Вернутся к фанфику
Глава шестая. Качка на неровном месте
30 сентября 2026, 15:43Мы летели долго, в полной темноте
Яркие звезды, груды облаков
Мне было грустно, я нездоров
Мне было плохо, я нездоров
Остановите самолет, я слезу
Остановите самолет, я слезу...
АукцЫон, «Самолет»
***
Вале вранье всегда дается с поразительной легкостью. То ли морда лица располагает к доверию, то ли в глубине ее души бьется, как птица в клетке, талантливая актрисулька, однако же чаще всего вешать лапшу на уши не составляет большого труда. Но делать это Валя ужасно не любит. Она любит последствия вранья, если те играют на руку и не дергают совесть за ниточки – это, в общем-то, присуще любому адекватному человеку. Но сам процесс – так себе. Как-то там выкручиваешься, ходишь по лезвию, иногда импровизируешь, иногда действуешь по отрепетированному сценарию, но – один черт: кучу опилок (довольно бесполезных, если честно) надо держать в голове, чтобы стройно выточенное вранье не треснуло к едрене фене. Не расслабишься, не разомнешь плечи, не улыбнешься с облегчением. В тонусе всегда, в тонусе. Настороже. При этом самое главное – соврешь кому-то раз, и потянется целая череда недоговорок или приукрашиваний. И ведь нельзя забывать о том самом, первом вранье, с которого все началось – чем дальше утекает время, тем легче проколоться. Всего не упомнишь. А прокалываться нельзя никогда, ни при каких обстоятельствах. В частности поэтому Валя ненавидит врать родителям. За все прошедшие годы она умудрилась развести такое большое, такое вязкое болото лжи – начиная с мнимой учебы в университете, соседки-официантки и научного руководителя Виктор Палыча и заканчивая боевым ранением на глазу и, собственно, родом своей профессиональной деятельности, – что теперь, находясь в кругу семьи, попросту не может расслабиться. Да, Валя всегда ждет неудобного вопроса от мамы, всегда перебирает в кармашке заготовленные ответы для папы, всегда помнит, как она наврала, когда наврала и с какой целью. Короче говоря, атмосфера оставляет желать лучшего. В бизнесе с этим легче – залили друг другу в уши всякого, провели сделку и разошлись, как в море корабли. А родителей из жизни не выкинуть. И все же видится Валя с родителями не так уж и часто. А когда видишь редко, не придаешь значения тому, что у близких возникают новые привычки, новые жесты, новые шрамы, а старые характеры стесываются в ту или иную форму. Человек на месте не стоит, меняется, прогресс, эволюция, личностный рост – как угодно. Может быть, поэтому ни мама, ни папа так ничего и не заподозрили – вообще. Господи, да они же даже поверили, что Валя продинамила выпускной в Университете из-за высокой загрузки на работе, потому и не приехали поздравлять. Да, наверное, у Вали очень честная морда лица, невозможно не поверить. С Витей все оказалось сложнее. – …а он мне говорит: «Анна Георгиевна, ну какой Монте-Кристо?» А я ему: «Сережа, ну кто из нас продюсер – ты или я?» Ну он и заткнулся. Я вообще не понимаю, зачем мы берем этих консультантов, если они ничего-о не понима-ают, – Анечка Банкирова откидывает свою закрученную в тугие кудри шевелюру за плечо и бряцает браслетиками. – Слушай, а у тебя волосы, кстати, та-ак хорошо лежат! Ты их чем-то мажешь? Маска какая-то? – Да нет, – Валя с удивлением для себя тушуется и на всякий случай щупает собственную прическу. – Шампунем просто мою. – О! А каким? – Да обычным шампунем. С цветочками какими-то. Анечка притормаживает, но не останавливается совсем, и с любопытством таращится на Валю. Кивает сама себе и машет ладонью – мол, Валя, не отставай. Да, так о чем речь-то… Врать Вите оказалось сложнее. И вовсе не потому, что Валю немилосердно грызет совесть – с совестью они вообще живут довольно мирно и друг другу не докучают. Просто Витя, помимо прочих неоспоримых достоинств, обладает на удивление хорошей памятью. Вот так через пару дней после Валиной прогулки по Тропаревскому парку Витя и спросил, а как же там Анечка Банкирова поживает. И тут Валя позорно зависла, потому как подполковник Введенский на Анечку Банкирову похож примерно так же, как бухгалтерская отчетность на цирковую афишу. Пришлось срочно сооружать из ничего вполне убедительную историю о том, что встретились отлично, Анечка Валю с Витей куда-то там приглашала, на какую-то очередную тусовку – ведь Анечка очень любит всяческие тусовки, – и вообще собиралась что-то крутое показать, надо будет как-нибудь выбраться, да, конечно, вместе, не вечно же дома сидеть. Витя выслушал, миролюбиво кивнул и больше ничего не выспрашивал. Поверил, похоже. Но Валя потом еще минут десять мысленно ругала себя последними словами. Так что ситуация вынудила. К тому же Анечке Валя действительно обещала заехать и повидаться – хотя это противоречило всему Валиному, ну, естеству. И теперь, раз уж сама же эту чушь про их прекрасную встречу наговорила, оставалось хотя бы сделать так, чтобы в следующий раз не пришлось придумывать продолжение. Так что сегодня Валя все-таки доехала до телестудии. И даже почти без угрызений совести. – А костюмчик у тебя откуда? «Версаче», не? Анечка клацает каблучками, вертя выразительным