Глава 8 Оставляя следы

Сяо Юань был неопытен. Шень Цинцю в принципе никогда не понимал состоявшихся мужчин, которые охотились за молодыми и делали из временного недостатка особый фетиш. «В чем соль?» — как любил выражаться Шень Юань. Такой любовник не способен быть доверенным помощником, думал он с небрежностью. Такая девочка не сдюжит хозяйство старого дома. Они не ровня и никогда не сумеют стать. Взять раз и можно отбросить — исчерпана новизна. Не лучше ли сохранить уважение своей первой жены и не гоняться за бабочками? Весь опыт близости и отношений у Цзю был о борьбе — о противнике, которого ему не под силам согнуть и который не может обороть его. О равенстве во всем: в теле, в уме, в духовных ценностях. Нежный и мягкий сяо Юань, понятное дело, в подобную картину не вписывался. С таким соперничество — до первого серьезного толчка! Значит, и равным новый шиди стать не мог. Просто не мог. Углубляя отношения с ним, Цзю в глубине сердца нисколько не ожидал, что сяо Юань сможет стать ему так же дорог и важен, как его взрослая версия. С тех пор как партнера заменил этот барашек, Цзю нашипеться не мог на манеры, упрямство и даже взгляды. Вскидывался каждый раз от неуважения, как пес, которого за хвост дергали. С чего вдруг что-то должно измениться? С того, что Цзю сдался слабости и признал собственную неспособность отпустить напарника даже в той форме, что осталась? От этого ничего легче не становилось. Да, а-Юаня он потерял. Да, надо идти дальше. Сяо Юань мог быть ценен по-другому, иначе, но ценен все равно. Они могли бы стать чем-то новым… Цзю хотел — истово желал, — хоть чего-то, что сумеет заполнить пустоту в его жизни! Вот только — сюрприз! Партнерство нельзя построить на голом вожделении и руинах прошлых отношений! То есть, можно, но Цзю не считал это справедливым в отношении сяо Юаня, который дом не ломал, а будет вынужден жить под дырявой крышей… Такой похожий на его партнера. Потенциально способный стать тем самым а-Юанем и совершенно не имеющий обязательства таковым становиться. В этом ведь и была вся боль Шень Цзю, верно? В том, что сяо Юань не мог каким-то чудом наверстать потерянные двадцать лет опыта? И он не имел права его заставлять. По-хорошему, стоило медитировать и ждать, пока улягутся все эти мечущиеся сердечные демоны. Не бередить рану, а дать ей зарасти. Но никак не навязываться преждевременно этому Юаню! Новенький шиди являлся своим собственным человеком, достойным доброго отношения, терпения, внимания и заботы к нему лично, а не тени за его спиной. Нельзя было влезать к нему только потому, что Цзю не мог отпустить мальчика, чтобы тот стал ему просто шиди! Просто младшим боевым братом с его собственной жизнью, с которым его будут связывать чисто деловые отношения. А Цзю не мог. Потому что он лучше удавится, чем его партнер отыщет себе другого любовника! Чем он будет смотреть на кого-то другого и ценить ИХ, а не Цзю. Цинцзин не выдержит, если оба его владыки пойдут кто куда и перестанут играть одну ноту. Школа и без того уже который месяц дыхание задерживает, ожидая разрешения деликатной ситуации между ее владыками. Их Учитель завещал им обоим корону в равной степени! Это была их обязанность приложить все усилия, чтобы остаться вдвоем. Но Цзю старался не терять ясность взгляда. Хотя бы с самим собой. К черту старика и школу. Он затеял все так срочно, потому что испугался. Ведь сяо Юань — больше не его партнер и целомудрием молча не утрется. Нет там ни сознательности, как такие дела делаются, ни понимания, зачем вообще покрепче завязывать штаны. Раз уж весна потянула, непременно себе найдет наездника на задницу! Это был лишь вопрос времени, когда найдется новый храбрый шмель. Без Ло Бинхэ у сяо Юаня совсем не осталось ограничений. Да того же Лю Цингэ взять! Его фарфоровое личико с широкими плечами и прежде взгляд а-Юаню сворачивало! А неприкаянного сяо шисюна еще и спасать благородно от злодея требовалось. Пту! Пту! Заняться людям нечем — чужих партнеров спасать! Значит, оставалось только прибрать к себе… научить всему… Это была такая до тошноты сладкая мысль. Чистота, которую Цзю мог бы запятнать собой, зная, что оставляет след навсегда. Неважно, сколько чего будет потом и как сложится их новая дружба — он будет первым. Навсегда останется. Шень Юань однажды отдал ему свой первый раз. Все отдал. Но Шень Цзю был не в состоянии что-то оценить и даже не знал зачем. Разве что шокировался сверх меры, что нашелся господин у власти, который не злоупотребил положением в самом низменном ключе. Сяо Цзю был недомерком, полагавшим, что все знает, хотя знал разве что несколько оттенков сочной грязи. Да и Шень Юань — обо всем слышал, а сам ничего не знал. Телесные удовольствия и сердечная близость были дорогой, по которой они в свое время шли с партнером вместе. Спотыкаясь и обучаясь, как только могли… Они делили это только между собой… Видимо, чтобы сегодня Шень Цинцю мог провести сяо Юаня по всем чудесам занятий любовью — от любезных встреч и приятных слов до невинных лобзаний — и не сделать ему больно. Чтобы у юного любовника потом остались только самые нежные воспоминания. Чтобы вышло не как у Цзю… Как можно было смириться, что теперь все их богатство достанется не а-Юаню? Мальчишке! Своему собственному, его собственному, похожему, не похожему — плевать!!! Не ему. Не имело смысла винить юношу. Но Цзю винил. Люто и давясь собственным предательством каждый раз, когда думал, что сяо Юань — прелестный, и он мог бы быть с ним счастлив. Предполагалось, что Цзю всего лишь обиходит младшего. Себе под бок уложит для сохранности, себя утешит, а остальное потерпит. План не самый благородный, но какие варианты? А время с сяо Юанем оказалось совсем не плохим или противным, или скучным, или… Шень Цзю понравилось то, какой шиди новый и свежий, и другой. И