Глава 4 Дом неродной

— Забери его обратно и больше таким не приводи, — спокойно и непреклонно велел отец Шень Юаня, когда его сын не сдержался и с грохотом выбежал из-за стола проблеваться в уборную. Мать горько и безнадежно заплакала, закрыв ладонью искривившийся рот. Цзю согласно кивнул, тихо сглатывая горечь разочарования. Он ошибся. Визит к родителям стал его попыткой вернуть партнеру память. Попыткой найти еще якоря для шисюна. Мать, рассуждал Шень Цинцю, всегда была шисюну небезразлична, несмотря на все перипетии семейных отношений. Была надежда, что после потери памяти его проблема с родственниками исчезла, и у них не возникнет проблем при встрече, какие бывали обычно. Во всяком случае, сяо Юань помнил их, их имена, пусть и по непонятной причине крайне осторожничал при Шень Цинцю. Выдумал, небось, что Шень Цинцю может подло нанести удар по ним, чуть что. Но Шень Юань о них знал, а это уже больше, чем могли похвастаться большинство людей, с которыми они общались на повседневной основе до инцидента. Так что Цзю взял несколько недель драгоценного времени, раздал указания заместителям на пике и отбыл с сяо Юанем в родное гнездовье клана Шень. Их поездка в карете была весьма скучной, а оттого неловкой, но один меч на двоих был бы еще более неловким мероприятием, утешал себя Шень Цинцю, пока его любовник глядел в окна с любопытством и гадал, какой прием ждет его в отчем доме. Он утверждал, что у него не было конкретных воспоминаний о родителях, но блестел глазами как лгун. Однако, по прибытии очень быстро стало ясно, что Цзю просчитался. Сяо Юань от вида родителей и правда обрадовался как ребенок и поспешил навстречу. Расчувствовался он, растрогалась мать. Этого хватило на несколько мгновений, пока Шень-фужэнь не запричитала, что ее настоящий сын вернулся домой. — Как же ты похож на моего любимого мальчика! Неужели это в самом деле ты? — восклицала она сердечно, как лишь женщины могут, и промакивала слезы платком, пока ее взрослый потерявший память сын застыл в ужасе. Шень Цинцю, который знал о ситуации лишь мельком, с немногословных редких объяснений партнера, тоже стало тошно. Однажды десятилетний ребенок беспричинно слег на неделю со страшной лихорадкой, которая в иной раз оказалась бы смертельна. Его пробуждение было облегчением для всей семьи. Но сын больше никого из родных не признавал. Отца и мать побаивался. Сестер и братьев вообще дичился, хотя прежде они были неразлучны и ближе, чем даже родители. Именно на попечении гэгэ и в компании сяо мэй Юань вырос, но в одночасье начал избегать… Ее ребенок пытался вести себя как прежде, но не мог, чуяло фальшь материнское сердце. Они не знали, что приключилось или почему — пытались примириться с этим, установить заново семейные связи, найти способ развеять проклятие, но их сын все бросил — сбежал из семьи в секту. Не прощаясь, спрятался в караване цзюцзю и был таков. Спустя столько лет они согласились с его решением. Тем более, Шень Юань не бедствовал и построил очень приличную жизнь вдали от семьи. Но леди Шуй всегда мечтала о настоящем возвращении младшего ребенка домой… «И вот он вернулся», — повторяла она со странным чувством, которое нельзя было назвать уверенностью. Скорее, убеждением. Иступлением. Когда человек знает, что ошибается, но не желает прекратить. Потому что вернуть, как было, не может, а иного принять не хочет. Цзю видел такое в Юэ Цинъюане. Шень Юань все еще не был ее сыном. Это было ясно по тому, как напрягалась его фигура, стоило госпоже Бянь протянуть к нему руку. Сверкал загнанный взгляд исподлобья. Весь остаток дня сяо Юань выглядел, будто его сейчас стошнит, но зачем-то позволял женщине трогать его рукава, звать сыном и говорить о делах чужой ему семьи. Заклинатель и седой сухопарый глава семьи были мрачны и наблюдали за этой медленной катастрофой бездействуя, пока не случилось то, что случилось. Закономерно. У шиди не осталось памяти о приличиях и львиной доли навыков его-взрослого. Потеря контроля была более чем ожидаема. Даром, что до искажения не дошло. Цзю больше не знал, на что он надеялся, приводя сяо Юаня в этот дом. Неужто правда верил?.. Безутешные завывания юэму не иссякали и становились невыносимы на сердце, даже когда ухо притерпелось. — Я прошу прощения, было самонадеянно с моей стороны… — искренне повинился Шень Цинцю, но юэфу его прервал, подняв ладонь. — Все в порядке. Просто уведи этого с глаз моих, — повторил он. — Я думал, ваша секта сумела сделать из него достойного мужчину нашей семьи. Но он лишь снова разбивает сердце моей сяо Бянь. Вот когда сумеет излечиться от своего припадка, тогда пусть навещает. Старик сжал тонкокостный кулак на навершии зачарованной трости и покачал головой с глубоким разочарованием, которое отдалось в глубине Цзю сыновьим стыдом. Будто это была его вина, что Шень Юань такой. Или что партнер сорвался именно так. Но Шень Цзю давно стал супругом Шень Юаня во всем, кроме имени, и ему было стыдно, что стыдят а-Юаня. За то, что его партнер тот, кто он есть, с презрением и смешанным чувством отвел глаза заклинатель. (Что в глубине