крупом, размахивая согнутыми в локтях ручками в такт шагам и зорко оглядываясь по сторонам. Валя, честное слово, не помнит, какую именно должность в этой богадельне занимает Анечка, но, судя по тому, как от нее шарахаются все встречные, должность эта позволяет докучать окружающим без последствий. Останкино Валя вообще представляла себе примерно так же, как и любой обыватель. Однако внутри здание АСК-1 не оправдывает ожидания – Валя всегда думала о чем-то более… телевизионном. Причесанном, ярком, вычурном и обязательно в софитах. На деле же Останкино видится несколько громоздким – огромное, утыканное дверьми, расчерченное длинными коридорами с таким количеством поворотов, что без сопровождающего здесь, наверное, можно довольно быстро утерять и дорогу, и первоначальную цель визита. В этом муравейнике и люди – муравьи. Тащат коробки, катят по коридорам стойки, волочат аппаратуру, прижимают к груди папки, ищут друг друга, ругаются из-за времени и бесконечно куда-то торопятся. Из одной комнаты прямо перед носом Анечки вылетает мужчина с пачкой бумаг. Из другой – девушка с одеждой на плечиках. Где-то вдалеке хлопает дверь, потом по коридору прокатывается очередное «Да где эта?..» и характеристика на русском матерном, и несколько человек одновременно бегут в одну сторону. Видимо, нашли. – …А, Валь? – Чего? – вздыхает Валя, с трудом отрываясь от гипнотической суеты. – Костюмчик откуда? – Да из ателье, – отмахивается она. – Я на заказ шью, на Тверской. Анечка делает сложное лицо, пожимает плечами, подхватывает Валю под руку и тащит дальше. Коридор выводит в самое сердце ТВ-храма – в студию, огромное помещение, которое кажется бесконечным, потому что потолок теряется в темноте. Вот тут-то софиты есть, они висят гроздьями, как черные виноградины, и от них тянутся змеи проводов. Оператор в наушниках ловит кадр, выставив камеру на рельсы. Декоратор в спешке приклеивает к заднику какой-то баннер – тот отходит по краю, и декоратор шипит на помощника. Помощник шипит на осветителя. Осветитель не шипит ни на кого, потому что у него в руках стремянка и ему не до этого. Где-то в углу бабулька в белом халате разливает чай из термоса – судя по всему, местная, из тех, что годами ходят по одним и тем же коридорам и знают здесь каждую пылинку. – Я ужа-асно рада, что ты заглянула, – сияет Анечка. – Я зову-зову, а у тебя дела-дела… Артемка мой, блин, тако-ой же – вроде спим в одной кровати, а вроде он где-то вита-ает неизве-естно где. Валя отчасти понимает. Артем Банкиров на Валиной памяти вечно околачивается где-то неподалеку от Анечки. То ли контролирует ее, то ли ему рядом с женушкой спокойнее. Вероятнее последнее, потому что на Анечку Артем обращает минимум внимания – только держит ладонь на ее талии, пока разговаривает по телефону или с кем-то третьим лично. Может, и документы подписывает исключительно с Анечкой на коленях. Анечку, насколько можно судить, это особенно не беспокоит. Насколько Артему пофигу на Анечкины сиюминутные заботы, настолько же Анечке пофигу на Артема. И ведь живут припеваючи. А уж после того, как Белов с Валиной подачи вымутил Анечке суперское место в Останкино, супружеская жизнь Банкировых цветет пуще прежнего. Что, кстати, странно – уж Артем-то со своими связями и сам мог бы запихнуть Анечку на ТВ. Валя прокручивает эту мысль в голове и решает спросить: – Артем же не был в восторге, когда ты устроилась на канал? Анечка кривит губки: – Он во-ообще против того, чтобы я где-то работала. Говорит, место женщины у домашнего очага и все такое, – она иронично ухмыляется и замечает: – А какой очаг, Валь, если он о детях даже слы-ышать не хочет? – Ну да, – Валя тоже выдавливает улыбку. – Никакого очага. Какой уж тут очаг. Артем Банкиров, наверное, Анечке изменяет. Хотя, интересно, как бы он подобным занимался, если постоянно рядом с женой? А может, он только на людях постоянно с женой? Может, создает видимость присутствия, чтобы не было претензий за отлучки? А может, Артем Банкиров верен, как пес. Такое чувство, что возбуждают его только деньги. – А вы с Витей случайно не?.. – Нет. – Ну и правильно, – решительно кивает Анечка, а Валя ей отчего-то не верит. – Вот эти все пеленки-сопли-слюни – еще успеем. А нам надо что-о? – Валя приподнимает брови, подыгрывая. – Ве-ерно! Нам надо жить в удовольствие. И самим творить свое счастье! Я тебе сейчас вообще все-е тут покажу-у… Такое обещание Валю радует, но только отчасти. Вале Анечку переносить на дух ужасно сложно, честное слово. Она очень старается – да и Анечка очень старается, – просто говорить им совершенно не о чем. Они же вообще как параллельные прямые – ни единой точки пересечения. А, есть одна. Артем. И было бы славно его сегодня зацепить, потому что, приняв решение наведаться к Анечке, Валя очень надеялась его застать. – …Мы как раз записываем пилот, а ты посмотришь. Оч-чень, блин, тонкая работа. Прям как хирургия! Но без крови, – Анечка зависает, хлопает пышными ресницами и поджимает губы: – Хотя нет, кровь тоже бывает. В прошлом месяце один гость та-ак разнервничался, что у него носом кровь пошла. В прямом эфире, прики-инь! Мы