он ничего не мог поделать с тем, как а-Юань не вернется, и не хотел больше мучаться от боли, когда его приглашениям отвечал подобный многообещающий юноша… Их первое свидание, к тому же, прошло удивительно легко и совершенно очаровательно. Шень Юань скованно румянился, а потом набивал щеки и делился прежде потаенными впечатлениями от школы. Нашлось у него и множество мыслей, что можно улучшить. Он был по-юношески наивен, конечно, но хотел совершенно того же, чего всегда хотел а-Юань. Цзю в ответ рассказывал, как они с партнером уже пытались это сделать, или как подобное делали лорды до них. Он делился жизненным опытом, почему не вышло, повествовал об истории школы, которая напоминала мифологические сюжеты. Оно и неудивительно. Люди ведь не на ровном месте брали свои легенды... Однажды и о них сложат песни. И в тот момент внимательно и восхищенно хлопающий глазами шиди был самым простым и приятным существом на земле, чтобы с ним быть. А спорить с ним оказалось так же весело, как всегда… Цзю едва воздержался от игривой подколки, что подобные пререкания со старшими могли заработать сяо Юаню десяток палок. Но воздержался, не срезав ростка, и тем заслужил в конце прогулку по городу с рукой разгорячившегося собеседника на локте — чтобы не потеряться в толпе, разумеется! Цзю хмыкнул: разумеется. Но не смог также легко проигнорировать трепетания в груди от призрачного веса на рукаве и красных кончиков ушей, которые Шень Юань невзначай демонстрировал. Следующие дни юноша как птичка то прыгал к руке, охочий до зернышек, то боялся, что его схватят и сломают все кости. Мальчишка будто не мог решить, прощает ли он былую резкость, может ли верить… Но его метания казались весьма и весьма нисколько не обидными, забавными и захватывающими. Молодой мужчина оставался непосредственным и чувствительным, более не закрываясь. И Цзю никогда в жизни не ощущал подобной… особенной власти над кем-то. Лорд Цинцзин вообще очень быстро обнаружил, как чужая неопытность и собственное неоспоримое превосходство оказались удушающе сладким, словно наркотик, сочетанием. То, что он управлял падением любовника, приглашал его за собой дальше... Каждый жест, каждый шаг Шень Цинцю теперь видел и понимал, а сяо Юань мог лишь шагать за ним, ведомый, и спотыкаться. Неспособность Шень Цзю отжить в себе разочарование… через несколько недель превратилась в занозу, которая ноет на погоду. Были дни, когда было невыносимо. Когда он все еще просыпался в постели один, мучимый виной и горечью, и отвращением. Цзю предпочитал перенаправлять это в желание стать достойным партнером для шиди. Кем-то настоящим. Кто будет ценить а-Юаня за то, какой он теперь. Кто будет раскрывать особенности двух версий, но не скорбеть об утерянном, а дополнять один и тот же образ. А ценить новое как возможность что-то сделать лучше. Поэтому они не спешили. Сяо Юань порывался перейти к делу, но нет. Пока нет. Цзю предпочитал медлить и нисколько не скучал на целомудренных свиданиях. Приятно проводить свободное время с сяо Юанем вообще очень быстро стало его новым увлечением. Они отправлялись на миссии с чудесными видами и держались там за руки, ели в знаменитых ресторанах, и Цзю без спешки крал поцелуи со знакомых и незнакомых одновременно губ. Они снова вместе рисовали, музицировали и смеялись… (Цзю думал, что еще нескоро вспомнит, как смеяться). Более ценным открытием для Шень Цинцю стало то, как много он знает об искусстве занятий любовью — научился тишком за годы, даже если не давал себе труда задуматься, зачем Юань такое требовал или делал. Понимал Цзю теперь. Когда сам начал думать о том, как все нужно устроить, и открывал все это заново. Методы его партнера, понял он, были весьма... заботливыми и внимательными. Шисюн был честен с ним и здесь. Это Цзю проявлял несознательность... Что толку себя корить, когда дерево уже стало лодкой? Но обострения случились. С каждым таким маленьким открытием. Куда большим сюрпризом, впрочем, стало то, что они снова начали работать вместе на пике. Стоило раз или два перенести встречи или сказаться уставшим, как Шень Цзю с удивлением увидел в глазах шиди интерес. Поначалу будто и случайно, но потом только настойчивей. Теперь Шень Юань спрашивал, уточнял, пытался узнать и понять, и подстроиться — все то, что Шень Цзю так долго пытался из него вытянуть силой. Теперь ему было до Цзю и его занятий дело. Этап, когда Шень Цинцю верил, что справится с горой в одиночку, прошел. Как и момент, когда он утопал в тысяче служебных обязанностей, не в состоянии выделить и унцию на то, чтобы обдумать, что творит с омолодевшим партнером. Теперь прошло две трети года, и во всем Цзю равновесие восстановил. За шисюном прибрал, шиди в уголке песочницы устроил. Но когда а-Юань снова попросился к столу работать, Шень Цинцю не нашел в себе решимости в чем-то ему отказать. Правда, без резкости, стараясь не спугнуть. Сначала слушал мнение да пояснял без резкости, стал бережен, не смея давить своим опытом, а потом и вовсе начал советоваться как прежде о делах в школе. Вначале, это было только об учениках и администрации — только о том уголке, где сяо Юань обитал и до этого. Но и от такой малости шиди расцвел, вдохновился оказываемым доверием и потянулся дальше, и начал цепляться еще больше. Это было раздражающе. Видят боги, Цзю был дрянным учителем, и менее всего его вдохновляло разъяснять каждый шаг, который он делает, любопытной козе, что совала нос в его дела и считала, что он обязан все немедленно разъяснить да показать! В письменной форме в количестве трех штук, точно! Но Цзю напоминал себе, что это проходное и необходимое, после чего терпеливо соглашался на всяческие эксперименты с учениками, хотя далеко не всегда был уверен, что это даст результаты или даст положительные. Но учиться где-то было надо, так пусть