Глава 5 Разворошенное гнездо

Иметь амнезийного Шень Юаня, который едва натягивался на планку старшего ученика шести искусств, на практике оказалось именно так ужасно, как Цзю предполагал. Нет, еще хуже. Чем дальше, тем лучше он понимал, что мальчишка в теле его любовника оказался вздорным, разбалованным наивным засранцем, который представления не имел о реальности. Безобидным и послушным, да, но лишь пока его все устраивало. Взаправду, козленок — непоседливый и опасный балагур! И то пока рога толком не отрастил, боднуть серьезно сил не хватит. Цзю отправил его проводить время с детьми, вверил хотя бы ничтожную долю ответственности и понадеялся на лучшее. Юань прежде был вполне ловок, чтобы перенаправлять внимание поросли и казаться обычным… Чтобы после уроков юнец вздумал важно ходить по пику, как хозяин, да заводить маленькие разговорчики, пугающие всех до усрачки и не несущие никакого смысла. Что еще хуже — начал спорить с Шень Цинцю по поводу его решений касательно обучения и даже попытался их за его спиной отменить. Цзю буквально не знал, что думать, когда получил донос о том, что второй лорд делает что-то без его ведома и идет поперек его приказа. Шень Юань бы никогда… Шень Цинцю бы никогда, а этот Юань не испытывал ни малейшего сожаления и смело утверждал, что наказания на их пике слишком суровы и давно должны быть серьезно урезаны. Вплоть до того, что самым серьезным должна остаться линейка по рукам. (А рассказывать Шень Цинцю об изменении политики на его половине не надо). Рога показывать вздумал, твареныш! Первый десяток минут Цзю не мог вспомнить, как говорить. Никогда в жизни не ощущал такого подавляющего желания кого-то выпороть кнутом. Своего партнера, который вздумал идти ему поперек, нарушая все, над чем они работали столь долгие годы, не меньше!!! Когда он вызвал своего бывшего шисюна в кабинет, сяо Юань явился с апломбом, будто ничего не случилось. Но от его выражения живо стал выглядеть подобающе испуганным и незамедлительно сменил манеру на услужливое лепетание, отступаясь от любых притязаний. Где же высокая мораль, которая стоила предательства? Сдулась, как проколотое жабье брюхо. Да только поздно! Цзю теперь знал его неверную двуличную натуру, которую сяо Юань таки унаследовал от его партнера и теперь вздумал направить против него. А где один раз предал, там снова не задумается — повторит. И не всегда Цзю сможет уследить, где он шляется и что делает… Шень Цинцю сжал кулаки на столе и даже не взялся за меч. Вместо этого он напомнил себе, что злится на Шень Юаня, а перед ним не совсем его партнер. Это мальчик. Тупая избалованная свинья, для которой их ученики — родные братья по статусу. И даже по возрасту. Уж точно по разуму. Паршивец своих палок целительных от наставников не получал и судит как гость, мня себя мастером! В нем нет верности Цинцзин. Нет понимания Цанцюн. И последнее, чем сяо Юань интересовался — это делами Шень Цинцю. По хорошему надо было эту суку убрать, чтобы не ходила и ему тут кобелей не смущала. Хотелось убрать радикально. Лорд Цинцзин пересел, массируя лоб, будто это могло изгнать стучащее в висках желание крови. По справедливости он должен был стать для упавшего шиди примером и, в отсутствии Учителя, наставить его сам, — как Юань стал для него другом в свое время, — пояснить и подтянуть до своего уровня. Не бить в надежде на просветление, а показать. Потому что Шень Юань действительно всю жизнь боролся за то, чтобы сначала объяснять оборзевшим баранам их ошибки и только потом переходить к наказаниям, коль слов не понимают. Потому что однажды а-Юань его пощадил и взял под крыло тоже. Потому что… Он же решил, что поступит так. А-Юань все тот же, тщетно твердил себе Цзю. Глубоко внутри его партнер остался прежним, напоминал он себе, силой унимая колочение в груди от мысли о предательстве. Просто теперь он не знает, как себя правильно вести. Не имеет опыта. Не имеет знания. Это Шень Цзю должен ему напомнить. Хочет он или не хочет, а это теперь — его партнер. Если не в постели, то в работе. Он не мог забрать у а-Юаня его половину. Но только от Цзю будет зависеть, каким партнером мальчишка ему станет. Так было бы справедливо… …Если в мире вообще была справедливость, (а ее не было). Была только жестокость, где выживали только ублюдки без капли благодарности. В таком случае Шень Цинцю отказывался прогибаться под их «несправедливый» порядок. Его партнер учил не так. И он сам отказывался быть «таким». Кто-то должен быть эксцентричным, на голову повернутым и благородным вопреки здравому смыслу в их курятнике, если Шень Юаня нет. Он не мог отобрать у Шень Юаня его половину короны. Даже если самого Шень Юаня уже не осталось… Лицо Цзю смялось в попытке удержать эмоцию. — Шисюн, — обратился к нему сяо Юань с тем же дрожащим неуверенным тоном, с которым произносили «шидзунь» провинившиеся насмерть ученики. Шень Цзю вскинул превентивно руку и сделал глубокий, очень медленно вдох… и выдох. К счастью, сяо Юань заткнулся, не испытывая более его терпения. Выждав, когда ярость уляжется, второй