потом по-олчаса-а отмывали студию. – Прелестно. – Ага-а! – Анечка светится, будто Валя лично ей сделала ей комплимент. – А вон там, видишь?.. Вон там наш главный оператор, Гриша. Гри-и-иша-а-а! Валя и не думала, что когда-нибудь будет готова прыгнуть с Останкинской башни. Гриша тем временем оборачивается. – Гришечка, познакомься, это Валя. Он уныло подтаскивает свое угловатое тело ближе, но остается на безопасном расстоянии от Анечки. Смотрит на Валю без интереса. Какой может быть интерес, если тебя отвлекают от работы. – Очарован, – говорит Гриша безэмоционально и оттаскивается на исходную позицию. Анечку это огорчает, но на вот столечко. – Не обращай внимания, – шепчет она. – Он ге-ений. Все гении – хамы. Ну, тебе ли не знать. Валя не реагирует. Валя научилась не реагировать на Аню и ее болтовню, вот только зачем – непонятно. Единственное достоинство Ани – ее кровные узы с одним из начальников налоговой и брачные узы – с мужиком, который воротит хорошей такой частью банковских активов в России. В остальном Анечка феерически тупая, а к тому же еще и сучка редкая – Анечка совсем не похожа на Ксюшу-цветочек, которая и мухи не обидит. Ну, Космос не в счет. А теперь к тому же Валя обладает личными выходами и на начальника из налоговой, и на банкира-олигополиста. Анечка Вале – без надобности. Но та будто ощущает Валину позицию интуитивно – и только сильнее к Вале тянется. Вале это неприятно. Вале дай бы волю – она б со своего маршрута «дом-контора-дом» не сходила. А ведь раньше было по-другому. Раньше Валя мечтала объехать весь мир кругом, а потом еще раз. Как Филеас Фогг. Больше ей этого не хочется. А что Вале сейчас, в сущности-то, хочется? – Ты не восхищаешься, – обиженно хмурится Анечка, и ее заштукатуренное лицо отражает истинную стервозную личину. – Восхищаюсь, – спешит успокоить ее Валя. Если Анечку обижать, она может дать сдачи. Это никому не нужно. – У меня просто шоковое состояние. – Я тебе не верю. Все-таки вы с Артемкой одина-аковые, аж страшно. – Кстати, об Артемке… Валя было оживляется, но ее вновь хватают под локоть пальчики с острыми, как сабли, ногтями, и тянут вглубь студии – и прямо в большое световое пятно. Валя опять думает о том, что было бы здорово сигануть с шпиля Останкино, но терпит, хотя терпения осталось буквально на кончике этого самого шпиля. Свет – ярчайший, голова мгновенно от такого контраста начинает ныть, а на Валиной фигуре концентрируется всеобщее недовольство съемочной группы не без Анечкиной помощи: когда они пробегают между декорациями, Анечка по дороге успевает поправить стопку бумаг на столе, переставить стакан с карандашами и снять с чьего-то стула пиджак. – Анна Георгиевна, не надо! – доносится откуда-то. – Надо-надо! Я порядок навожу! Ва-аля! – Валя прямо рядом, но Анечка зачем-то срывается на визг. – Ты хоть ра-аз в жизни была в кадре? – Я? – удивляется Валя. Она без родных очков, потому что тут и так достаточно темно. Было. Пока Валю не вытащили на свет. – Никогда. – И не хочешь? – Не горю желанием. Анечка поворачивается к Вале лицом, и глаза у нее загораются блеском, который Валя очень часто замечает у Вити перед очередной «крутецкой» идеей и от которого у Вали начинает дергаться нижнее веко. – Давай попробуем! – Ань… – Да не коке-етничай! Валя хочет отрезать твердое «нет», но Анечка уже подводит ее к камере, что-то кричит Грише, Гриша что-то кричит в ответ – что-то типа: «Да я ж только выставил…», – Анечка машет на него рукой и ставит Валю на разметку – прямо под софит. Свет бьет пуще прежнего, и Валя жмурится. – Вот так, – повизгивает Анечка и скачет обратно к камере, – вот та-ак! Голову чуть выше. Плечи расправь. Да ты ж красо-отка какая! – Так, слушай… – Ну-ка цыц! В камеру смотри. В камеру, говорю! Вот сюда, да-а. В глазок прям! Ну Валя и смотрит. Глазок маленький и черный, и в нем отражается все подряд – софиты, декорации и недовольный Гриша, которого отогнали от аппарата. – Бо-же мой!.. – восклицает Анечка и ловко подбегает на своих каблуках-сваях. В зрении от Анечки рябит. – Ты ве-ли-ко-леп-но смотришься в кадре! Прям вот супер-пупер! Кожа, глаза, ух! Подмазать только чуток надо, но это не проблема, – Валя пытается аккуратно смыться, но Анечка ловко разворачивает ее взад за локоть. И выдает: – Слу-ушай, а может, ну его, этот бизнес твой? Сделаем из тебя телезвезду! Будем вести программу про деньги. Ну, фина-ансы всякие. Назовем «Россия считает»… Или нет, лучше «Деньги и точка». Или... О-о-о! «Женщина с калькулятором». Как тебе? – Ты от меня хочешь честный ответ? – Да, название можно поменять, это дело десятое. Главное – ты. Ты же понимаешь, что ты со-оздана для кадра? У тебя лицо тако-ое... тако-ое... – Ну какое же? – взмолилась Валя. – Ну, такое! – Анечка делает неопределенный жест ладошкой. Браслеты на запястьях громыхают. – Такое, что прям-таки хочется слушать. Вот честно-честно. Я, может, даже завидую. У меня вот лицо как лицо, а у тебя – за-по-ми-на-ю-ще-е-ся. Валя смотрит на Аню и думает: а ведь она, кажется, искренне. Не подлизывается, не пытается даже – просто говорит, что думает. И от этого становится как-то неловко. Валя