сяо Юань делает свои ошибки на расходниках, пока безопасно. Срочности никакой — значит, пусть. В действительности, а-Юань оказался совсем не требовательным молодым господином. Искал причины, чтобы заглянуть в кабинет в течение рабочего дня, надоедал, но стоило цапнуть, что «не сейчас», как убирался. Да и вообще, стоило ему навязаться и проявить неравнодушие, как немедленно принимался краснеть до ушей и пихаться, точно язык из ножей, а сердце из тофу. Подумать только. Цзю всегда думал, что бумажное лицо в их паре — это его привилегия. Шисюн был весьма свободен со своими пристрастиями — невинными и не очень — и не стеснялся подговорить «попробовать». Мог и по ребрам ударить, чтобы внимания добиться. Мог и гавкнуть, чтобы получить свое. И канючил, и ныл позорно, и плакался о горестях своей жизни, будто распоследний попрошайка. Цзю никогда не приходилось беспокоиться, что его партнер тихо ущемится. Это, оказывается, было большим комфортом, который не все могли себе позволить. Потому что довольно быстро стало очевидно, что Шень Юань в юности оказался тихим и добрым человеком из тех, которые скорее умолчат о неудобстве, чем признают его, лишь бы не баламутить воду. Он не врал, слава богам, но и без приглашения не заговаривал. Его требовалось активно слушать да поощрять, чтобы не упустить призрачные знаки того, что сяо Юань выдумал какую-то несовместимую с реальностью историю. Например, что Шень Цинцю был таким красивым, умелым и замечательным по природе своей, а сяо Юань — просто занял место его настоящего партнера, который тоже был красивым, умным и замечательным по природе своей. Где уж тут маленькому шиди местечко найти? — Если тебя это заботит, просто приложи усилия и стань ему равным — стань мне равным, — не понял Цзю запинки. Он так всегда старался делать. Но его юный партнер продолжил жаться, что такое просто невозможно. Ну кто он такой?! Честно говоря, Шень Цинцю его понимал. Как можно конкурировать с двадцатью годами чистого времени и потерянной близости? С другой стороны Цзю перестал требовать невозможного и не позволял себе показывать при сяо Юане грусть или вину, которые любовник не мог исправить и которым не мог служить причиной, а причины переживать у шиди нисколько не иссякли. У шиди они никогда не переводились! Да хоть о его собственных экспериментах над учениками. Устроит, а потом бегает неделю, ногти грызет, что все испортил. Или что не станет он ничего подобного делать, говорить с их другими мастерами Цинцзин страшно и вообще зачем ему чему-то там учиться? Ву-ву-ву! Представьте себе, его требовалось по-настоящему, взаправду уговаривать, как какую-то воображающую невесть что девицу, поощрять и мотивировать поцелуями... Даже в самые деликатные моменты Цзю не требовалось соблазнять на рост воркующими комплиментами! Кто вообще в здравом уме не захочет больше знаний и влияния? Кто сомневается в том, чего хочет? Тебе дали право перекраивать порядок на выданной вотчине, в чем проблема? Это сомнение, что доверие старшего лорда у него останется? Шисюн таким точно не грешил! А вот сяо Юаня, как показал опыт, выходило только приманивать капусткой. Ничто другое его не убеждало. Не сказать, что Цзю как-то жаловался. Его новый козленок был трогательным, когда брал лакомства губками с его пальцев и доверчиво внимал его словам. Такие большие доверчивые глазища… Но было бы интересно узнать, что способствовало раскрытию створок в первый раз. Было ли это совершенствование шисюна, и он сознательно избавлял себя от столь явственного недостатка? Или Учитель преподал урок? А может, это было одним из неочевидных следствий их новых обстоятельств. В конце концов, Шень Цинцю был весьма… неприветливым горным владыкой и никак не соседским мальчиком, которого можно позвать играть, кинув камнем в ставни. Они вместе не учились. Сяо Юань едва ли мог хозяйски пинать мужчину, который духовно старше него вдвое. И соперничать с Цзю ему было просто-напросто страшно, потому что у волка большие острые клыки. Он ими страшно щелкает. Раз — и все самое ценное отвалилось! Вот сейчас сяо Юань как младший облажается, а завтра дадут ему снова свои эксперименты проводить? Так не лучше ли просто ничего не делать? И едва ли этот страх пройдет, верно? Он вечен в ситуации, когда есть ведущий и ведомый. В таком положении на совести Цзю было поумерить свои дикарские страсти и стать с новым Юанем терпеливее, внимательнее и бесстыднее партнера, чтобы мальчик не закрывался… И начать взаправду обещать свидания и поцелуи как мотивацию смело работать и перечить. Не будет у них равенства. Сяо Юань в лучшем случае был просто игрив как крохотный котенок, чьи коготочки не могли даже проткнуть кожу... Все их соперничество — пока Цзю брови не сведет на лбу! Нет, отношения с сяо Юанем были чем-то совершенно чуждым и подчас ничем не напоминали то, как было прежде. Они больше не могли вместе играть — только расти во что-то новое. Что устроит (не спугнет) нового Шень Цинцю и увлечет нового а-Юаня. Теперь Цзю выбирал за них обоих. От подобной власти кружило голову и слабели колени. Малявке очень повезло, что он стоял на чести и готов был подвинуться обратно! Хорошо, что Цзю имел представления о благородстве, почерпнутые у а-Юаня, и знал, что это возможно. А то остался бы сяо Юань на коленях в уголке — и все! Но все чаще лорд Цинцзин, беспомощно наблюдая за обучающимся младшим, думал о том, как однажды процесс завершится, и этот юноша будет знать, что делает, и у десерта появится еще один вкус. Нечто, чего никогда не было. Тело заходилось мурашками от предвкушения. Или то был ужас? Потому что Шень Цзю очень отчетливо и ясно в какой-то момент увидел, как его действия делают из сяо Юаня совершенно незнакомого Шень Цинцю, пока прошлый исчезает в небытии безвозвратно. Это было словно спавшие с глаз шоры — понимание, почему Шень Юань в одночасье стал больше интересоваться его делами и проявлять инициативу не только в выдумывании приятного времяпрепровождения, но и в работе. Всего капля любви и внимания, и козленок побежал, словно за морковкой, едва не требуя больше ответственности, больше работы. Теперь сяо Юань хотел помочь — теперь ему было важно сделать это правильно. Не только тихо обитать на средства незнакомца, который числился его мужем, но и разбираться в аналитическом отделе, в политике, в том, за что он должен быть в ответе. И его больше не отвращали страшные списки убитых да неприглядные отчеты шпионов. Он теперь даже на собрания пытался ходить, внося свой вклад за себя… Было ли это тем фактором, что сделало из сяо Юаня того Шень Цинцю, что все они знали? Шень Цзю ощущал себя абсолютным и безнадежным глупцом за то, что он не понял этого раньше — правда всегда лежала на самом видном месте. Настолько заезженная, что потеряла всякий смысл. Согласно всем известной легенде, Шень Юань стал первым учеником, чтобы вернуться из небытия и развенчать предшественника, который хищнически обирал младших вроде него. Он выцарапал себе кисточки на воротнике и заковал в броню сердце, чтобы сохранять позицию, с которой имел власть защитить других. Все это время учился, карабкался в рангах и выполнял свой долг лорда Цинцзин лишь оттого, что так было надо — так а-Юань мог лучше защитить тех, кто ему неравнодушен. Учителя и дело его жизни, других учеников и только что принятых детей с их желанием учиться, шиди и шимэй, желающих жить свои жизни без скандалов и нападок извне… Шень Цзю, которого он возвеличил как своего партнера и центр своего основания — как основную причину бороться. Вся жестокость и холод опыта — все они начинались у него из любви к близким. Шень Юань всегда стоял на любви. Привязанность была его краеугольным камнем, из которого начиналось всякое его движение. Она его мотивировала и толкала вперед. И сейчас сяо Юань вспоминал каково это естественным образом… Цзю помнил, его партнер рассказывал, что поначалу беглый молодой господин не хватал с неба звезд совершенно. Он был неженкой с соплями на локте, который даже яму толком раскопать не мог, не пожаловавшись на мозоли. Сам факт, что его взяли на Цинцзин, был скорее приурочен к факту родства с лордом, нежели особым талантом. В остальном Шень Юань был обыкновенным лишним ртом. Из него что-то толковое вышло только потому, что поначалу Учитель взял за привычку приглашать его к себе да расспрашивать о жизни. Якобы, родственнически, но скорее жалостливо, чтобы родственничек не позорил. Само собой, и да-шисюн пика начал оказывать ему особое внимание, а другие старшие — вовлекать в свои интриги по-дружески. Учитель давал во всем советы, как лучше поступить, и только так Юань хоть как-то справлялся с жизнью ученика Цинцзин. Было ли это так же как сейчас? Сначала наставник вовлек бесхозного мальчишку в жизнь пика по самую голову, приучил, как надо действовать, мягкотелого юнца. Сначала — хотя бы по указке. Сначала ради учительского признания и симпатий шисюнов. Приучил пачкать руки, загрубил слегка, глупости самые тупые выбил. А потом принялся отбрасывать подальше. Шисюн так и описывал: бросал подальше, как кошка — котенка, путал след и убегал, чтоб сяо Юань сам дорогу учился искать, а не на совет надеялся. Нарочно давал дурные и даже опасные идеи, чтобы своей головой думал. Не раз он по глупости угодил в мелкую заварушку и был бит, пока не сообразил, что к чему. Долго пришлось возиться, но ума набрался. А как освоился родственничек, лорд окончательно его от себя отогнал, и все шисюны, что прежде считались добрыми товарищами, враз обернулись завистливыми пираньями. Все руки обкусали, через все палки прогнали, пока Юань не перестал им верить даже на самое честное слово. Так и остался он преодолевать юность, защищая свои наивные убеждения. Закалил свои любезности, как оружие, да пошел на взлет. Медленно, правда, зато стабильно. Чего на него да-шисюн взъелся и придушить решил — потому что уже тогда подросток начал зарабатывать симпатии товарищей и наставников попечительством мелюзги. Другие младших тиранили, относясь как к одноразовым инструментам. С поручением доверчивого ребенка привлекут, делишки обстряпают, а дальше пусть щенок выкарабкивается, с наставниками разбирается и палки огребает, как умеет. Только Шень Юань додумался собрать, защитить и воспользоваться в долгосрочной перспективе их верностью. Дети много чего видят и не так они глупы, как все думают. Вот они все сплоченно и росли. Да и Учитель, видя подобное, вновь начал к себе зазывать, беседы вести. Так и Шень Юань теперь с умом к нему на чай шел, зная о зыбкости подобных знакомств. Разумеется, первый ученик почуял опасность. Пусть мелкий, а родная, ведь, кровь. Пусть заявлял, что не соперник, а на пике становился все более любим из года в год. Да и обратно в семью на теплую должность Юань совершенно не спешил. Разумеется, от такой занозы да-шисюн попытался избавиться — как нормальный преемник лорда и должен. Так и освободилось место. С тех пор Учитель то кидал а-Юаня на камни, то прикрывал от нападок, пока тот не научился предсказывать погоду. Вырос змеенок вездесущим, безжалостным и холодным гадом, как нужно. Ласковый, кроткий и плотоядный, как кошка на коленях наставника. Необходимость отбиваться от Шень Цзю и думать о будущем с Юэ Цинъюанем значительно его обозлили, надо полагать. Так и вырос достойный лорд Цинцзин — но слабости так и не лишился. Лишь спрятал и сделал оружием. Однако, даже со знанием рецепта у Цзю не хватало бы сердца также бросить мальчишку в работу. Видел теперь, как можно плавно взрастить прежний потенциал, да еще привязывая к себе, чтобы с рук ел, но… Пришлось бы давать в руки отравленный кинжал, пришлось бы отправлять на