. — Я не хочу тебе навредить, Шень Юань, — не выдержал Цзю. — Шисюн, я… Он померк, осознав оговорку. — У нас всегда были сложные отношения, сяо Юань. Но если я кого-то и… — он запнулся, не в силах определить категорию для своего партнера и соперника, — ценю в этой жизни, то это своего партнера. «Ценю» было неадекватным словом для всего, чем был для него Шень Юань, но Цзю не мог подобрать иных. «Правда ценишь?», — тут же добавил предательски его собственный ум четко и ясно, и Цзю сжал челюсти. Его тело задрожало. Краем глаза он поймал, как лицо его бывшего любовника тоже дрогнуло в сомнении, сложившись на мгновение в гримасу презрения. Будто ложь этого утверждения была очевидна даже такому ребенку, как он. У Шень Цинцю перехватило дыхание. Почему все всегда верили в то, что он совершил подлость, и не брали в расчет, что он мог ее и не совершать?! Шень Юань однажды стал единственным, кто посмотрел на него и сказал, что он не сам себя в котел превратил. Может быть, это было от того, что он видел настоящего виновника в зеркале, а может потому, что увидел, кто Цзю на самом деле. — Прошу прощения, у этого мастера была трудная неделя, — извинился Цзю, но сяо Юань лишь сжался сильнее, будто его упрекнули. Да, действительно, он был основным источником всех проблем Шень Цинцю. Но не в том смысле, что вся его половина работы упала на плечи Цзю. А потому что а-Юаня не было на месте. «Я не настолько добрый человек, чтобы жить с отбитыми внутренностями, как ты это делаешь», — саркастично злословил Шень Юань в день их коронации, вверяя ему себя в самом буквальном смысле. Предупреждая исподволь о последствиях. «А я, значит, смогу и буду?!» — треснул злобой Шень Цинцю. На миг он не выдержал и выдал судорожное рыдание, одно из многих, что застряли в его груди, и тщетно задержал дыхание, зажал грудь, чтобы не допустить… Цзю упал на колени, в руки бывшего партнера, и разрыдался, отчетливо понимая, что плачет перед, фактически, чужим ребенком. Которому нет и не будет дела до его горестей и сложностей. — Ш-ш-ш, — добрый незнакомец принялся испуганно и неловко похлопывать его знакомыми руками, позволяя выплакиваться. Как же Шень Цзю был жалок. Всегда был и останется. — Я не прощу тебя, не прощу, — цедил он, давясь болью и обидой как ядом.