не привыкла к комплиментам. Отвыкла, точнее. Особенно к таким, правдивым и честным комплиментам – не тем, что ей говорит Витя, чтобы успокоить в сложные минуты. – Спасибо, конечно, – Валя наконец выпутывается из чужой хватки. – Но это вот… Вот это – не для меня. Но Анечка уже разошлась: – Или вообще-е программу про женщин в бизнесе. Ты будешь говорить умные вещи, а я тебе сделаю красивую заставку. – Нет. – Или ток-шоу. – Нет. – И-или… И тут Валя видит в дверях Артема Банкирова и чувствует почти физическое облегчение. Анечке она бросает что-то дурацкое, типа: «Увидимся, дела, не болей!» – и спешит навстречу супругу ее, который, естественно, говорит по телефону и почему-то прихлебывает что-то из фарфоровой чашечки. Валя и не думала, что в Останкино подают кофе в фарфоровых чашечках. Она говорит приветствие еще на ходу, чувствуя прожигающий Анечкин взгляд спиной, и Банкиров, без расшракиваний сбросив звонок, фактически объясняет, откуда у него фарфоровая чашечка: – Только не говори, что Белов собрался покупать канал. Естественно, никаких приветствий. – Нет, до этого он еще не додумался, – веселится Валя. – Отлично, потому что канал покупаю я, – Банкиров останавливает кого-то из персонала – возможно, монтера, – и отдает ему чашку. Предполагаемый монтер открывает рот для возражений, потом отчего-то закрывает и смиренно удаляется. – Ты ко мне? Или к Ане? – К каждому по очереди. Я подумала о твоей… идее. Банкиров неуловимо меняется. Как будто вдруг унюхал запах денег. – Белову есть чем меня порадовать? – Белову? – Валя закатывает глаза. – Белову – нет. Мне – да. – И слава богу. Он исполняет приглашающий жест по направлению к выходу из студии, и Валя ему следует. И пока они размеренным шагом пересекают пространство, Валя наконец понимает, что же ее заставляло так неуютно себя чувствовать. Дело не только в Анечке. Хотя и та внесла свою лепту. Останкино напоминает Вале «Курс-Инвест» сильнее, чем ей хотелось бы признавать. Даже не так – телевидение в целом, скорее всего, ровно то же самое, что бизнес. Валя нутром чует – в таких делах ее нутро не обманывает. И там, и тут вертятся суммы, от которых у среднестатистического человека случился бы инфаркт; и там, и тут никто не знает, чем все закончится к концу года. И там, и тут минуты стоят дорого, а амбиции толкают на грызню. Разница только в обертке. Валя, осторожно нащупывая только зарождающуюся идею, оглядывается через плечо и машет рукой Анечке. Та – машет в ответ. Может быть, Анечка не бесполезна. Вовсе нет.***
К вечеру того же дня Валя поймала себя на том, что снова и снова возвращается мыслями к разговору с Введенским. Неприятное состояние. Будто Валя ждет какой-то гадости, но пока не может предугадать, с какой стороны она прилетит. Последнее раздражало сильнее всего прочего. Делать вид, что ничего не происходит, получалось плохо. Думать об этом постоянно – еще хуже. Поэтому Валя с удовольствием думала об Останкино. Точнее, с удовольствием – это слишком громко сказано. Просто стоило мыслям свернуть в сторону Введенского, как Валя силком возвращала себя к телестудии. Вспоминала Артема, их разговор – надо сказать, очень обстоятельный, подробный и, что уж лукавить, успешный, – Анечку, камеры, коридоры, всю телевизионную суету в общем. Прокручивала отдельные моменты, цеплялась за какие-то мелочи и даже успевала немного увлечься. В Останкино было что-то новое, живое, совершенно не связанное с тем, о чем она предпочитала сейчас не думать. На несколько минут становилось легче. Потом снова вспоминался Введенский. Тогда Валя опять думала об Останкино. Так прошел весь день, а после и добрая половина вечера: между одной неприятной мыслью и другой с редкими передышками в виде документов, радио в «Волге», чашки кофе перед телевизором, разговора о мерзотности погоды с Витей. И снова и снова – Останкино. Даже странно было, насколько сильно ей хотелось за это чертово Останкино уцепиться. На такой душевной качке в конце концов захотелось слопать шоколадку. Шоколадки в доме, конечно, не оказалось, потому что Валя о продуктах не заботилась, Вите тоже было пофигу, а домработнице никаких спецзаданий не давали. Пришлось уведомить Витю о проблеме. Витя тут же дернулся послать какого-нибудь гаврика за покупками, Валя настояла, что на своих двоих выйдет быстрее, Витя недовольно засопел, Валя скорчила умоляющую рожу – и Витя поплелся в магазин. Таким образом и вышло, что этим вечерком Валя сидит на кровати с чашкой чая и шоколадкой, вокруг нее хаотичным волчком вьется рыжая кошка, а Витя опаздывает на какую-то встречу. Валя наблюдает за его суетой с любопытством, которое постепенно перебивается легким раздражением, и изредка отпихивает кошачью морду, которая то и дело тычется ей в живот. А Витя мечется. Ну не прям мечется – но очень деловито и быстро ходит. Туда-сюда, от шкафа к зеркалу, от зеркала к кровати. И все это молча, с сосредоточенным лицом, смешно даже. Галстук он сменил уже третий раз. Первый – слишком обычный, второй, по мнению самого Вити, не подходит к пиджаку – почему-то, – а третий он теперь держит перед собой, чуть прищурившись, и разглядывает