горный лорд спокойно отменил свои дела на два дня, чтобы они сходили по разным пикам, посмотреть, как обстоит дело с наказаниями у других. Шень Цинцю заставил мальчишку говорить с наказанными учениками, с мастерами наказаний, с учителями. Кто за что и как бывал наказан. За шкирку и лично оттаскал по всем местам, где Шень Юань мог научиться о том, какие на самом деле мягкие на Цинцзин меры, как они танцуют с чувствами благородных поэтов. Пусть с Байджан сравнит, где шиди Лю отсутствовал месяцами, а потом избивал всех в мясо просто потому, что вернулся с миссии и приспичило «преподать урок». Выстоял — считай, урок получил. Считай, больше не виновен. Что, несправедливо? Байджан так не считают. Кто победил, тот прав. Шень Цзю и в город не поленился их спустить, чтобы щенок на преступников у столбов посмотрел, которым палки считают. На рабов на рынке. На бродяжек, побиваемых за то, что есть хотят. В ивовый дом отвел, чтобы сестра объяснила, как хозяйка вычитает долги, увеличивая работницам сроки. (Будто Шень Цинцю больше делать нечего, кроме как подтирать лужи и втолковывать мальчишке здравый смысл!) Шень Юань сначала искренне в дискуссиях участвовал, но не нашел ни понимания, ни подтверждения, что его милосердие кому-то всралось, а после городских рынков и вовсе остался зеленым и тихим. На пути в бордель верещал, лапами упирался, чуть не плакал. Получив новомодное: «Я понятен?!», затих и больше не заговаривал. По возвращении в секту предпочел абстрагироваться от Цзю полностью и окончательно — покладисто занялся своими уроками на пару с Ло Бинхэ… К делам школы еще более непричастный, чем прежде. Шень Цинцю сжимал кулаки. Он хотел, чтобы Шень Юань снова стал ему равным. Требовал, чтобы стал достойным так или иначе! Но как научить травоядное есть мясо, не знал. Было ли вообще возможно сделать из яблони персик? У Учителя каким-то образом получилось, а Шень Цзю чувствовал, что своими потугами обучить сяо Юаня правде жизни рисует тигра, но получает в лучшем случае собаку. Малец сбегал и предпочитал проводить время со своим самопальным помощником. Угх. Цзю начинал ненавидеть Ло Бинхэ взаправду. Хитрой шкурке не потребовалось много времени, чтобы выудить из Учителя всю подноготную о его положении, а потом еще ушко для жалоб подставить. Разве не для того нужен этот скромный ассистент Учителю? А Юань и нарадоваться не мог на нового любимца, который о столь любезен со «старым больным учителем». «Старый учитель», мать его. Под рукой Цзю трещал веер, когда очевидный мальчишка пытался прикинуться ему равным мастером и просто осознать не мог, что ощущение возраста приходит у бессмертных с опытом… Коего у сяо Юаня на пиалу и три наперстка не наберется. Все они, красивые и коронованные, были олененку на одно лицо… на которое он охотно и бесстыдно пускал слюни. Ему разве что навязанная обязанность сохранять почтенный вид мешала. (Даже не обещание а-Юаня). Впрочем, на что Цзю надеялся? Их беда была более чем очевидна всем, у кого были глаза. А у кого не было, тем донесли словоохотливые кумушки, секрета в относительной беспомощности обоих Шень Цинцю не было. Разве что учеников в известность не ставили. Цзю знал, что мелкие паразиты воспользуются случаем и выклянчат какие-то послабления у размякшего учителя. Да вы глядите! Шень Юань и так умудрился пойти у них на поводу и зашел так далеко, что попытался поправить устав всего Цинцзин! ОН ДАЖЕ СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ МАНУАЛ НЕ ДО КОНЦА ПОНИМАЛ!!! Но Ло Бинхэ оставался отдельным видом кровососущей пиявки. Сначала молодой мужчина заявлялся к ним в дом с едой, отлынивая от дел, потом Юань вышел учить, и его любимый ученичок тотчас же переобулся из отсутствующего прогульщика в первого помощника у наставника. Аж девок своих забросил! Цзю крючило от того, как истово Ло Бинхэ умудрялся твердить, что его возмущающиеся пассии — склочные лгуньи и завистницы. Сяо Юань даже упомянул это за их совместным ужином. (Стряпня Ло Бинхэ, конечно же как и все их приемы пищи последнее время, при том, что Шень Цинцю настрого запретил ему тратить время). Это стало их с Юанем единственным сколько-нибудь личным разговором той недели. Чем дальше, тем ясней становилось, что Шень Юань не проникнется ни теплом, ни желанием узнать Шень Цинцю получше. Большеглазый мальчишка поначалу вежливо его игнорировал и избегал, точно волка в комнате, потом притерпелся и стал вежлив да послушен. Да и выбора у него не было. Цзю на нем срывался и был требователен… Шень Цинцю не гордился своей потерей самообладания и позже попытался исправить ситуацию, стал мягче. Но даже ослабление требований уже не дало результатов. Поздно — сяо Юань прекратил идти на контакт и изменение среды так же чутко, как его предшественник, уже не считывал. Было ли то следствием нападок Шень Цзю или маленькая чернявая змея подшептала на ушко? Хотя к чему грешить на кого-то, когда сяо Юань сам по себе тот еще бодливый баранчик? Итог-то один. С появлением обязанностей и помятуя о долге докладываться «старшему Шень Цинцю», новый Шень Юань