миссии или посылать к дипломатам. Пришлось бы смотреть, как сяо Юань гаснет и заново грубеет. Чтобы тот потом снова отбивался от всякого, кто пытается протянуть ему руку и держался за жестокой маской даже с их собственными малолетними учениками? Чтобы у него снова были те ежемесячные «сессии по контролю эмоций», где он просто выплакивает глаза обо всем, что делает? Чтобы он иногда находил Цзю, злой как тварь, толкал в стену и требовал себя придушить? Чтобы на него без причины наваливалось настроение выдернуть Цзю и тщательно осчастливить, невзирая на сопротивление? И хотя ничего из перечисленного не казалось серьезным симптомом в моменте и не выходило за рамки их с партнером сложных отношений, теперь у Цзю нехорошо ворочалось в животе, стоило лишь представить таким сяо Юаня. Сяо Юань был скромным, тихим, благожелательным и ласковым, сильно ленивым и капризным, но трудолюбивым и внимательным. Он не бросался на людей с пеной… Даже Шень Цзю не бросался больше. Как бы ни хотелось вернуть гениального напарника во всем его величии и могуществе, Цзю предпочитал тормозить рвение своего нового любовника и буквально умолял не спешить. Маленький дурачок просто не понимал, в какую грязь лезет. Нет. Пусть еще двадцать лет придется убить, чтобы вырастить шиди — Цзю сделает это правильно. Бережно. Сяо Юань безобидно дулся, не помышляя более о мелких пакостях из мести. Его всего лишь требовалось обнять и понежить, чтобы он все простил. Шень Цинцю чувствовал, что сам на себя не похож. Все это, казалось, даже какая-то чужая, несвойственная ему привязанность. Ласковая, воркующая — вроде той, которой всегда окружал его Шень Юань, если ему дать волю. Ту, которую шисюн звал любовью и всегда воровал для себя тишком, и Цзю ему позволял. Шень Цинцю вдруг ощущал себя гейзером, что извергся из потайных недр — не было берегов его беспокойствам. Он подмечал каждый жест, каждое неудобство сяо Юаня, и незаметно хлопотал, чтобы партнер мог забыть с ним обо всем. Его кисть тянулась взять чужую, его руки — поймать и обернуть собой. Губы стали мягкими и произносили только добрые слова поддержки. Даже критика и требования облачались в бережный шелк. Не подножки, а ступени, чтобы подняться выше. Закончилась вражда, за давностью лет ставшая родной и игривой, — начался мир. Поначалу натянутый и фальшивый, но все более реальный и умиротворяющий. А с обратной стороны у такой терпеливой нежности было незамутненное и безжалостное собственничество. Сяо Юаня хотелось взять в кулак и затолкать в рот — кусок за куском пережевать и проглотить, чтобы жил под ребрами. Вместе с трепетной заботой Цзю овладело и желание. Банальное вожделение. Ох, какой сладкий и незнакомый голод омрачал его сознание, стоило сяо Юаню невинно заиграться. Шень Цинцю и не знал прежде, что похоть может быть столь могущественна! Всю свою жизнь он относился к домашнему искусству как к потребности тела, как к дополнительной глубине близости между людьми. Его никогда не терзало это настолько, чтобы специально делать глупости — чтобы обращаться практически в исходящее слюной животное из-за этого. Прежде а-Юань также не был склонен к всепоглощающей страсти. С ним были моменты, но никогда Шень Цинцю не позволял нижней голове диктовать нарратив без оглядки на более важные обстоятельства. Не как ученик Ло это делал, плюя на обязанности, лишь бы на пики лишний раз взглянуть. Не как Цю Цзяньло, разрушая все на своем пути, или Мо Шансэ, которого похоть толкала на низость за низостью. Партнер наоборот умел применять похоть с умом — как мотивацию постараться лучше или ступень, чтобы подняться выше духовно. Цзю любил это в нем и держал себя в таких же строгих рамках. Таким образом оба заклинателя становились хладнокровней с каждым годом. Их любовь была тихой и церемонной как партия в вейцзы. Страстной, но никогда бездумной. Похоть между ними несла выверенный смысл. С сяо Юанем казалось, что Шень Цзю вышел на спарринг, забыв все искусства кроме меча. Тоже схватка. И даже не бездумная. Но не столько умов, сколько тел. Животная и очень реальная. И цель в ней — подмять под себя. Забыться в смешении плоти. Схватка, пьяно думал он, и сяо Юань в ней — ягненок перед волком. Юноша, заскочивший в его обеденный перерыв, не догадывался о страстях, обуревающих его старшего любовника, и наивно пытался сделать вид, что эти шпажки с засахаренными фруктами ему передали на кухнях вместе с обедом, который он просто любезно прихватил. А еще прикрывался отчетами Цзю, которые прочел и желал обсудить. — Хах, — «какие невероятные чудеса, однако!» — не воскликнул Шень Цинцю с изумлением. Кухни Цинцзин отродясь не делали никому тангхулу добровольно. Даже когда он стал лордом. Но как скажешь, малыш. Цзю взял одну. В конце концов, сахар трудно испортить. Настроение работать и без того сегодня отсутствующее окончательно улетучилось. В который раз Цзю умилился, насколько же Шень Юань, даже забыв все, оставался собой. Лицемерным ублюдком, который не способен добро сделать, не прикрыв его чем-то, а зло таит под покровом заботы. Почему-то вспомнился тот плащ, который шисюн купил ему в юности на одной из миссий. Знать бы к чему! Миссия та выдалась мало примечательная — Шень Цзю и не помнил уже, о чем она была. Что-то с расследованием, когда половину задания составляет допрос свидетелей да причастных. Цзю точно помнил это, ведь они бегали по городу от дома к дому. Стояла зима, но пока у сиятельного молодого господина было теплое плотное пальто, он ютился, в чем был: в форме и барьерных талисманах, наклееных с изнанки на скорую руку. Точила зависть. Оттого стало еще обидней, когда Шень Юань вдруг остановился и свернул с пути к одному из рыночных прилавков с теплыми вещами, прослышав отчаянный посул торговца, мол, отдаст торопящимся господам хороший плащ без торга да за