собственное отражение с таким вниманием, какого Валя от него за последние полчаса не дождалась ни разу. – Нет, ну ты представь, – сызнова начинает Валя, дожевав первую половинку шоколадки и в сотый раз переставив неуемную кошку подальше от себя. – Выпустим на два-три года, сразу большим объемом. Тогда будут длинные… ну, относительно длинные деньги по фиксированной ставке, вполне себе чистенькие. Мы же можем вложить их в развитие, а не в текучку. И Валя от самодовольства чуть не прыгает на кровати. Кошка – прыгает, и совсем не чуть. Кошка вообще за любой кипиш. Витя комкает галстук, отшвыривает его на пол и ныряет с головой в шкаф. Витя – нервничает, потому что опаздывает. Опаздывает он из-за Вали – из-за шоколадки ее. Вале от этого даже немножко приятно. – Но, – продолжает она, – можно сделать все грубее. Выпустим коротье, как у Минфина. Там сложнее со ставкой будет, но зато быстро погасим. Я прикинула по текущему положению – у нас предостаточно свободного кэша, поток только растет, так что покроем. Возьмем в первую очередь какой-нибудь… Ну что самое проблемное? Ну, допустим, с автосервисов и со складов тех, их ни туда, ни сюда, вообще эту лавочку пора прикрывать, несерьезно это. Как тебе мысль? – Мне нравится, – говорит Витя, примеривая еще один галстук к рубашке, а потом и к запонкам. Теперь ему запонки разонравились, они отправляются в вазочку к своим собратьям с опасным звоном. Валя приглядывается – а ведь хорошие запонки, это Валя ему их подарила. Они бы вполне подошли к пиджаку. – А можем разбить на несколько траншей и гасить, ну, скажем, раз в квартал. Если очень постараться с условиями выпуска, то получится почти полностью обелиться. Что думаешь? – Обелиться – то, что нужно. Валя откладывает шоколадку, ставит чашку на тумбочку и подползает к краю кровати. Халат задирается, оголяет бедро, Валя оценивает это как знак свыше и пытается поймать Витин взгляд – либо прямой, либо в отражении в зеркале, – потому что любую встречу, даже самую важную, можно перенести. Тем более что за окном темень, в такую темень все по домам сидят. И занимаются гораздо более приятными вещами. Чем какие-то там встречи. Но Витя, похоже, думает иначе – он мучается с запонками. – Давай помогу, – вплескивает руками Валя и решительно поднимается на ноги. – Я сам, – морщится Витя, но запястье протягивает, и Валя согласно, как всякая мудрая женщина, кивает: – Сам-сам. Она подносит манжету на уровень собственного носа, чтобы петельки и запонка не расплывались перед глазами. От правой Витиной руки веет настоявшимся запахом курева, смешанного с одеколоном – на запястье что ли растирал? Вале этот запах нравится очень сильно, только подзуживает ее внезапное игривое настроение, но как только она заканчивает с запонками, Витя бросает «спасибо», целует ее в щеку мимоходом и уматывает в ванную. Там он принимается за волосы, которые и так уже задубели от количества всяческой приблуды для укладки. Валя немного погодя шмыгает за ним следом, чуть не споткнувшись о кошку. – Думаешь, стоит в это вписываться? – Куда? Ага, вот такой у нас сегодня расклад с концентрацией внимания. – В облигации, – терпеливо поясняет Валя. Витя на это пожимает плечами. – Ты меня слушаешь вообще? – Валь, ну я ж не глухой. Облигации – это серьезная тема. Я, кстати, нихрена не понимаю, че это такое. Неуловимый Витя летящей походкой скачет обратно к зеркалу. Валя чувствует себя студенткой, которая бегает за преподавателем, чтобы выпросить хорошую оценку за домашнее задание. Валя себя так давно не чувствовала и начинать совсем не хотела. Но Валя не унывает. – А Анечка сказала, что из меня бы вышла телезвезда. Тут-то Витя и замирает с так и не завязанным галстуком в руках. Наконец-то, думает Валя. И тут же обижается и на себя – за такую какую-то жалкую мысль, – и на Витю – за то, что стал причиной этой мысли. – Чего? – тем временем уточняет Витя. – А вот то самое! – торжествует Валя, но через силу. – Она предложила мне бросить бизнес и стать какой-нибудь ведущей. Представляешь? – А ты че? – Да ничего. Ну, она не прямо так сказала, я немного утрирую, но в общих чертах… Да может, она шутила. Хотя мне так не показалось, – Валя не выдерживает, сдергивает с Вити галстук под его недовольное мычание и накидывает заново, так, чтобы не перекручивался сзади. Ох, сколько ж она за эти годы галстуков завязала… – Ты меня можешь вообразить телезвездой? Толком она не может однозначно объяснить, зачем спрашивает. Ясное дело – Витя ее телезвездой не представляет. Да что уж – Валя и сама себя даже в самых смелых мечтах не видит на ТВ. Вале, наверное, хочется, чтобы Витя так же, как Анечка, сказал ей что-нибудь искреннее и приятное. Просто так, это же легко – Валя даже подкинула повод для этого. Можно ведь сказать, что Вале не нужна никакая телезвездность – она, например, слишком хороша для такого дерьма. Или, напротив, что Валя бы идеально вписалась. Ну что-нибудь. Прямо сейчас это было бы очень-очень к месту. – Сделаем из тебя телезвезду, если хочешь, – преспокойненько отвечает Витя. И теперь Валино настроение портится окончательно. Ну как «портится» – возвращается