полностью перевел их беседы в рабочее русло. Нельзя оскорбить работодателя, выполняя свою работу по мере сил, верно? Вот и обсуждение учеников стало для юнца отдушиной, где они не должны были обсуждать неудобные вопросы, висевшие между ними. И ни шагу дальше. Шень Цзю не хотел признавать, но был даже благодарен за отчуждение и не пытался больше навязываться сам. Не желал лезть к сяо Юаню. Не желал, чтобы лез тот. Его также малодушно устраивала легкость их общения, отсутствие сложности и общей истории. Они будто были незнакомы, и Цзю мог иногда сделать вид, что всегда был свободен. Всегда независим и одинок. Тоска и вина за потерю партнера грозили — снедали — ночами! Но днем, за повседневными задачами и сяо Юанем, обитающем по соседству, все казалось даже хорошо. Легко. Шиди стал мил и безобиден, Цзю взял под контроль свою подавляющую долю работы… Иногда, заходя домой и слыша, как сяо Юань валяется в гостиной и ворчит над книжками, хотелось пройти к нему, дернуть знакомого любовника за руку и впиться губами, напомнить о том, чей он, но все легко проходило, стоило зайти в комнату и немедленно наткнуться на олений испуганный взгляд, как на копье в брюшину. Это был не его шиди. Шень Юань же, вопреки обыкновению, не смел причитать о «мой дом, делаю что хочу» на всякий косой взгляд. Наоборот, с испугом вспоминал о приличиях и фиксировал прямую спину, чтобы между лопаток не прилетело. И смотрел выжидательно, ожидая, что и за это прилетит. А потом и вовсе скоренько подбирал вещи и исчезал в малой своей комнате. (За это было даже стыдно). Неудобное чувство, которое Цзю предпочитал трусливо избегать. Шень Юань был абсурдным неженкой, который от обычных поправок раздувал чудовищное насилие над личностью. Как и все эти мелкие забалованные засранцы. Впрочем, начиная сходить с ума от бессонницы, Шень Цинцю не постеснялся сделать это проблемой виновника: их рутина разбавилась визитами в бордель к сестрам. Сяо Юань сначала попытался воспротивиться — храбро топнуть ножкой. Ивовый дом произвел на него тогда неизгладимое впечатление с владелицей и ее должницами. Но там была Лу-цзе, и он легко смирился с необходимостью посещать столь недостойное заведение, если это значило водить знакомство без обязательств с тамошними леди. Они тихо арендовывали комнату и ни в чем себе не отказывали. Цзю тихо гордился тем, что шиди ни разу не сделал неприличного жеста в сторону девушек там. Все так же обходителен, как и в первый раз. Как и всегда. Инь-эр тоже была рада спускаться к матушке с ними, когда появлялась между миссиями. Каждый раз она забывалась и начинала вслух мечтать о том, как станет знаменитой заклинательницей и накопит на дом для нее. Увы. Хоть племянница и выросла проницательным мастером стратегии, наставницей в залах, помогающей лорду Цинцзин с организацией задач на пике, Нин Иньин все еще не скоро можно будет доверить реальное планирование. Ее слепота, образованная добротой и наивностью, могла стать губительна для секты. Однако, уже сейчас она старательно копила деньги и усердно старалась, почтительная дочь и ученица. Сестра же каждый раз повторяла с болезненным выражением дочери, как ждет с нетерпением, но не стоит так стараться ради нее. Она оставалась смертной, чей срок выходил, могла уповать лишь на милость дочери и возвысившегося брата… Лу-эр всегда была такой. Стойкой и тихой. Никогда не просила ничего. Цзю, глядя на ее меняющуюся с возрастом фигуру и неизменное присутствие в зеленом доме, всегда вспоминал, что только благодаря партнеру, его беспорядочному неравнодушию, та оставалась с ними сегодня. Пока он думал о Ци-гэ и их гонке за власть, а-Юань нашел время для визитов в Павильон. Интриговал лицемерно, конечно, чтобы было о чем им говорить, но не побрезговал дать знания палому листу, не поскупился протянуть лишнюю монету. Лишь из-за этих подачек, когда срок цзецзе как женщины начал подходить к концу, ее не продали на органы демоническим заклинателям, как могли бы. Мадам предпочла отдать другую, а его сестру оставила при заведении счетоводом, управляющей и себе помощницей. «Пусть уже не красива, но умела и умна», — решила она. Всего лишь грамота и счет. Такая мелочь — а стоила жизни. А ведь Цзю знал Лу-цзе дольше и даже не задумался научить сестру тому, чему учился на Цинцзин. Она всегда казалось такой… сильной и цельной. Разве могла она нуждаться в чем-то от младшего? «Не надо, дурачок, сбереги для себя, потом съешь», — говорила она в рабской их клетке. И потом отказывалась от лишних монет. Все их встречи были наполнены разговорами о повседневных ничтожных делах, о сентиментальных моментах и редко когда о полезном. И никогда о чем-то, что ей нужней. Вроде и первый ученик Цинцзин был, а сущий дурак, что слепо верит образам и не видит дальше своего носа! Сначала годами верно обхаживал увядающий лист, а потом проредил и совсем прекратил визиты. Не желал расстраивать Ци-гэ и «провоцировать» Шень Юаня, который всегда был мастак и там мясо подъесть, и там рыбку скрасть. «Он немедленно меня обвинит в твоем развращении и будет