души Цзю согласен с нелестной оценкой). Клан Шень однажды показался ему невероятным идеалом. В юности, когда все господа были исключительно грубыми или жестокими, вежливая и благородная семья произвела на Цзю разрушительное впечатление своим теплым приемом и манерами. Они не покривились от его родословной, выслушали его соображения о будущем без насмешки. В их доме не использовали невольников, а подчиненных не били. Братья содержали своих супруг достойно и с заботой относились к детям, и уж точно не волочились похотливо за собственной младшей сестрой! Чего еще можно желать, скажите?! Цзю чистосердечно решил, что Шень Юань с его подлой жестокостью молодого господина уродился гнилым яблоком, и весьма посочувствовал, что боги дали этим людям столь жестокого сына и никчемного брата! Да что там! Сам Юань так долгие годы считал! Что ж, со временем вуаль заблуждений слегка слезла с их глаз. Таких семей и правда не может существовать, если только за ними не стоит что-то более жестокое и опасное. Вообще, если копнуть в историю поглубже, становилось более чем ясно, что клан Шень, чуть не попавшие императору в немилость век назад, всего лишь переоделись. Новый глава, дедушка Юаня, едва получил власть в семье, полностью изменил методы достижения целей. Беспрецедентная жестокость и интриги больше не в моде. Прежде известные своей беспринципностью Шени стали славны своей политикой умеренности, прогрессивностью взглядов и щедротами в адрес нижестоящих. Какая подлость? Вы о чем?! А что рабу некуда исчезнуть, когда любой слуга в доме мог запросто взять расчет и укатить в неизвестном направлении, это детали. Незначительные, небрежимые детали. А-Юань их тоже никогда не любил. За фасадом из цивилизованности у мужчин их рода скрывалась расчетливость, тогда как их жены, специально отобранные, эмоциональные и мягкотелые, создавали картину щедрой сердечности. О них даже заботились. Не дай боги кто подумает дурно о семье Шень! Их благородные сыновья громко говорили при дворе о дипломатии и искусстве, а нежные балованные дочери, розданные лучшим женихам цзяньху, вечно скучали по родному дому. Что только не сделает муж, чтобы любимую жену унять — даже пренебрежет традицией, посещая ее родню. Да подольше задержится в змеином гнезде. Шень Юань среди них действительно приходился яблоком с прогнившей сердцевиной. Но не потому, что уродился талантливым лицедеем, прячущим сталь меча за шелком пестрого рукава. Просто желание шисюна нести добро не было насквозь лживым, а намерения под полупрозрачной вуалью лжи и интриг не отличались особой корыстью. Он был сентиментален и мягкотел — совсем как мать и сестра. Бесполезный доверчивый ребенок, который не способен на подлинную расчетливую холодность — вот кем был лорд Цинцзин в глазах своего старика. Пошел в мать, пока недосмотрел отец, потом подрастили братья, не знавшие, как правильно воспитывать детей Шень, — и вышел натуральный брак. Сопля на сестринской юбке, которую нянечки не догадались убрать. Шень Чжи был даже благодарен, что сын сбежал сам и избавил его от необходимости топить щенка. И к кому сбежал? Шень Миньюй был ровно таким же придурошным выкидышем их семьи, разве что с поправкой на пяток поколений назад. Учителя в свое время тоже пережевали и выплюнули. Немудрено, что он наложил лапу на «свою кровь». Не то отомстить желал и стрелой отравленной вернуть любезность, не то жаль в каком-то роде сородича стало, вот и прибрал себе. Выживет — хорошо, нет — ну и ладно. Честно, не вздумай отец Юаня завести беседу о том, зачем они приходят в дом, молодые лорды бы продолжили обманываться картинкой для чужаков. Но Шень Чжи, новый глава семьи, был так удовлетворен, что его сын-разочарование добился хоть чего-то в этой жизни, преодолев свою ущербную природу, что заговорил об этом сам. Учителя их похвалил за старания на ниве воспитания… Игра жестокого политика на чувствах бестолкового сына, который каким-то чудом добился власти в величайшей секте. «Шень Цинцю, никогда не стремившийся получить похвалу отца, добился его признания!» — иронии Шень Юаня не было предела. Всю жизнь он боролся с мыслью, что подвел семью и показал себя недостойным, а оказалось... Была ли та лихорадка в самом деле так беспричинна, как теперь заявлял этот лорд? Шисюн не говорил, но переживал правду о родных болезненно. «Вероятно, всякий ребенок желает быть вхож в ту семью, что его породила», — с горечью молчал Цзю, не имея, в действительности, слова в этом вопросе. В такие моменты он всегда чувствовал себя чужим и старым. И совсем немного его возмущало, кололо даже, почему великий клан Шень позволил ему стать партнером одному из их благородных отпрысков. Шень Цинцю — тот самый полезный муж при сердобольной родовитой курице. Который удержит непутевого дурака в узде и не даст ему уронить престиж семьи. Которому можно прополоскать уши нытьем и вытянуть выгоды побольше. В конечном итоге они с Шень Чжи пришли к соглашению, что им можно посещать родной дом спокойно. Но не очень часто. Старику не уперлось спорить с молодыми волками за прогнивший кусок, а им не хотелось лишний