в свою стандартную конфигурацию. Она злобно сжимает губы, завязывает галстук на Витиной шее в самый простецкий узел и затягивает петлю – да так, чтобы хрен развязал. Выглядит он теперь по-идиотски, и Валя чувствует себя немножко отмщенной. – Ну и че ты сделала? – а вот расстраивается Витя вполне искренне. – Я, кстати, могу хоть на китайском разговаривать, – язвит Валя, не скрывая досады; напротив, она эту досаду выставляет напоказ. – Ты все равно не заметишь. – Ты китайский учила? Валя старается транслировать Вите взглядом, что он дебил. – Нет, китайский я не учила. Могу на английском. – Да инглиш и я знаю. Это вообще не так, Витины знания английского колеблются где-то вблизи «Ну конгратулэйшнз, епта!». Валя решает этот козырь оставить на потом – а то Витино непредсказуемое эго может разобидеться всерьез. – А какая разница, знаешь или не знаешь, если ты вообще не слушаешь? – Ну слушаю я! Че ты под вечер раздухарилась-то, а? – возмущается он и наконец одаривает Валю безраздельным вниманием. Даже от зеркала отворачивается. И руки уставляет в бока. Так Витя обычно теряет терпение. Но терпение теряет не один Витя – и потому Валя набирает в грудь воздуха, чтобы влепить в ответ что-нибудь хлесткое, что-нибудь эдакое, резкое что-то, чтобы неповадно было вот так вот Валю игнорировать и бровью не вести. Валя – как закипающий чайник, еще не свистит, но так, подсвистывает предупреждающе. Слегка позвякивает крышечкой. Яростно дрожит на конфорке. Кошка прижимает уши. Но звонок в дверь обрывает Валю на полумысли. Витя смотрит на часы, морщится. – Кого там… – и идет в прихожую. Валя мгновенно остывает. Чуть не ахает – и мчится следом. Она ведь уже упоминала, что в такую темень все обычно сидят по домам? Так оно и есть. Все, кроме Аркаши. Кроме очень исполнительного и пунктуального Аркаши, который всегда является в назначенный час. Последние дни выжали Валю практически досуха, а сегодняшний – добил, так что ей совсем не хотелось тащиться через пол-Москвы за новой партией лекарств, тем более что именно эти таблетки водились в одной-единственной аптеке где-то на другом конце географии, до которой, казалось, три дня лесом и столько же обратно. А как же иначе, все для людей. Поэтому она и отправила Аркашу. Ему туда пришлось бы тащиться так и так, разница только в наличии Вали на заднем пассажирском «Волги». В общем, он должен был прийти ровно сейчас, минута в минуту – ведь у Вити же какая-то встреча. И если бы Витя уехал вовремя, все было бы чин чинарем. Но Витя уже почти на полчаса выбивается из собственного графика. Так что складывается некоторого рода… ситуация. И все из-за Вали. Из-за Вали, ее дурацкого настроения и чертовой шоколадки. Только когда Витя распахивает входную дверь, Валя окончательно отказывается от мысли прыгнуть на него со спины. Это было бы еще более странно, чем то, что предстает перед глазами. А предстает вот что: муж собирается на встречу вечером, и к жене как раз-таки заглядывает в гости ее водитель. Круто? Круто, думает Валя и пытается вспомнить, почему раньше не просчитала такое развитие событий. И такую интерпретацию. Валя теряет хватку, похоже. Витя тем временем уже секунд тридцать смотрит на Аркашу на пороге. Аркаша – мокрый после декабрьской снегомороси, с пакетом в правой руке и мордой кирпичом. Если бы не все остальное, Валя бы посмеялась. – Ну доброго вечера, что ли, – хмыкает Витя и медленно осматривает Аркашу с ног до головы. Валя делает осторожный шажок вперед. Мало ли что. Хотя что она сможет сделать в случае «мало ли что»? – Че-то стряслось? Время видел? Тут следует что-нибудь сказать – что, мол, это все Валя затеяла, – но почему-то никаких путных формулировок в голову не лезет. «Это я его пригласила», – забавно, забавно. «У нас дела», – туда же. «Я послала Аркашу за…», – и за чем же именно Валя послала Аркашу? Все это проносится в Валиной голове за секунду, и она уже мирится с последним вариантом и даже прикидывает, как можно будет выкрутиться в случае чего, как вдруг Аркаша берет инициативу в свои руки. – Ничего не стряслось. Я к Валентине Львовне. «Пиздец», – думает Валентина Львовна. – Ну ясен-красен, не ко мне, – вполне миролюбиво кивает Витя, но Валя его отлично знает, чтобы распознать все многообещающие полутона. Хотя, казалось бы – это же Аркаша… Всего лишь Аркаша. Валя запахивает халат плотнее. – Доставка, – поясняет Аркаша. Но пакет, в который Витя тут же вцепился взглядом, не вручает. – Погода плохая. – Видел в окошко. Не слепой. Витя тянется к пакету. Аркаша пакет перекладывает в другую руку. Валя испытывает нечто сродни агонии. Кошка благоразумно молчит, но успокаивающе скользит хвостом по Валиной лодыжке. За неимением иных вариантов Валя медленно моргает – можно. Аркаша держит Валин взгляд на секунду дольше, чем необходимо. Он понимает – он всегда Валю понимает. – Здесь все, – говорит он и отдает Вите пакет. – Ну, значит, свободен, – рассуждает Витя. И захлопывает дверь так, что Аркашин нос вполне мог пострадать. – Это грубо, – замечает Валя, а сама пытается выкрасть злополучную посылку из Витиных цепких лап. Но на то лапы и цепкие, что Витя