прав, сяо Цзю», — заверял брат правдиво. Они оба знали, что Шень Юань именно так и поступит, если выдастся шанс. Себя оправдает, а противникам не спустит. А держательница ивовых беседок что должна была подумать? Что он потерял интерес к перепелке — что и без того пожившая девица потеряла очередного клиента? Их и так у рожавшей цзецзе было немного. Затем и Шень Юань оборвал визиты, ведь все наладилось, они остались вместе… А Цзю наивно решил подкопить деньги, не транжиря ни медяшки на лишний визит, хотел сюрприз сделать… Если бы не те дурацкие уроки математики, о которых шисюн и не подумал дважды, он, идиот коронованный, спустился бы однажды с деньгами на выкуп, а нашел бы только малолетнюю Инь-эр, которую собирались растить на смену матери! Теперь они были мудрей. Теперь сестра, живая и настоящая, выкупленная, сидела с ними и шутила, что работа в Павильоне — единственное, что доступно такой как она, и не так плоха, как может казаться. Кто ж ее обидит, с покровительством-то нефритов Цинцзин и ее юной защитницы? Да и что ей в доме одной делать? Пусть лучше будет тут при деле. Но Цзю еще помнил, как близко они оказались к черте и сами того не заметили. Сяо Юань пылко обещал о ней и дальше заботиться, пока их ученица в отъезде… Во время этих встреч Шень Цинцю иногда казалось, будто его партнер все еще с ними. Едва освоившись в неприличном заведении, шиди стал обыкновенным очаровательным собой: смеялся, избегая угрем серьезных вопросов о работе, и норовил купить-принести всякие полезные мелочи… Может, не так точно угадывал с подарками, но… Некоторые молодые господа мечтали взять силой родных мэймэй, а этот норовил оставить все сбережения едва знакомой проститутке. Почтителен даже был как со старшей. Лишь оттого, что Цзю звал ее родней? Впрочем и просто потому, что Нин Лу была для него живым человеком. В такие вечера а-Юань становился до боли похож на себя прежнего. И даже на дремлющего Шень Цинцю смотрел, не как на змею. А иногда и вовсе накрывал одеялом и позволял дремать рядом… В такие вечера Шень Цзю тоже вспоминал о том, что больше всего иного ценил в партнере именно вот эту непринужденную доброту, и в сяо Юане она осталась. Только она и осталась. Отчего он смотрел и думал, что, может быть, стоит взяться за ум с мальчишкой… Увы, потом они возвращались домой, отводили ученицу Нин в общежития, и сяо Юаня неизменно прокарауливал его любимейший ученик, желающий удостовериться, что визит прошел «хорошо». Что Шень Цинцю не удавил потерявшего память партнера, не продал никуда, не обидел. Шень Цзю даже думал, подчас, замечая облегчение на лице сяо Юаня, что это козленок его сам просил. Все это враз напоминало о их новой действительности, в которой они жили — где у него вместо партнера был просто испуганный мнительный ребенок. Ровесник их учеников. Обиднее всего было, что Ло Бинхэ не был совсем уж идиотом. Даже наоборот, плаксивый дуралей вырос с зверя умного, хитрого и осторожного. И даже дальновидного, если желание было. В Учителя пошел только так. А потому повода придраться к себе не давал. За сяо Юанем приглядывал, а близко не лез — махал из окон мужских общежитий или мимо по официальным делам бежал. Он прекрасно знал, что стоит сунуться, как Шень Цзю обязательно уточнит, с каких пор дела Учителя считаются делом, подотчетным ученику. Пусть старшему, но даже не первому. Нин Иньин — их первая, хотя преемницей никто бы ее не назвал. Опять же, каков же бесполезный дурак! Цзю на горькую пену исходил всякий раз, когда об этом думал! Инь-эр из всех старших учеников была самая послушная, умная и организованная, но безнадежно далекая от необходимого. Не было у них ученика талантливее и уместнее на роль да-шисюна, чем Ло Бинхэ — во всем тот хорош. Если уж трезво судить. А даже а-Юань от его кандидатуры отказывался, как от угля. Не готов, не уместен, не предлагай даже. Уж сколько Цзю ученичка не любил, а не понимал такого отказа. Ло Бинхэ нравом не вышел, да, темная лошадка, себе на уме. Ну так на то дисциплина и нужна. Все задатки-то есть! На место жеребчика поставь, за уздцы придержи, и встанет в плуг как влитой! Юношеская дурость на то и юношеская, что проходит бесследно. Но партнер считал иначе. Ну и пускай. Может, он знал что-то о любимом ученике, чего Цзю не знал. Но а кто еще из их учеников мог бы стать им преемником? Все ученики а-Юаня были обыкновенными среднячками, которым с неба не посветит. У Цзю учениц и того меньше — раз-два да обчелся. Какая жалость, что ученица Лу, которая выросла блестящим мастером множества духовных техник, а пожелала покинуть временно школу. Она нужной твердостью огранки обладала. Но последние десять месяцев решила пропасть за изучением мерцающих скрытых царств. Ее талант к незаметности был исключительно полезен для наблюдения за животными в самых отдаленных регионах мира. Цзю было жаль ее от себя отпускать, но он не видел смысла держать воспитанницу при себе, когда ее таланты нуждались в пространстве, чтобы расцвести. Его девочка выросла в умелую заклинательницу в отличие от некоторых недальновидных