раз совать руки в змеиное кубло. Вот и весь размен. Пустой как всегда в политике бывает. Шисюн был этим одновременно рад и расстроен, вздыхал с облегчением и кривился от боли. Все по разным причинам. Отношения с родственниками и правда были очень странным и сложным вопросом. Цзю, наблюдая за партнером, даже начинал испытывать некую благодарность, что сирота, и у него нет подобных бед. Если все молодые господа находились в таком положении, где один родитель тянет в одну сторону, а другой — в противоположную, то ничего удивительного, что они с ума регулярно сходили… Если бы а-Юаня правда заботило, что он расстраивает мать, не появляясь дома, а отца — что появляется дома, партнерство Шень Цинцю было бы в разы более невыносимым. То, как боги отлучили Шень Юаня от подобной семьи, начинало казаться не проклятием, но благословением. И все же, несмотря ни на что, они продолжали посещать родителей все эти годы… Цзю надеялся, что там что-то осталось, что визит что-то всколыхнет, но в итоге лишь разбил сердце и себе, и сяо Юаню, и чете Шень. А им на старости лет не стоило так волноваться. На том и расстались. Сяо Юань даже не понял, что произошло — так спешил убежать из дома. Малыш только очень расстроился, что расстроил мать, эту незнакомку со знакомым лицом. Испугался ее «чуждости», смутился, что не может быть ей нормальным сыном. Еще больше испугался предложения навестить семьи братьев или сестры. По-настоящему ужаснулся, до дрожи и белых глаз. Будто отца-мать он пережить мог, но собратьев и их семьи — никогда. Панику лишь немного успокоило обещание, что им нет нужды видеться с другими Шенями. Еще немного помогло заверение, что Шень Юань был таким всегда, сколько Цзю его знал — он пришел таким в секту. Потому и пришел, точнее. Но в остальном шиди остался тревожным и нервным после их поездки. Он не знал, как реагировать. Цзю не знал тоже. Учитель как якорь явно занимал более значительную роль даже после вознесения. Хотя Шень Юань по сей день не стеснялся отправиться за редкими лекарствами для родителей лично, а для живого наставника ему и конфетки иной раз было жалко. А-Юань был слишком правдоподобным мошенником, о котором даже Цзю затруднялся составить конечное мнение. Но кто же тогда еще? У Шень Цинцю не было иных значимых близких. Шень Цзю, родня, учитель… Поймите правильно, у этого лорда Цинцзин было полно товарищей, знакомых и даже друзей, со всеми он был на короткой ноге, но Цзю не думал, что хоть один того стоит. Детей шисюн любил. В юности Шень Юань был тем, кто пресек дедовщину на их пике и твердой рукой отделил интриги старших учеников от совсем маленьких и внушаемых. По сей день учеников учить — его любимая часть дня, которую он никогда не сдавал до конца. Даже сяо Юань с любопытством поглядывал, интересуясь учениками более, чем всей остальной жизнью пика. Но конкретного любимчика у Шень Цинцю не было. Ло Бинхэ, разве что… Но взрослого Шень Юаня тот не беспокоил больше, чем нормально. Носился с ним он, конечно, но скорее от беспокойной натуры щенка, чем как-то экстраординарно. Как своего личного ученика тешкал, а толку! Пустые мысли! Если у Шень Юаня действительно была часть основания на его учительской доле, то это только возвращало Цзю к неутешительному и все более безотлагательному выводу: им обоим стоило вернуть медитации в рутину. Не только потому, что Шень Цинцю привык начинать утро с медитации вместе с любовником — в той же манере, в какой делил с ним постель, — и с каждым днем эта тоска становилась острее. А потому, что это было необходимо самому Шень Юаню, чтобы вернуться в строй. Как бы болезненно ни звучало, Шень Цинцю не мог позволить шисюну снова сорваться, ожидая, что чудо само приложится. Глубокое искажение оставило дух а-Юаня в беспорядке, а разум — смущенным. Он был нестабилен. И мог сорваться вновь в любой момент. Кто, если не партнер на тропе совершенствования, должен был проследить, чтобы заклинатель, если уж не оправился без шрамов, то хотя бы снова поднялся на ноги? Тем более обязанности у двух лордов были не так податливы, как хотелось бы. Будучи неофициальными лидерами их поколения, они несли на себе больше остальных, и престиж требовалось поддерживать. Цзю не вол, чтобы бесконечно тащить все за двоих. Чай, сяо Юань еще не совсем разум растерял — хотя бы любимых ученичков да администрацию Цинцзин подберет! «Даже если придется своими руками прикончить последний шанс на возвращение а-Юаня?» — снова и снова спрашивал себя Цзю и не находил ответа. Вернувшись из неудачной поездки, Шень Цинцю решил прекратить валяться в бесполезной жалости и взял их обоих в руки. Пусть будет, что будет. И пригласил своего бывшего партнера обсудить основы совершенствования их пика, которые прежде избегал поднимать. Их основы. Вышла сложная беседа. Однако, на удивление, не в том ключе, который ожидал Шень Цинцю. Началось все с того, что Шень Юань не узнал мануал, который сам однажды переосмыслил и переписал, обновляя. Да и потом не выглядел особенно понимающим, зачем ему что-то там изучать, когда он уже развитый заклинатель с золотым ядром. Так, пробежался