играючи проскальзывает мимо и, не сбавляя шага, заглядывает в пакет. Витя хмурится. Вале дурнеет. – А че это такое? – спрашивает он, выпятив нижнюю губу и рассматривая первую попавшуюся пачку пилюль на свет, словно хочет просканировать насквозь. Что-то облигации и телепередачи интересовали его в гораздо меньшей степени. Должно ли это льстить? Пока что это только нехило напрягает. – Это от головы, – врет Валя первое, что приходит в мысли. Опять она врет. Как же Валя не любит врать, особенно вот так, на чистейшей импровизации. Особенно Вите. – Свечи уже еле-еле помогают. Да и воняют они – жуть. – М-да? – мычит он. И достает еще одну упаковку. – А это? – Это то же самое, не видишь, что ли, – закатывает Валя глаза. – Дай сюда. Еще немного – и поцапаются, Валя ощущает это лучше, чем собственную кожу. Она быстренько улепетывает в ванную, хочет вначале вывалить блистеры из картонок, а может и засыпать все в отдельную баночку, но это будет долго. Долго, стремно и совсем уж подозрительно. Поэтому она просто запихивает весь пакет на самую дальнюю, самую пыльную и ненужную полку в надежде, что никто туда в ближайшем будущем не заглянет. Старательно трамбует свой склад, а кажется, что руки намертво липнут к полиэтилену. Хочется сбрызнуть их водой, а лучше – вымыться целиком. Когда она возвращается, успев частично унять нервяк, Витя оказывается на прежнем месте – будто ничего и не было, повязывает галстук. Тот самый, которым Валя его минутами ранее чуть не придушила. – Давай, смотри на мои мучения, – беззлобно ерничает Витя, уронив руки по швам, когда очередной узел не удается. Валя тихо вздыхает – и спешит на выручку. Наверное, он тоже не хочет ссориться. Сглаживает углы – это не редкость. Во всяком случае Вале хочется думать именно так, нежели о том, что ему и правда, ну, прямо все равно. Нет, Валя не может упрекнуть Витю в черствости. Не может она припомнить ни одного дня, когда бы он не спросил о ее самочувствии, не сунул настойчиво в руки очки, не предложил первым зажечь вонючие свечи, если Валя зеленела от мигрени. Витя даже излишне чуток, чрезмерно – иногда это начинает раздражать. Валя ведь не немощная и не инвалид. Но отчего-то именно сегодня Вале хочется быть уверенной, что ему не все равно. Она сегодня даже готова прикинуться инвалидом. Странная, странная штука – Вале совсем не свойственная. На сердце, что ли, неспокойно? – Галстук – хоть вешайся, – подмечает она для профилактики, и Витя корчит дурацкую рожу. Потом его складки-морщинки разглаживаются, кроме одной, той, что меж бровей – Витя вновь хмурится, и его светлые глаза утопают в тени, несмотря на теплый свет люстры. – А гормональные – это от головы? Отлично. Валя готова взять все свои слова – мысли, точнее, – обратно. – Это, знаешь, комплексное, – она старается, чтобы голос звучал уверенно. Это не сложно, уж голосом-то она отлично владеет, иначе горел бы «Курс-Инвест» синим, желтым и красным пламенем. – Там все вместе. Гормоны, витамины, всякие добавочки. От головы в том числе. Нет, все-таки это сложно – особенно когда Витя смотрит прямо в глаза. Валя изображает исключительную увлеченность галстучным узлом. – А как эти гормоны влияют? – спрашивает он совершенно невинно. Он явно не пытается Валю на чем-то поймать, но Вале-то от этого не легче. – Ну уж это у врача спрашивать надо. – А он не объяснял? Обычно объясняют, когда что-то прописывают. А то вдруг он так, чисто на отвали? Это че за докторишка-то? Из Склифа который?.. У Вали по всему нутру медленно, но верно разрастается паника. Витю несет – заносит туда, когда не нужно, потому что он, может, пока мозгом не догнал, но уже чувствует подвох – как сторожевой пес, который не понимает, что именно не так, но точно знает, что что-то не так. В конце концов его пытливых глаз Валя не выносит, а потому быстренько ныряет Вите за спину и обхватывает его руками чуть выше пояса. Сжимает в шутку изо всех своих скудных силенок – и Витя сдавленно охает. И даже роняет смешок. Градус сбит, внимание усыпили, пора и тему перевести. И срочно. – А куда ты так причепурился? – бубнит Валя, прижавшись щекой к Витиной спине. С такого ракурса великолепно виден синий пиджачок на спинке стула. Вале всегда казалось, что этот пиджачок у Вити для особых случаев. – Да встреча в «Метрополе», – говорит Витя и тянется к пиджачку. Валя не отцепляется, а потому они двигаются довольно нелепой конструкцией. Вале от Вити очень тепло. – Надо, блин, соответствовать. – А мы с тобой давно ни в какие ресторанчики не выбирались, – подкрадывается Валя, дыша Вите в спину чуть ниже лопаток. Он пытается вывернуться так, чтобы поймать Валю в поле зрения, но удается с трудом. – Так ты ж сама отказываешься. Я зову – ты работаешь. Я зову – ты устала. Я зову – у тебя голова болит. Валя хочет возразить – хотя бы из принципа, – но понимает, что он вообще-то прав. Что-то с ней сегодня не то. Слишком все зыбко, слишком качает из стороны в сторону. Надо нащупать баланс, успокоить эту качку. От нее Валю скоро затошнит. – А тебе действительно настолько важна эта идея? – спрашивает она внезапно для себя. – Ну, с нефтью. И выглядывает