прилипал. Ей было лучше где-то там… И позиция эта лишь усугублялась тем фактом, что некий шиди мелко пакостил ей всякий раз, когда она оставалась на пике. Нет бы учиться, а шкодник липнет к шицзе и досаждает своей лоснистой рожей. Если бы Цзю не знал достоверно, что звереныш не промышляет мужским насилием, он бы его точно вздернул. А так — просто надоедливый лентяй, вот и бесится. Но как же бесило, что именно ученице Лу захотелось покинуть Цинцзин, а этого недоумка Шень Юань настаивал держать при себе! Как же боги несправедливы! И сам ни ам, и другим не дам! Цзю все понимал, но это не значило, что любил. Так же, как не любил, но понимал, как в сложившейся ситуации опасения Ло Бинхэ более чем адекватны. Они с а-Юанем накануне инцидента ссорились несколько месяцев. Двадцать лет неразлучны как отражения зеркала, а вдруг трещина. Разумеется, это почувствовали. Разумеется, слова Цзю, брошенные в запале, поняли превратно. Разве возможно быть партнером двадцать лет и не знать, на чем стоит партнер? Какая подозрительная случайность сказать именно то, что оставит трещину через все основание партнера? Кто в здравом уме и твердой памяти поверил бы, что Шень Цинцю — тот самый, который ведет политику первой секты, — способен на подобную глупость ненарочно? Даже Цзю иной раз в себе сомневался. Что уж говорить про наивного сяо Юаня, про их шидимэй и Юэ Цинъюаня, который счастливо ухватился за свой шанс внести смуту… То, что к этой когорте присоединился Ло Бинхэ, было нисколько не удивительно. Он всегда, с самого первого дня был к Цзю разве что не враждебен, а к а-Юаню чутко лип, несмотря на то, что тот предпочитал с липучкой отыгрывать сценарий, когда его учительское расположение следует зарабатывать и выгрызать. Из всех людей Шень Юаня полез защищать от него вот этот звереныш, чья успеваемость и посещаемость всегда желали лучшего, а нынче и подавно держались исключительно на попустительстве сяо Юаня, который завышал ему оценки или вообще прощал несделанную работу. Ведь «мальчик» трудился и пек ему какую-то дребедень, о которой никто его не просил. Или хлопотал по поручениям, которые ему никто не давал. Или у него были «дела поважнее». Например какие?! Иногда Шень Цзю просто не понимал, каким образом этот шкуреныш — их лучший ученик, когда дело заходило до печатей и барьеров — не мог увидеть истину. Разве Шень Юань не успел передать почти все, что знал сам, этому паразиту? Нет, Цзю отказывался признавать и сяо Юаня, и его шкурного помощника. Ему милей была Инь-эр с ее средними навыками в заклинательстве, но дружелюбной манерой и позитивным взглядом на мир. Да даже оставшаяся диковатой Лу Сяо, которая предпочитала свои изыскания у забытых руин древних и надеялась найти нечто этакое и снискать славу, была лучше, чем вот этот вот!!! От безысходности Цзю иногда даже начинал скучать по ученику Мин, который всегда брал на себя назойливое внимание шиди, когда еще был с ними. Какая же жалость, что их юный лизоблюд всегда грезил о возможности вытирать сопли царственным спиногрызам, и как только выдался шанс, ускакал во дворец, потрясая таблицами экзаменов и громким именем первого выпускника Цинцзин нового поколения. Променял своего лю-би-мо-го ши-ди на сыновей императора!.. Нет, слепошарый звереныш был однозначно самым невыносимым элементом их новой рутины, с которым Шень Цинцю не мог смириться. Со всем сумел: и медитации утром, где сяо Юань усердно сопел да похрапывал, и самовольность партнера, и бесполезность в делах, и отсутствие второй пары рук, и косые взгляды на собраниях лордов, куда он ходил один, и отсутствие капризов у любовника… Но настойчивость ученика и его вездесущие попытки заполучить все внимание Учителя были невыносимы. Потому что Шень Юань теперь хлопотал вокруг Ло Бинхэ: щебетал, какой тот добрый-красивый-умный-умелый вырос, норовил поправить ему волосы, воротнички и рукава. Просто рук не оторвать! Скрывался за веером, но смотрел неприлично и призывно. А подлец, вымахавший в плечах шире «почтенного наставника» и ростом такого же, явственно тянулся к нему магнитом и рделся, как девица, в ответ. Звереныш и без того был слабый на передок! Ло Бинхэ так старательно изображал помощника, что у него из куч взятых на проверку эссе постоянно падали бумажки, чтобы Учитель(!) для него наклонился и поднял. А уж как он сам падал в объятия, показывая маневры на месте повергаемого… Шень Цинцю ничего с этим не делал, лишь наблюдал, как сяо Юань все меньше времени проводит с ним и все крепче ведется на очарование собственного подопечного. Худшее в худшем же было в том, что сяо Юань любил образ, который был по большей части правдой. Разве что немного прикрашен залихватскими россказнями. А Ло Бинхэ любил иллюзию, будто сяо Юань — это не Учитель, а ровесник, на него болезненно похожий. Иллюзия, повторял Цзю, но видел, как это может стать правдой. Особенно если принимать во внимание, как его шиди отказывался восстанавливать свое прошлое Я в пользу бог знает чего, над чем он медитировал из рук вон плохо. Один единственный срыв — один единственный