по свитку, похмурился, закусывая губу, и наконец уточнил: — Где, эм… Где я мог бы сесть медитировать? У нас есть какое-то специальное место… или мы в пещеры Линси ходим?.. Шень Цзю с непониманием моргнул: что это за странные познания? И, — прежде всего, — на что он уже собрался медитировать? Сяо Юань порозовел и стрельнул глазами в сторону. — Ну мне же надо вернуть былую силу. «И для этого ты хочешь медитировать в Линси или другом особом месте специально для лордов Цинцзин», — кивнул Цзю с большим пониманием. Извилины его мыслительного органа разгладились от гениальности давнего соперника. Ни одной мысли не осталось в голове. Можно было даже поэтично выразиться, что Цзю вознесся над мирской суетой и постиг сущее. Постигнутое сущее заключалось в том, что сяо Юань — конченый идиот. — То есть, шиди просто хочет посидеть в духовном месте, и основание к нему само вернется? — уточнил Цзю. Вдруг он не так услышал. Сяо Юань помедлил, но кивнул, будто даже гордый его сообразительностью. Шень Цинцю собрал губы в бантик и пожевал. «Какое восхитительное говно», — не постеснялся бы резюмировать а-Юань в рукав от вида такой картины. Жаль, что его здесь не было. Цзю бы не отказался бы позлословить. Мальчишка же, видя скептическое выражение, немедленно заломил подозрительные глазенки, что его собрались подло угнетать, да насупился. Красноречиво, впрочем, ожидая, что ему понятно укажут, как сделать будет правильно. Невероятно. — Что же, — без выражения вздохнул Шень Цинцю. — Тебе следует помедитировать у нашего озера на рассвете, желательно босым во время дождя на четвертый день недели, предварительно выдержав трехдневный пост на воде и тофу. И тогда все точно с твоим основанием сложится. А-Юань знакомо хрюкнул от смеха, но когда лорд Цинцзин не поддержал, вскинул искренне испуганный взгляд: а ну как правда таков рецепт и заставят его, бессмертного и благородного, гоняться за погодой? Погонят хворостиной голодным, босым, по грязи, и вот это все?! Да разве можно его из постельки до полудня вынимать! И снова опустил взгляд на текст. Виноватый, неловкий и послушный. Скажут — пойдет. А куда деваться. Цзю перевел слепой взгляд на стену и велел изучать мануал от корки до корки. Пусть задаст потом вопросы. Да сам достал библиотечные сводки новых поступлений, хоть и не смог приступить в их изучению. Видел таблицы перед глазами, но и только. Больно было наблюдать, как этот ребенок его сторожился… Не доверял, словно врагу, а все одно — был готов принять объяснения об их общем искусстве на веру. Щурился с подозрением и не мог отличить опарышей от риса. Цзю мог сейчас скормить ему любой яд, понимаете? Мог заставить поверить во что угодно — даже в полнейшую тупиковую практику. Мог загубить своими инструкциями вернее ножа, зная и характер шисюна, и образ его мыслей, и что будет для него полезно и смертельно. Он мог буквально предсказывать, как партнер поступит в каждый данный момент времени, и забытье не сильно исказило это. Шень Цинцю обладал полной властью направить Шень Юаня куда угодно. Внушить любой путь, который был бы выгоден ему. Но… какой? Шень Цзю до сих пор не мог решить, хотел ли надеяться на возвращение шисюна или этот недомерок его полностью устраивал. Или ему выгодней вовсе сделать из осленка что-то третье? Или убрать его насовсем было бы лучше? А сяо Юань хлопал на него большими недоверчивыми глазами и ждал, что ему скажут, какой должна быть его правда, как он ее должен подумать, да все готовенькое в раскрытый ротик сложат. Овца на закланье, совсем как!.. Да какое же самомнение до Небес, вы посмотрите! Всерьез верит, что непременно отличит истину, когда увидит ее. Он ведь такой мудрый опытный мыслитель! Сейчас сядет и — отца его господина Чжи — помедитирует! И все у него на место встанет! Сяо Юань был сборником всего худшего, что только Цзю презирал в господах. Даже Цзяньло удостаивался у него хоть какого-то уважения — он был хотя бы жесток к слабым. Это Шень Юань был даже не опасен. Изнеженный, бесцельный и доверчивый — он вообще не должен был существовать в их немилостивом мире. «Будешь у меня за мечами шиди волочиться, как я когда-то, узнаешь хоть раз каково это!» — сдерживал гнев Шень Цинцю, мечась между самыми мрачными углами своего опыта с ненавистью в сердце и завистливой злобой на кончиках пальцев. С другой, рассудочной стороны лорд Цинцзин не мог не задаваться отстраненно вопросом: был ли он сам таким же бестолковым, когда впервые попал в руки да-шисюна Цинцзин? Конечно, сяо Цзю больше не был столь глуп, чтобы подставлять уши всякому, кто готов поделиться с ним «секретами заклинательства». (Хотя именно так он и начал). Но уж точно Цзю бы в голову тогда не пришло бы заглядывать в рот жестокому противнику с подавляющим преимуществом! Но и что? Шень Юань в школьные годы был не менее искусным манипулятором, чем Шень Цинцю сейчас. Все на горе было на расстоянии его вытянутой руки. Он царил и властвовал в школе, ограниченный лишь действующим лордом. Глупенький новичок был ему на один зубок. Кто, как не наследник первого стратега, мог подбросить наживку, за