полцены. У Шень Цзю зубы свело немедленно: он хотел покончить со всем поскорее, они торопились, а те шубки, которыми в лавке торговали, обитые мехом и из теплой шерсти, были ему сильно не по карману даже «за полцены». Шень Юань же, сосредоточенный, будто это было частью их задания, споро перебрал края и выбрал коричневый шикарный плащ, посмотрел на ценник и велел своим господским тоном: — Шиди, будь любезен, примерь, — еще и пощелкал, потарапливая, точно слуге. Цзю тогда так оторопел от непомерной наглости шисюна, что застыл, забыв разразиться криком, за который потом все равно было бы стыдно. Беспардонному молодому господину возмущение плебса — что носорогу-питону арбалетный болт. Даже гневом не удостаивал, отмахиваясь, как от навозной мухи. — Не упрямься, примерь для меня эту шубку, — ласково подозвал шисюн, нетерпеливо постучав о торговый прилавок. — За полцены, господа-заклинатели, — повторил владелец, кажется, уже пожалевший, что пообещал такую щедрую уценку. Шень Юань скромности отродясь не ведал и вцепился в самый добротный плащ, в котором изъянов не сыскать было. — За полцены, — с издевкой, замаскированной под уважительный кивок, повторил старший ученик Цинцзин. Его глаза блеснули предупреждением. Шень Цзю, прекрасно зная, насколько простирается власть старшего партнера над ним, и не желая лишней демонстрации на людях, униженно поспешил сослужить куклой для примерки. Шень Юань без всякого стеснения его повертел, заглянул и в рукава, и под ворот, да поясок поправил. Перчатки в тон подобрал. В ту минуту, стоя при всем честном народе, как лошадь на базаре, Шень Цзю было невыносимо отвечать на вопросы: нравится ли как сидит? Не дует ли нигде? Не колется ли мех? А карманы удобные? Перчатки примерь тоже. Плащ был очень хорошим по качеству. Теплым и плотным, и чем-то, что Цзю не мог себе позволить даже в обозримой перспективе. И поясок зеленый дивно смотрелся на темной выделке. И перчатки из мягкой замши с забавными шариками меха по руке сидели. До слез было обидно, что у Шень Цзю в кошеле три медяка на кровать, ужин и завтрак. Или и того меньше — придется рассчитывать на то, что господин не пожадничает с краем кровати и объедками на завтраке! А благородный ублюдок находил время размениваться на дорогие покупки в рабочее время. Скажет ему кто слово против? Конечно, нет! К тому моменту Цзю уже знал, что Шень Юань имел зачатки порядочности и от родных, какими бы богатыми те ни были, ничего не брал, отрекшись, но зависть это нисколько не утешало. У шисюна оставались его накопления с миссий, с проданных от его имени талисманов и изобретений. Он мог позволить себе покупать дорогие ненужные вещи. Хоть какие-то вещи! Мог позволить себе заниматься своими поделками и зарабатывать новые деньги! Молодой господин, сохраняя мало-мальскую рассудительность в тратах, мог иметь свободные средства на руках всегда — на любую блажь! Цзю тоже был рассудителен в тратах! Даже поболее самодура! Он берег каждую медяшку! Тоже работал, как да-шисюн, при секте за звонкую прибавку к жалованию, и миссий столько же выполнял. Но донимать Шень Цзю прекратили совсем недавно: из-за протектората Шень Юаня шиди больше не записывали сломанные-испорченные вещи на его счет. Даже Лю Минлэй отвял со своими «спаррингами», которые часто портили ему расходники! Вот и выходило, что несмотря на равные условия казначейские колонки Цзю полнились только долгами, которые требовалось покрыть как можно скорее. Средства на сносный плащ явно не грозились появиться. Шень Цзю выживал, потому что быстро бегал. Ну и милостью господской, поскольку шисюн щедро подумал над его барьерными талисманами лишнюю минуту и улучшил схему в разы! Скотина, которая пришла на обучение вовремя и имела все ресурсы мира, чтобы выучиться и зарабатывать, пока он крутился впустую, не зная, как все успеть! А Шень Юань, стоя в замшевой шубке, выбирал себе еще один плащ, используя своего младшего как... слугу, схожего по росту и плечам с господином. Проверив все, его интересующее, он встретился глазами с Цзю: — Нравится? У того так горло сдавило тогда от обиды, зависти и бессилия, что он смог только кивнуть. Плащ был действительно хорош и по плечу, и по качеству. Еще и нарочно в темных и холодных цветах, которые предпочитал Цзю. Вор. Гнусный мелочный завистник! Имя меча украл, а теперь еще и это заберет? Зла на него не хватало! Шень Юань также молча кивнул, достал кошель и отсчитал монеты, еще и на перчатки докинув. Также не торгуясь. Половину цены за плащ и три четверти для перчаток. Торгаш, за ними наблюдавший, уже трижды пожалел, что такое ляпнул, но заклинателям Цанцюн возражать побоялся. Так что с похвалами и благодарностями они рассчитались без лишних пересуд. — Поспешим, шиди, нам не стоит задерживаться — еще стольких опросить сегодня. Делу время! — безупречно благостно улыбнулся паскудник, поклонился с почтением старшему торговцу и поспешил убежать. Даже этот жест свой сделал, будто на запястье посмотрел — одна из его эксцентричных безобидных привычек. Шень Цзю, успевший разве что одну перчатку стянуть с руки, не стал дожидаться, пока продавец протянет бумажный пакет для обновки — как был поспешил за партнером так, чертыхаясь сквозь зубы. Будь проклят Шень Юань, думал он, заталкивая в себя обиду и натягивая обратно перчатку — пользовался, пока выдался шанс. Когда они подошли к дому их свидетеля, у него уже ощущались пальцы… и тем горше было, покидая дом, отдавать чужую одежку хозяину, чтобы Шень Юань убрал в рукав. — Чего тянешь? Не нравится? — удивился тогда Шень Юань с очень редким для него открытым и ранимым выражением и на этот раз сам расправил по плечам Шень Цзю мех и воротники, точно это могло как-то помочь. Проверил все опять. — Ты же сказал, что понравилась! У Шень Цзю отсох ядовитый язык и все колкости вместе с ним