удар в спину а-Юань ему не простил… Оно и верно. Цзю знал, что должен делать, чтобы это исправить… Но они были такими разными теперь. Шень Цинцю откровенно не представлял, почему Шень Юань выбрал его в первый раз, за какие качества, и не знал, как обратить его внимание на себя снова. Не знал, хотел ли. Не был уверен, что способен, если честно. Дело было не в самооценке. Шень Цзю не испытывал недостатка в неприличных предложениях никогда. Он был красив, ценен как мастер и высоко сидел. Предложений сосвататься у него было хоть отбавляй! Однако, имело ли это смысл для сяо Юаня? Они были слишком разными. Что состоявшийся заклинатель и лорд мог предложить большеглазому мальчишке? Упреки? Разочарование? Им даже поговорить теперь было не о чем. С Цзю не интересно, с ним не забавно, он не готовит особенные вкусности только ради него… Просто ведет обе половины школы, обеспечивая мальчишке безбедную и безопасную жизнь, учит совершенствованию и уму разуму, откладывая сон и собственный отдых на полку. Небеса и Учитель, сколько раз он хотел встряхнуть мальчишку, чтобы тот не спал на медитациях и занимался укреплением основания нормально. Он внезапно умереть хочет на руках ученичка, пытаясь сотворить какую-либо рутинную технику перед классом?! Цзю такими темпами умрет от кровяного давления! (Как же хорошо, что у них дома был огромный запас успокоительного чая, не надо было говорить с тем невыносимым типом, что их целителем зовется). Плевать было, как на него за распитие литрами смотрел сяо Юань, вероятно, связывая отсутствие придирок с потреблением алхимических добавок. Ну, чем бы Учитель не травился, лишь бы на учеников не бросался, как говорили еще во времена учебы Шень Цзю. Собственно, это ведь оно. Он — наставник. В лучшем случае. А то и просто начальник да неприятный сожитель, который ругает за посуду и храп. Цзю… скучал по своему партнеру. Давайте признаем. Он болезненно тосковал, выплакивая ночи в подушку, потому что не знал, что делать и как понравиться новому Шень Юаню, который его всеми правдами и неправдами избегал. Мальчишка верил, что занял чужое место. Верил, что от и до противен. А Шень Цинцю чувствовал себя последним дерьмом за то, что не ценил того, что имел, и продолжал сомневаться, а так ли нужен ему этот щенок. Шень Юань больше не был опасным, знающим, как устроен мир, взрослым заклинателем — и растерял ценность. Цзю на стену загоняла эта мысль, но это правда. Нынешний Шень Юань не мог быть полезным ему партнером. «Люди — не бадьи с водой», — пытался повторять он. Но все, что он видел, это лужу. Желтую. Которая отобрала у него партнера, заняла их домашний кабинет своей койкой и творила какую-то дребедень на его горе. Вонючий душок чувствовался везде, куда бы Цзю ни пошел. Что бы ни делал. Стоило ли в самом деле удивляться, когда у их порогов зачастил глава их секты, незабвенный его брат? За годы они с Шень Цинцю выстроили цивилизованную атмосферу для сосуществования, видимость почти дружбы. Насквозь фальшивую близость — чужеродный отголосок того, что было когда-то. Юэ Цинъюань прекратил надеяться на то, что у него есть или будет когда-нибудь шанс вернуть симпатии Цзю, и удовлетворился статусом главы школы и брата по секте. Они стали даже неплохими товарищами. Все знали, чего бы Цинъюань хотел, но все также знали, что ничего он не получит после того, что сотворил в тот день — публично, чтобы весь мир увидел. И Шень Юань позаботился, чтобы мир запомнил… Но второй Шень Цинцю отсутствовал, а настроение на собраниях стало тяжелым от ожидания подлости, напоминая Цзю о времени, когда собратья смотрели на него с осуждением. А Юэ Цинъюань, как ни сопротивляйся, был ему дружен и обладал очень располагающей, вкрадчивой повадкой. Сунь ему ноготок — оттяпает локоть. Ему разлад и смута были только на руку: имея иные заботы, у всех немного вылетало из головы, что это же он, тот самый. Жаньмен-шисюн был вежлив и проявлял подобающее здравомыслие. К счастью, без обострений в столь темный час, с облегчением верили все, и даже Цзю желал обмануться (и не мог). — Шиди Цзю, я не мог не заметить твое подавленное настроение на собрании, — заговорил жаньмен-шисюн, выторговав приглашение и заранее прикрываясь очередным сувенирчиком. Пригласил Шень Юаня присоединиться. Надо ведь первому лорду озаботиться и своим пострадавшим шиди. Цзю бросил на названого брата косой взгляд. Он не видел фальши в беспокойстве брата, а оттого не мог доверять ничему, что тот делал. Кровопиющую ласку подле сяо Юаня он еще стерпеть мог, ибо Ло Бинхэ дурного не желал, а этот лис давно на его партнера облизывался. Как ни прикрывал Юэ Цинъюань свой интерес праздным любопытством, они оба понимали подоплеку его махинаций. Шень Цинцю сжал челюсти. Одарили его боги родственничком, ничего не скажешь. Сколько он объяснял, какие только слова не использовал, а безумие застило глаза Юэ Ци до слепоты. Брат соглашался с виной и насильничать больше не лез, и был способен даже искренне, к месту позаботиться. В хорошие дни он даже сожалел, что так вышло. Признавал, как неизлечимо