которую бы ухватился самоуверенный, плохо обученный бродяжка? Тот бы ни на миг не заподозрил, что это дело рук да-шисюна. Был бы убежден, что сам все нашел — и сам себе ноги сломал. Не впервой. И даже не понял бы, что у его злого рока есть имя. Сколько Шень Юань смеялся, что Цзю — зверь и соперник из него никакой! Ему не составило бы труда разыграть его по нотам. Подавиться отравленным мусором — достойный конец для уличной крысы! Шень Цзю ненавидел это признавать, но всегда знал, как болезненно, неизлечимо наивен. Уязвим. Слишком прям для политической стороны Цинцзин. Слишком… неотесан и груб. Всего лишь умен и талантлив в своем мастерстве. Этого недостаточно, чтобы стать господином. Сяо Цзю с самых ранних лет понимал, как оделен там, где остальные — нет. В отсутствии предков он учился общаться в собачьей стае, наверно, если судить по повадкам. Никакой дипломатичный Ци-гэ не помог. А может, оттого, что он был и за сяо Цзю извинялся, тот остался острым и неотесанным, как щебень. И вырос таким же. И попал в место, где кусок плебейского камня никогда не придется к месту — на ладонь очередному молодому господину. Насколько же легко было бы его сломать… Но Шень Юань его пощадил. И оставил на своей горе. Ему выгоден был соперник, который соберет у себя мятежников и разбойников. Волк, который затиранит крестьян до того, что они побегут к нему за утешением. Ширма, которую можно снести в любой момент пинком. Та лекция о основании и правде, которую закатил да-шисюн, когда «стало можно»? Было предельно ясно: Шень Юань мог его убить, просто шепнув что-то эдакое. Если бы у Цзю оставались иллюзии, в тот день они бы отпали. Как и пришло понимание, что да-шисюн счел его достаточно обработанным, чтобы его разум стал податлив к паучьему яду… И отравил потом собой, так сладко, что Цзю и позволил. Но в конечном итоге нельзя было пожаловаться на незавидную участь. Первый ученик обошелся с ним нежно, щедро даже и оставил при себе, полагая себя самым умным, а его — самым полезным. Окружил заботой как любимца. А чего ему бояться? Цзю взаправду был особого рода ничтожным и жалким противником. Быть обделенным тонким талантом вертеть умами людей и надеяться выбиться в люди — каков же самонадеянный дурак. Еще и привязчивый. Еще и верный до смерти… Единственной козырной картой сяо Цзю, сколько он себя помнил, был его ум. А точнее навык читать по более сведущим людям, его окружающим. По работорговцам, по людям на рынке, по господам и наставникам. Они всегда знали, что происходит лучше, чем он когда-либо сможет, так что он навострился использовать их самоуверенность и гордыню. В сочетании с его дворовой выносливостью и силой это давало… жизнеспособные результаты. «Звериное чутье!» — матерился уже а-Юань на такое, на пену исходя от непонимания, как Цзю вовремя понимал, что пора драпать и кого когда верней кусать, чтобы повернуть ситуацию в свою пользу. Цзю на такое только смеялся, запрокидывая голову. Ведь Шень Юань в этом плане был самым полезным из людей, ибо понимал чуть ли не все, обладая каким-то сверхъестественным чутьем. Читать по нему, когда он был в комнате, было быстрее всего — господин никогда не умел устоять перед похвальбой. Как павлины раскрывали свои богатые пестрые хвосты, чтобы впечатлить всех, у кого есть глаза, так и да-шисюн всегда исподволь подчеркивал свои мерзкие достижения на ниве коварства. Этот лукавый изгиб губ, когда он говорил о том, «чему стал свидетелем»… Может, это было делом рук шисюна, а может, случайностью, которая удачно ложилась на его планы. Но его довольство всегда было чрезвычайно легко заметить и оттуда понять, куда и зачем гонит стадо первый ученик. С этой его гордой ухмылочкой и легким подначиванием в нужных местах. Всегда уверенный, что его подчиненные не посмеют, не додумаются разбежаться. Цзю в юности презирал это и горделиво принижал. Дурная привычка молодого господина, называл он. Ничтожество. Гордыня. Самодовольство. «Я могу этим воспользоваться, значит, возвышаюсь над тобой!» — в тайне ликовал сяо Цзю. То, что я не могу победить или повторить, — боялся озвучить бывший раб даже себе. Зверь, что охотится из засады, всегда слабее, когда дело доходит до прямой схватки. Когда дело доходит до симпатий народа. Кому окажут помощь прибежавшие на крик? Белоглазому волку, чья шкура в крови? Или бедному пастуху с окровавленным посохом? Цзю мог разве что мешать гармоничной работе мастера, как неотесанный невежа, коим всегда являлся. Выросший дикарем улицы, он не умел ни стать послушной овцой, одним из многих, ни постичь работу пастуха, несмотря на все уроки, которые давали им на Цинцзин. Отнюдь, попробовав возвыситься, сяо Цзю провалился столь феерично, что чуть не сгинул в овраге, забиваемый палками и камнями как нелюдь и чужак. Он стал даже не парией — ниже, ресурсом. Поэтому в итоге закончил верной собачонкой при господине, безрадостно понимал Шень Цинцю спустя года. Тот, кто цапнет зубами, где укажут. Клялся, что не станет из гордого хищника послушной собачонкой, а все равно ослаб и польстился теплом домашнего очага, лаской и сытной