от понимания, что покупка предназначалась ему. И плащ, и перчатки. Так подарков ему никогда еще не делали. Да и едва ли кто-то делал впредь. Только а-Юань мог вот так подарить, что будто в лицо бросить. С миссии, бывало вернется, и закинет в него чем-то, будто комком грязи, а откроешь — бесценный артефакт, найденный им на руинах, а то и заказанный за много месяцев у мастера предмет одежды или посуды. Да уж, к предметам обихода у его любовника была просто-таки особая любовь. Шень Цинцю до сих пор хранил этот случай у сердца. Даже больше с годами, ибо знал теперь, что тот плащ не был капризом. Шень Юань в целом не склонный к спонтанности человек. Он просто посмотрел, как его младший мерзнет, и черкнул в уме, что нужен плащ. Чтобы когда сойдутся выгодно обстоятельства, он мог свести две точки и сделать вид, что так получилось само собой, а он просто в нужном месте оказался. Как множество раз потом. И талисманы для сохранения тепла, помянутые ранее, не были минутной работой для Шень Юаня. Шисюн как-то вскользь признавался, что несколько часов в библиотеке за справочниками просидел и не раз подорвался на прототипах, обжигая руки, прежде чем составил баланс, когда они будут греть, а не жечь. Просто ждал, пока выдастся повод их подсунуть. Самое невыносимое в этом человеке: только перчатки с меховыми помпонами а-Юань признавал подарком. Их не было в плане — значит, необязательная, но приятная неожиданность. Шень Цзю их по сей день берег. И поясок. Жаль, что плащ пришел в негодность после одной из миссий и не подлежал восстановлению. Зато каждый из артефактов сидел в своем бархатном гнезде в их хранилище. Шень Цинцю носил расшитые ханьфу, ел с глазурованной расписной посуды, топил настольную печурку на чая — и каждый подарок напоминал Цзю о том, что Шень Юань существует. Такая вот манипуляция у а-Юаня с близкими: засранец делал одно, а потом профессионально внушал окружающим, что они сходят с ума, если всерьез верят, что он так мог поступить. Кажется, сяо Юань принимался за старое, но за неимением возможности покинуть гору без сопровождения, чтобы потратить свою тонну личных сбережений, принялся за совершенно обыкновенное мелкое мошенничество. Каков же очаровательный лгун… Раньше он маскировал свою щедрость под список дел, а сегодня — под чужую волю. Повара лорду Цинцзин велели отнести. Сами придумали, когда и чем лорд будет обедать и сладостей сверху отсыпали. Жаль, что Цзю не мог пошутить, как у них повара распоясались и стоило их палками отлупить, чтоб младшего лорда не отлавливали. Каковы звери! Но сяо Юань бы только расстроился таким шуткам. Шень Цзю вынырнул из тумана теплых мыслей и с увлечением обнаружил, что тангхулу пришелся ему по вкусу. Да так, что он в своей задумчивости взялся облизывать палочку самым бесхитростным способом — как леденец на палочке. Пережиток дворовых времен, когда он еще не знал приличий и не боялся просто насладиться моментом. Сяо Юань лип глазами к данному увлекательному зрелищу явно уже не первую минуту, усмехнулся он, не прекращая своего занятия, но теперь превращая это в выступление. На лице Шень Юаня редко когда появлялась такая… неприкрытая жажда. О, Цзю знал, к чему все идет. Сяо Юань облизывал сохнущие губы и слюной тек от его конфеты, как собака при виде награды — ждал лишь команды. «Какая жестокость, — снял ягоду боярышника лорд Цинцзин и рассосал, чмокая и облизываясь. — Виноваты мы с партнером, а страдает малыш Юань». — Мне кажется, я знаю, что тебе нужно, — довольно протянул Шень Цзю, глядя на потерянного, разгоряченного любовника. Тот подпрыгнул и покраснел. Признаться, он ужасно напоминал а-Юаня, если его удавалось застать врасплох — одолеть в цветочном бою и смутить напором. Шисюн носил маски бесстыдства и вседозволенности, но бывали моменты, когда они выпадали из рук, и Шень Юань становился дергающимся, краснеющим, неуклюжим и безобидным. Цзю ценил эти редкие моменты, даже если с годами их становилось меньше — естественный процесс обучения, надо думать. Мальчишка пока не имел полного представления, чего желает его тело, а потому доверчиво обратился в слух. Эти его большие оленьи глаза… Будто Шень Цзю может посоветовать что-то в его интересах. Наивность сяо Юаня не переставала Цзю удивлять и будоражить. — Иди со мной, — позвал Шень Цинцю, поднимаясь с места. Закрыл дверь встроенной под столешницей табличкой талисмана. Сяо Юань заметил, что оказался в ловушке, но приятно поежился от предвкушения и последовал за Цзю, как на веревочке. Тот позволил себе только один короткий поцелуй в качестве прелюдии и упал на диван их Учителя. — На колени. — А? Сяо Юань остался стоять, как столб, над ним. — Ты меня слышал, — не стал играть в эту игру Цзю, предпочитая ослаблять узлы на штанах под ханьфу. Пока не развязывал. Он ожидал согласия — сознательного акта послушания — от младшего заклинателя, и не желал, если что, оказаться со спущенными штанами без причины. Сяо Юань искренне подергался, не в силах решить, чего он хочет: сохранить мнимое достоинство или отдаться похоти. Достаточно ли он верил, что Шень Цинцю способен утолить его жажду, как обещает? Они уже целовались, заходя вполне далеко в своих ласках, но еще больше для них оставалось неизведанного. Шень Цинцю ждал и был вознагражден, когда любовник все же опустился на пол. Неуверенно, дерганно и заглядывая в глаза, чтобы получать подтверждение, что делает все правильно. Он делал все абсолютно верно, Шень Цзю успокоил, касаясь бывшего партнера с лаской и чувственностью. И лишь убедившись, что сяо Юань освоился в своем положении, обнажил красный и горячий член. Мог бы ощутить себя и псом с торчащей дубинкой, но Юань будто всю жизнь ждал этого момента и нырнул между бедер, чтобы прижаться губами к стволу, сунулся всей мордочкой навстречу и обхватил рукой. И сразу же стал