упрям. Но нет-нет, а иногда выдавал в обострении недуга, что нисколько не верит, будто их разлука и отсутствие высокой любви — это воля Шень Цзю. Кто и что угодно у него виноваты приходились. А-Юань чаще всего. О, как же Ци-гэ его ненавидел — сунь руку, откусит горло. Сяо Юань же, пойманный на тихом побеге из дома, принял вид лесного зверя, замеченного людьми, но, конечно же, остался, падкий нынче на праздное любопытство и авторитеты. А чем там не интересоваться? На собрания злой узурпатор Шень Цинцю его разок попробовал пригласить, но ничего путного не добился, только Цинцзин лишний раз опозорил ребенком в короне. А потому больше сяо Юаня на Цюндин не пускал. А от главы секты и вовсе отгонял почти палкой, требуя, чтобы он не приближался к нему на полет стрелы. Хотя когда им доводилось пересечься с главой, Юэ Цинъюань казался всего лишь приятным безобидным собеседником… дипломатичным таким. И всякий раз при встрече расспрашивал сяо Юаня о делах с искренним беспокойством да интересовался настроением, когда у Цзю не было сил спросить самому. Что ни визит, то добротный подарок… который Цзю не стеснялся уничтожить, если съестное или зачарованное. Вот и сейчас сяо Юань пострелял глазами между взрослыми заклинателями, измеряя, насколько Шень Цзю обозлится, да предложил разделить чай в гостиной к умеренной радости жаньмен-шисюна. Не то радушный хозяин, не то почтительный ученик. Нет бы призвать своего надежного прислужника, который вот сейчас был бы кровь из носу уместен! Шень Цинцю уже примерно представлял, как пройдет его середина дня. Юэ Цинъюань, получив свою пиалу, принялся за обыкновенные вежливые расспросы. Цзю сцепил зубы и принялся цедить свой чай, готовый в любой момент вышвырнуть брата за порог, если тот вздумает перейти грань дозволенного. Но главе Цюндин не приходилось стараться. Ответы Шень Юаня неизбежно звучали как у ученика, которого спросил шибо. Исполнительный малый, который подменял учителя в уроках, пока тот пропал в затворе без срока. Он стеснялся, неловко отчитываясь. Да, и хозяйство учеников и школы ему теперь тоже уже поручают, разве не здорово? Такая важная работа. Каждым вопросом Юэ Цинъюань направлял беседу так, чтобы отсутствие чувств к Шень Цинцю и неопытность в делах стали особенно заметны. Особенно вопросами про мальчика, которого он так часто упоминает. Неужто понравился кто-то? Особенно про дела Шень Цинцю, которые были где-то там, с сяо Юанем параллельны… Юэ Цинъюань шутил, что скоро на ученические миссии лорд его одного отпустит, и Юань смеялся с ним, не зная, что шутят над ним. Цзю через час не выдержал: даже без памяти это был его напарник, которого Цинъюань унижал, пока тот был беспомощен себя защитить! — Чего ты добиваешься, высмеивая моего партнера в столь бесстыдной и жестокой манере, Юэ Цинъюань? Что меня это очарует? Если желаешь что-то сказать, говори прямо. Его брат подобрался и виновато отвел взгляд, а потом уверенно нашел глаза Цзю: — Твой партнер не пустил бы меня на порог, Цинцю-шиди, и мы оба это знаем. «Это тебя некому защитить», — не указал он разве что пальцем. В дырку пролез да повертел нахально, оставляя Цзю с ощущением того самого омерзения, которое однажды брат после себя оставил, попользовав и бросив умирать. Временно, конечно, только отошел подставить человека, который реально хотел его спасти, а так конечно… И до того сделалось горько и тонко, что на глазах вскипели слезы, а в горле образовался ком, который не сразу удалось проглотить. Шень Цинцю поднялся из-за стола и указал на дверь: — Пошел прочь, чжаньмен-шисюн, и не смей больше появляться. Даже если Шень Юаня больше нет и никогда не будет, я не собираюсь принимать твои авансы. Я больше не попадусь в те же сети. Ведь очевидно ты никогда не научишься. Никогда не изменишься. Думаешь не вижу, что ты делаешь на собраниях и тут? Ты отвратителен! А будешь настаивать, я вспомню о том, что твое неизлечимое безумие имеет свойство обостряться, и это на моем столе осталась печать, что одобряет твои действия. И сяо Юань не станет тебе более удобным пособником. Если ты лелеешь иллюзию, что во мне осталась нежность к нашей юности и это я придерживал его руку, то ты тешишься надеждой попусту! Только а-Юань удерживал меня от расправы, и никак иначе! Юэ Цинъюань вздрогнул, будто от удара, от обиды дрогнул, будто имел какое-то право так чувствовать. Шень Цзю сжал кулаки, сдерживая клокочущую дрожь во всем теле. Всех в свое время шокировало, что Шень Юань не стал накладывать вето на действия чжаньмен-шисюна, даже когда они ему не нравились. Когда они никому не нравились. Все ожидали, что он первым затрет неудобные действия главы как следствие безумия. Что теперь он тут будет править за спиной идеальной куклы… Всех это более чем устраивало, честно говоря. Так завещал шибо. «Он все еще наш глава, — возразил Шень Цинцю без всякого колебания под их недовольным и испуганным натиском. — Нам может не нравиться то, что он делает. Мы можем быть не согласны. Но это его действия как главы, а не ошибки безумца. И я не могу позволить подменять