господской наградой. Но не оттого ли согласился склониться, что Шень Юань тоже стал ему напарником на подхвате и был готов вовремя протянуть руку, не задавая вопросов? Как Шень Цзю положил свою силу к чужим ногам, так и шиди отдал ему себя. Зачем-то. Шисюн не обязан был так обхаживать. Вот честно. После предательства Ци-гэ Цзю можно было взять без боя — настолько поступок брата выбил почву у него из-под ног. У них с а-Юанем была договоренность, но что она значила, когда единственный, на кого он полагался, по-настоящему предал? Он простил Ци-гэ его глупость, принял, мечтал о будущем вместе… и вот так Цинъюань поступил. Один единственный акт, и больше не осталось никаких «их» с Ци-гэ, которые мечтали стать заклинателями, стремились вознестись и стать бессмертными лордами. Остался только всеми преданный, всеми использованный и трижды изгаженный Шень Цзю, который не был хорош ни в рабстве, ни в дружбе, ни в культивации. Те несколько месяцев он пережил и исполнял обязанности лишь потому, что Шень Юань крутился рядом и напоминал о том, чего он однажды хотел — что они мастера, но корону еще надо заработать. Надо делать дела… И был до того навязчив, до того невыносим, что ему было проще дать, чем объяснить, почему он должен нахрен идти. Потому что, вот какое дело. В день, когда Юэ Цинъюань показал свое истинное лицо, его же показал Шень Юань. Правда ли у брата не было ни шанса, вытащить его раньше, Ци-гэ никогда не признает. Правда ли Шень Юань непричастен к его развращению — все шиди заверят в обратном. Шисюн убил Мо Шансэ до того, как до него добрался Цзю. Прошлое слизало следы безвозвратно, а снова полагаться на слово этих лживых уебков — даже Цзю не настолько глуп и наивен. Но именно в тот день они оба его бросили под копыта. Ци-гэ обратился карающим господином, что выпустил лошадь. Но Шень Юань был тем, кто толкнул его, а потом вытащил. И Цзю должен быть благодарен за чудесное спасение? Ха-х! К счастью, Шень Юань не ждал от него послушания. Он понимал, что делает, знал, как будет больно. Даже жалел загодя — так смешно и нелепо это казалось тогда… Так печально стало потом. В отличие от Ци-гэ шисюн никогда не врал ему. Не делал вид, что не подставит. Но согласился, что будет заботиться о его добром имени, о его благополучии и свободе. Обещал принадлежать ему и слушать… Много чего обещал и даже в то уязвимое время не изменил договору. Как бы Цзю ни презирал шисюна за содеянное, он едва ли мог его винить за аферу. Уж лучше так, чем то лживое, уволакивающее в вату увещевание, которое мягко и верно крало у него свободу и уверенность в собственных силах, и начинало поглощать заново отстроенное основание. И за то, как шисюн с ним возился, он тоже был тайно благодарен. Подлый соперник не поспешил, сломав Цзю, привязать его к себе крепче или выкинуть обратно на помойку. Не поспешил и обойти, воспользовавшись слабостью. Вместо этого Шень Юань взялся докладывать про каждый свой шаг, потому что у Шень Цзю не было сил и желания за ним следить самому. Спрашивал совета и на все требовал отмашки. Шень Юань готовил ему поесть и дарил сладкое, и гонял на миссии, где следил, чтобы Цзю не убился, изничтожая «общественно приемлемые цели». Он держал в объятиях мягкими руками, когда у Цзю не оставалось сил делать вид, что жизнь не рухнула. Называл его и шиди, и шисюном, и мастером, и будущим лордом, и уговаривал бороться с ним, словно ребенка, пока к Цзю не вернулись задор и ощущение, что мир не остановился на месте. Пока к нему не вернулась вера, что он снова может на кого-то положиться — рядом с ним кто-то все еще есть. Шисюн называл то, что делал «любовью», и правда был заботлив и внимателен, но не имело смысла гадать, сколько правды в этой терминологии. Цзю знал, что Шень Юань не нуждался в нем так же, как нуждался в нем Цзю. Но он был ценен. Шень Юань действительно умел находить и использовать таланты в людях. Вот и они с годами стали продолжением рук друг друга. Шень Цзю стерег стадо извне, чувствуя себя своим среди чудовищ в лесах, знающим каждую нычку в корнях и низину, где можно укрыться. Тамошние обитатели были его давними знакомыми, законы — поняты. А его напарник носился по поручениям внутри, беря на себя давку, мнительность и глупость травоядных. Наперегонки они бегали, чтобы решить, кто сегодня хозяин, а кто побежит на четырех лапах. И не было в том обиды. Вместе они покрывали больше, чем один Шень Юань мог бы, и уж точно больше, чем мог бы Цзю. А в конце дня оба возвращались в один дом, и пастух оставлял у двери посох, а зверь становился человеком, и вместе они ложились в одну постель. Вместе смеялись, танцуя на кухне под пластинки зачарованного циня, и целовались. Как равные. Как друзья и подельники. И не было в мире никого роднее. Потому что Шень Юань был честным и мягким. И тоже смертельно привязчивым. Иначе бы не рассказал столько своих секретов. Например, что этот дюже важный пастух без своей палки очень нежен и вполне съедобен на людоедский волчий вкус. И вообще мнительный травоядный трусишка, который иной раз до усрачки пугается блеяния особо сердитых на рожу