великолепен в этом, как прежде. Цзю все равно покраснел от чужого бесстыдства за него и чуть не свел ноги. Поедом едят средь бела дня! Но да, он закрыл глаза, выдыхая напряжение, и раскрыл колени поудобнее: несмотря на «первый раз», сяо Юань помнил, как его ублажать в той же манере, что и рисование, и музицирование — учился искусству на лету. Покрывал меч перед ним поцелуями, мелкими и жадными, облизывал, точно тангхулу, и посасывал со всех сторон. Впрочем, никакие настоящие сладости у любовника не удостаивались подобного энтузиазма. — Ты можешь взять, — разрешил Цзю, умалчивая, как его любовник обожал играть на флейте. И место свое у ног Шень Цинцю знал. Особенно, когда надо выслужиться и добиться расположения. Цзю никогда не обманывался, впрочем, что партнер делает это ради него. Так же, как и он держал шисюна в себе не ради того, чтобы ему член погреть. Шень Юань просто обожал члены. Обожал запах, вкус, вес, гладкость и затыкать свой большой рот по уважительной причине… Неизвестно только, почему до этого честь берег. Чего ждал? Шень Цзю было весьма очевидно, что не запрети он в свое время чужие ветки обдирать, да-шисюн непременно пошел бы по рукам. В этой его элегантно-небрежной манере общительной бабочки, что смакует цветы там и тут. Что такое партнерство, когда красивые мужчины глядят на него призывно! То, что Шень Юань таки держался своего слова, всегда оставалось предметом нескончаемого удивления и неслабой гордости для Шень Цинцю. «Маленькие жесты неравнодушия», — повторил Цзю мысленно одну из заповедей любовника, зачем-то лопаясь от счастливого смеха, и направил голову любовника к своему дракону. Пока только оставил головку на губах. У сяо Юаня мокрое дыхание срывалось с губ, язык тянулся подхватить каплю. Лишь рука старшего заклинателя отделяла его иссохшую утробу от истока живительной влаги. «Что за немыслимый извращенец! Да какой послушный,» — бессильно хмыкнул Шень Цзю и позволил себя вкусить, вмиг захлебываясь знакомым ощущением прохладного рта на тонкой коже. Юань с облегчением бросился в дело. Хотя техника полировки была схожа с подлинной, отчетливо чувствовались шероховатости: подрагивание пальцев, неуверенное прикосновение мягких губ, точно сяо Юань не знал, что делать, и просто пробовал головку, точно карп — палец. Все так же самозабвенно усерден… Это был отчетливо не Шень Юань, но неоспоримо он. Цзю все равно любил каждую минуту. И постарался забыть все остальное. Ему так кружило голову, что он сидеть спокойно не мог, и не напрягай он бедра, давно бы толкался навстречу. А сяо Юань бесхитростно тискался с его мужским корнем — аж попискивал с искренним удовольствием от чего-то столь нелепого. Дурачок. Цзю ему все позволял с уже привычной щедростью. Правда, когда настроение играть закончилось и захотелось уже извергнуться, заклинатель взял младшего под затылок, не дергая волосы, но удерживая. Дождавшись понимания любовника, что происходит, он бережно втиснул а-Юаня в основание своего корня, заставляя насадиться до самого конца. Осознать, что он может это сделать и насколько Цзю сейчас решает за него, что произойдет. Сяо Юань на секунду опомнился и пугливо подавился, не совладав с собственным горлом, но даже с движения не сбился и полностью проглотил меч Шень Цинцю. — Молодец, — похвалил тот сердечно, убирая упавшие на лицо партнера волосы. Сел ровнее. Шиди под ним лишь покраснел, насаженный и неспособный никуда скрыть похотливую поволоку глаз да широко раскрытый слюнявый рот. Только стыдливо спрятался в кустике лобковых волос и безропотно сдерживал рефлекс. Его горло сжималось вокруг члена. Цзю умиленно улыбнулся: послушный и старательный. — Ты прекрасно справляешься. Еще немного. Я желаю воспользоваться твоим горлом. Не успел сяо Юань сообразить, о чем речь, Цзю в него бережно толкнулся — в шелк и мокрую тесноту. То, что он давно помнил и в чем себе еще дольше отказывал — и застонал от удовольствия в голос. Он искренне надеялся, что продержится дольше, но всего пары толчков оказалось достаточно, чтобы излиться дождем в горло любовника. Сяо Юань ни в чем не походил на юного Цзю в подобный момент: он не жмурился от унижения и не боролся со сжимающимися челюстями, мечтая откусить мужское достоинство. Отнюдь. Юнец насадился на него лишь глубже с мечтательным выражением. Не подавился, а лишь раскрыл пошлую свою дырку шире. Цзю подавил порыв язвительно подцепить: «Посмотрите, кто дорвался!» или «Как давно ты этого хотел, бесстыдник?» Но навсегда запомнил, каково терпеть оскорбление в постели, и не собирался настолько низко падать. Не с младшим, о котором пообещал позаботиться. Это не его обычный партнер, который посмеется и бестыдно обтряхнется. Который умел вломиться с ноги, не хуже байджанского придурка, и потребовать незамедлительно предоставить редчайший духовный корешок шиди в распоряжение старшего лорда Цинцзин. А этот, размякший, не смог бы ни увернуться, ни дать сдачи. Да и зачем должен был? Цзю бережно позволил а-Юаню его момент, после чего снял его с размякшего меча. Пришлось ловить упавшую голову любовника, принять вес торса. В нем будто не осталось костей — настолько удовлетворила мальчишку их короткая игра. Цзю его любезно подхватил, затаскивая к себе на колени и мимолетно оправляя свой халат. Уложив на себя, Шень Цинцю бережно подхватил младшего партнера, как прежде, и, не чинясь, чмокнул в губы. Шень Юань на миг растерянно глотнул воздуха, а затем обмяк в нежных объятиях и подставил лицо под поцелуи. С таким забавным доверчивым личиком вытянулся и спрятался в плече, счастливый… В такие моменты душа Шень Цинцю рвалась от желания быть ласковым с хрупкой ланью в своих объятиях и тигриной беспричинной свирепостью. Каждый раз он успокаивал волнение и очищал разум от жестокости. Он был больше и сильнее. Он нес ответственность.