одно другим. Мне дозволено лишь останавливать его безумие. Ошибки же Цинъюаня принадлежат ему и нам. Нам нести это бремя с ним». Он всегда боролся с тем, чтобы в их поколении не случилось разлома. Ни с Шень Цзю, ни с Юэ Цинъюанем… Чтобы теперь, стоило Шень Цинцю проявить слабость, этот человек не вернул любезность, а воспользовался случаем. Чтобы теперь, когда остальные смотрели на Шень Цзю с надуманной опаской, подзуживать их подозрения. Про опасность Цинъюаня могли знать, но это не спасало от того, как смертелен и незаметен его медленный яд. Иногда Цзю просто не узнавал своего брата. Не мог смириться, чем тот стал. Они стали. И ненавидел, насколько а-Юань был наивен. Всегда так наивен. Получив отпор, Юэ Цинъюань с поклонами и приятными улыбками, откланялся и покинул их дом, оставляя их с сяо Юанем вдвоем с ощущением, что Шень Цинцю взъелся на пустом месте. Грязное чувство, что захаживал падальщик, выискивая поживу. И еще придет. И еще. Пока у Шень Цинцю не закончатся силы огрызаться. — Типичный… дипломат, — ограничился Цзю при ребенке и принялся сердито собирать тарелки. Он зря напомнил про печать. Теперь жаньмен-шисюн станет в своих закулисных играх еще аккуратнее. Выдохнул и успокоил себя, что знает об опасности и сможет подумать на опережение. Как ни противно было считать собственного шисюна врагом. Лучше так, чем как а-Юань верить, что он сумеет исправиться. Больше никаких шансов. — У тебя есть вопросы, сяо Юань, я вижу. Спрашивай. Тот несколько оробел и подтянулся, будто шкодник. — Юэ Цинъюань безумен? Он прошептал это, как нечто тайное и очень зловещее. Цзю невесело рассмеялся: — Официально и неизлечимо. С ранней нашей юности он стал одержим мной. Преследовал, пытался запереть, взял силой, чуть не загубил мою культивацию, лишь бы оставить при себе младшим партнером, — Цзю замялся, не зная, стоит ли пояснять неприглядные действия брата фактически подростку, но сяо Юань понял и так и потемнел лицом. Не совсем уж он был разума лишен. Шень Цинцю отвернулся, до сих пор испытывая стыд и слабость за тот эпизод — за свою доверчивую глупость. За последний этот эпизод. (За то, что мнил себя достойным воплощать обе стороны Цинцзин, но и близко не дотягивал до мастерства Шень Юаня в отделении эмоций от долга и безжалостности, когда необходимо). — Он желал стать мне единственным спасителем и не сумел справиться с тем, что подвел меня, — тихо пояснил он, глядя на утопленные кружки и тарелки в тазу в раковине, в эту минуту напоминавшие ему о том, что они все похоронили, под водяной гладью. (Они ошиблись). — С тех пор много воды утекло. Он научился ограничиваться поставленными рамками, но до сих пор носит подарки и сует нос в мои дела, едва появляется возможность протиснуть нос под запертую дверь. Сеет раздор, пытаясь меня отделить и оставить без помощи. И я как дурак позволяю ему… Мой партнер был куда лучше в том, чтобы огораживать меня от его нежеланных симпатий. «Но его тут нет», — не сказал Цзю и позволил себе приспустить строгое лицо. Позволил горечи подняться по горлу. А-Юань немедленно стал выглядеть неудобно, будто видел чужую слабость, которая ему не принадлежала. Хотя лишь ему она могла принадлежать. — Я не ограничиваю тебя, потому что ты мне мешаешь, сяо Юань, и учу не потому что жесток, — озвучил Шень Цинцю важное. — А потому что мир вокруг нас опасен и жесток, а за дружелюбными улыбками подчас скрываются только опасность и просчет. И мы не можем позволить им отрывать от нас куски. — Я… я знаю, — согласно опустил голову его бывший любовник. «Знаешь?» — наклонил голову Цзю. А знаешь ли, как опасен был Шень Юань? Как хорошо он мог защищать и себя, и партнера, и весь пик с его детьми… «Тебе до него далеко, сяо шиди», — отвел глаза Цзю в приступе больной меланхолии. Одинокая пава на гнезде с яйцами. Думал, будет волком, распоряжающимся отарой в отсутствии пастуха, а оно вон как обернулось… На сяо Юаня напало внезапное желание задержаться, поэтому они еще немного обсудили главу секты и их коллег. Цзю подозревал, что козленок снова выдумает что-то предвзятое, поэтому старался звучать не категорично, будто наговаривает, но не имел особенно положительного мнения ни о ком из их собратьев, даже если бы постарался. Лучше не соврет и охает с примерами, чем бестолковка поверит в опасную блажь. Хотя мог бы повторить то, что делал шисюн годами перед ним, и даже знал, как закрутить для сяо Юаня красивую историю о трагичной их с братом любви и благородном единстве боевых братьев, но не считал нужным лгать партнеру. Лорды Цанцюн были едины разве что в том, чтобы вечно искать виноватых и презирать неугодных. А трагедия их поколения заключалась в том, как каждый из них — незаурядная личность — обращался обыкновенным бараном, стоило им сбиться в группу свыше трех особей. И Юэ Цинъюань — их самый рогатый король, за которым они готовы слепо идти, игнорируя запах крови. Без партнера, который играючи брал на себя негатив коллектива и вил из недовольства толп удобные ему истории, этот Шень Цинцю остался весьма беспомощен и излишне прям.