баранов. И затоптали бы его, если бы не было при нем страшного зубастого зверя. Цзю всегда знал, что с его податливостью шиди давно должен был остаться разменной монетой, брошенный в овраге старшим товарищем. Чем козел так выше прочих овец? Все та ж ведь скотина, что в конце пойдет на ужин. Но каким-то образом именно этот рогатый закончил с короной, с партнером, с правом ограничить чжаньмен-шисюна и с уважением всей их боевой семьи. Не это ли чудо находчивости и умения сориентироваться, что возвышали господина над чернью? Шли года. Прошел их «равный размен». Шень Цзю годами наблюдал за партнером и подменял его. Потом напарник подменял его да приучал прочих его терпеть. Какая преступная доверчивость — теперь Цзю мог притвориться сносным пастухом сам и в стадо был вхож. Он выучился всему, чего ему не хватало. Монстр научился притворяться человеком. А коль приспичит, даже сумеет оправдаться и наплести с три короба. Копия, которая имеет все признаки оригинала, учил его партнер, важничая, так же хороша и ценна как оригинал. Шень Цинцю размышлял над этим с тех самых пор, как его партнер пропал, оставив вместо себя этого маленького безрогого козленка, который только и мог, что жевать ему рукава. Сяо Юань был так похож на своего коронованного предшественника во всем кроме того, что действительно важно… Зачем он им? Зачем второй Шень Цинцю? Чего на этот раз ему недостает? Шень Цинцю не знал, как ему поступить, уже давно. Смотрел на мальчика как на добычу и гадал: съесть ли? До того, как партнера не стало, Цзю несколько месяцев выл о том, как не хотел никаких партнеров в принципе. Сейчас его больно выворачивало, но то от шока и непривычки. От вины. Они с партнером были очень близки. Практически срослись до того, что знали мнение другого, даже когда второй технически отсутствовал на месте. Дайте Цзю полгода-год, и его духовное равновесие выровняется. Рабочая нагрузка станет посильной. Она уже становится посильной. Мог бы сократить время на «страдашки» вдвое и добить юнца сейчас. Просто посмотрите на него: читает книжку, которую ему выдал Цзю. Даром, что не вверх ногами. Едва ли сяо Юаню придет в голову сверить ее с товарками на предмет подлога. А ведь сколько подосланных детей, будущих шпионов, они с партнером подрезали… Но этот не помнит — значит, бояться не будет. Шень Цзю пытался вспоминать, каким был в детстве. Как бы он поступил до того, как им завладел Шень Юань и насажал своих идей ему в голову… Да злым противным волчонком он был! Бестолковкой, который понимал лишь, что гадкий человечишка тычет в него палкой да куда-то гонит, не иначе как в ловушку, — все они одинаковые, эти люди, — и зловредно бацал челюстями. Лаял, раздражая шумом. Показывал, значится, что страшный, и втайне надеялся, что его угрозы приводят врага в трепет. Ни ласки не знал, ни мозгов не имел! Мнил о себе невесть что, ничего по-настоящему не разумея! Даже в сношениях по голову заляпавшись, ничего о чувственности тел не ведал. И не разведал бы, если бы любовник не показал. Теперь Шень Цинцю становилось разве что неловко за свою ограниченность. Увы, нынешний он не хотел больше бросаться на все, что криво торчит, лишь оттого, что так поступал когда-то на свободе. Назовите это заразой, паучьим ядом, что превратил его решимость в кашу. Но Цзю хватало мозгов понять, что подрежь он сяо Юаня, и его в секте живо принимать перестанут — он докажет овцам, что хищная тварь, и в Бездну канут все поблажки, которые ему партнер выбивал. Ну оставит он сяо Юаня… Ну приспособит в работе попроще… Цзю мог найти тысячу вариантов, как «слить» шиди так, чтобы даже самые притязательные критики не возмутились. Чтобы его собственная привязчивость не прищемила. Договориться с совестью — это никогда не проблема для таких как они. Сяо Юаню, покладистому и тихому, вовсе не обязательно умирать, чтобы исчезнуть с политической арены! Он мог… немного надломиться и тихонько сойти на покой, доживать свою жизнь в миру. Он стал так хрупок после искажения, бедняжка! Однако, всего лишь представляя, как в конце дня Шень Цинцю будет возвращаться домой, а там его некому ожидать… Цзю испытывал... меланхолию. Бессмысленность бытия. К чему жить в роскоши, плести интриги и наращивать власть, если это не с кем разделить? Ну покроет он гору собой! Цзю мог выполнить долг в одиночку. Мог отстоять свою независимость от других владык и отбиться от своего любимого брата. Ему никто не был нужен, чтобы выживать! Но чтобы жить? Чтобы заплетать чужие волосы, и отвлекаться на танцы во время медитации, и ругаться на гребанную музыку, когда он пытается медитировать!.. Наверно, каким-то образом, при всей разнице в происхождении, в характере и натуре, они с Шень Юанем оказались до боли одинаковыми тварями. Стали ли ими в своих бесконечных стычках и многолетнем соседстве или по совпадению судьбы родились такими и нашли друг друга в толпе? А может, это передавалось половым путем. Но если шисюн был павлином, что раскрывает хвост и дует грудку, то Цзю очевидно оказался павой. Он был единственным, кто заметил танцы да воркования. Кто смог оценить их по-достоинству. Сколько лет они возвращались в один дом и вили одно гнездо. Поздно рассуждать о равенстве, когда оба по локоть… Но один за пастушьими одеждами — волк, который может прокормиться без чужой помощи, а другой — травоядный козленок. Баран, блять. Блеющий надоедливый прыгучий засранец, который непременно сожрет ему занавески и убьется, если за ним не следить! Цзю не признавал это малолетнее убожество как своего напарника и партнера! Не ровня они! Не ровня!!! Шень Цинцю помассировал виски и переносицу. Его снова и снова охватывала злость вперемешку с отчаянием. Какая же глупость — вспоминать их юношескую пору с чувством теплой приязни и мечтать о возвращении своего укротителя! Времена до их коронации теперь казались не безжалостной гонкой за выживание с худшим из врагов, а беззаботной порой, где все было несерьезно и даже смешно. И возились они с невыносимым шисюном в пыли песочницы, воображая, будто это ринг, с самозабвенностью детей, не знающих, как устроен настоящий мир… А теперь Шень Цинцю сидел перед своим беспамятным партнером и пытался собирать обломки их воспоминаний. Стоило ли резать пальцы? Зачем ему вообще а-Юань, если до того, как с партнером случилась беда, он только и думал о том, как ему в целом никто не нужен? Был ли он в самом деле столь жесток и бессердечен, чтобы покалечить ребенка, заплутав меж своих демонов? Размышлял про зверье, старый дурак, и кому что должно причитаться. Об ответственности и справедливости, которые теперь никто не мог ему навязать… В этом, наверно, все было. Могущество и знания тянули ему плечи. Шень Цинцю остался один и сейчас сам устанавливал правила игры. Никого не осталось, кто мог бы поймать его руку. Некому остановить. Он теперь один господин в своем доме. Его право. Его победа. И это казалось Цзю самой жестокой из всех несправедливостей. Не то животной тоской по единственной паре. Не то скукой узника, подзывающего тюремщика. Он не знал, что хуже. Где же его дурак с павлиньим хвостом? На что Шень Цзю должен смотреть, чтобы отличать дурное от доброго? С кем ему смеяться над отборными изречениями студентов и целоваться, пока сахар для танхулу не сгорит? Еще больнее становилось, когда на намек попробовать восстановить основание сяо Юань посмотрел лишь непонимающе и неловко. Да и не особо, в общем, смотрел, а скорее даже отпихивался. Плевать ему было. Не хотел он с Шень Цинцю знаться. И это, пожалуй, тоже было болезненным. Шень Цинцю втайне стыдливо поджимался и представить не мог, как Шень Юань это делал постоянно, не обращая внимания ни на его безразличие, ни на ругательства. Сколько же смелости нужно, чтобы до чужой руки дотянуться и постучаться в закрытую дверь? Да еще когда тебя матерят с той стороны. А шисюн и ломился, и требовал к себе внимания, и тянул те безобидные, беззащитные части себя на осмеяние. «Одиночество больней», — решил для себя Цзю. Поэтому все еще пытался объяснять юнцу про совершенствование, про то, чему его научил шисюн, про величие пути Цинцзин, про все сокровенные откровения о свободе, что он наскреб за свою жизнь, как к родному тянул… А тот и не замечал щедрот вообще. Все еще понять пытался, что с ним пошло не так, и пытался вытащить, так как же ему быть, чтобы сделать это гуево основание. Вспоминать или заново класть — пусть скажет четко! Боги. Цзю сжимал переносицу, будто хотел ослепнуть от вспышек под веками. Реши сам за себя хоть что-то, наивный несносный мальчишка! Шень Юань, словно обычный мирянин, продолжал верить, что стоит ему прислонить к земле жопу — и его истина всплывет из его глубин сама собой. Просто хоп — и из пешки в генерала. — Я правда понимаю, что вы имеете в виду, шисюн, — примирительно показал ладони сяо Юань, видимо, сочтя его пристальный взгляд опасно раздраженным. — Но и вы согласитесь, что куда выгоднее будет всем нам, если этот не будет упорствовать в возвращении основания, что уже его так страшно подвело. Цзю не мог насмеяться. Тот самый нонсенс, что двадцать лет ни одной осечки у шисюна не давал? Что делало травоядного рохлю одним из самых блестящих людей из поколения?! В этом было что-то от истерики. Воспоминания, с которыми Цзю возился, были ценны только ему одному. Он чувствовал, что все теряет. Теряет порядок, теряет равновесие и покой. Кровать казалась слишком большой и холодной. Он ночами не мог сомкнуть глаз. Никто не наваливался на него с тяжелыми руками, вдавливая в матрас, будто горячим прессом. Не дышал на ухо, не… Не вжимался стояком. Не целовал. Ему не с кем было играть в догонялки, хохотать и пушить свой хвост. А единственный, кто мог это понять, — не понимал зачем вообще пытаться. Пусть делает, что хочет. Цзю все равно никогда не хотел такую ответственность. Он за себя-то отвечать не может! А учеников учить и без применения техник можно. Перенапряжется и умрет от очередного искажения — пускай. Шень Цинцю встал из-за стола и вышел медитировать у озера. Лишь бы не сделать то, о чем потом пожалеет. Быть ответственным взрослым было непросто, и у Цзю было такое чувство, что спасибо он за это никогда не получит… Надо полагать, за дело.