из-за Витиного широкого тела. Выглядывает, смотрит в зеркало и едва не вздрагивает от серьезности ответного взгляда. – Важна, конечно. Че, ты думаешь, я как идиот вокруг Санька прыгаю. Валя кивает. Витя и не только вокруг «Санька» прыгает. Он просто – прыгает, как бешеный, и столько энергии Валя в нем давненько не видела. На свадьбе только – но там он прилично на грудь принял. А так… Будто пропеллер запустился, а кнопка отвалилась. Он даже ночами плохо спит – все вертится да ворочается. О нефти своей, наверное, думает. – Хочешь, я с тобой съезжу? – предлагает Валя. Тут уж Витя оборачивается совсем, и опять они – лицом к лицу. Валя своей идее ужасно радуется и улыбается. Витя – он въезжает с трудом. Впрочем, это не редкость. – Куда? – тормозит Витя на всех тормозах. – Ну, в «Метрополь», на встречу твою. Мне в любом случае надо будет смотреть, что у тебя там происходит. Вот как раз… – Валь, – он морщится, как будто Валя несет сущую ахинею. Это Валю даже немножко обижает. – Что «Валь»? Однако продолжения не следует. Валя задирает голову сильно-сильно, чтобы разглядеть хоть что-то, кроме Витиных широченных ноздрей: Витя опять вернулся к созерцанию собственного отражения. Считается ли это нарциссическим расстройством? О чем Валя вообще думает? Витя чувствует Валины цирковые изгибы и опускает подбородок, чтобы ее видеть – или чтобы его было видно. По глазам, по тому, как он жует губы, как отводит взгляд, – да по всему ясно, что не очень-то Витя рад Валиному предложению. Не хочет он, чтобы она куда-то с Витей ехала. Это даже понятно – Валя и сама не очень любит, когда кто-то посторонний вламывается на встречу, где был предусмотрен тет-а-тет. Вот и Витя – голову можно дать на отсечение, – побаивается, что Валя ему все карты спутает, собьет, отвлечет и все подобное. Побаивается небось, что Валя влезет в его завоевательную кампанию – он же Витя Пчелкин, покоритель нефтяных вершин. А Валя, честное слово, ни на какие нефтяные вершины не претендует. Ей, кроме благородных мотивов, не очень хочется оставаться в квартире одной. Кошка – не считается. Валя ей даже кличку не придумала. – Я просто рядышком посижу, – обещает, шепча, Валя. – Послушаю. Лишнего не вякну, честно. – Валь... – Ну что? Мы же все равно в ресторан когда-то там хотели. Вот и совместим приятное с полезным. А? Витя чуть колеблется. Чуть выкобенивается. Чуть делает вид, что он – умудренный опытом старец, а она – девчонка семи лет от роду. Валя не против. Чем бы не тешилось... – Ну вот, Валь, – сопит он, – только без твоих этих вот штучек. – Каких? – Ну, этих. Не ерепенься, лады? – Лады! – подскакивает Валя от радости. – Ну беги тогда. И Валя бежит – ей тоже надо причепуриться. Под стать покорителю нефтяных вершин.***
В дороге до ресторана Витя нервничает по всем поводам подряд: что сильно задержались, что блядские пробки, что слякоть на улице, что луна светит дохуя, а, нет, уже не светит из-за гребаных облаков, темнота сплошная, ничерта не видать. Валя под руку благоразумно не лезет – она обещала никуда не встревать, – но в голове помечает: нефть Витю и правда беспокоит не на шутку. Может быть, она недооценила его рвение. Может, и сделка-то ничего. Может, Вале пора включиться, включиться и подумать шире, покрутить, повертеть, авось что-то вместе они с Витей придумают. Он же именно этого хотел. Просил почти. Вале нужно перестать вариться в себе одной. Ну, с другой стороны, вот когда придумают, тогда и будет разговор. Потому что, чтобы что-то придумать, надо сначала вникнуть в суть. Как раз сегодня Валя и постарается. Ради Вити. И, может быть, чуточку ради себя – не Останкино единым жива Валина кукуха. Только в гардеробе «Метрополя» Витя заземляется – видно, почувствовав, что до цели рукой подать, решил, что минутой раньше, минутой позже, все одно. Он отгоняет местного мужичка в тканевых перчатках вешать свою одежду и принимает у Вали пальто, в котором она была на встрече с Введенским, и от этой мысли на секунду становится душно. Пора уже менять пальто на шубу. Шубы Вале в принципе нравятся гораздо больше. Валя поправляет волосы у зеркала – большого, тяжелого, в хитровыдуманной золоченой раме, – и вспоминает, что последний раз они вместе тут были полгода назад. Вовсе не потому, что Витя не водит Валю по ресторанам – водит, пытается по крайней мере, это она чаще отказывается, – просто конкретно «Метрополь» Витя не жалует. Надоел ему «Метрополь» – вы подумайте. Конечно, думает Валя, всякое место может надоесть, если наведываться в него с таким безудержным рвением, как у Пчелкина. Он же как засядет, так не выскребешь, а потом еще пару-тройку недель будет обедать-ужинать там же, пока не затошнит. Концепт умеренности Пчелкину никогда не был знаком. Валя его за это и полюбила. Ну, в том числе. Пока она забирает с банкетки сумочку, пока поправляет макияж – тот сегодня удался, и шрамик почти не видно, только если приглядываться, – пока поправляет платье и цепляется за Витин локоть, Валя припоминает и еще одну историю: как Витя умудрился присесть на уши какому-то постороннему дедуле настолько, что официант два раза подходил спросить, будут ли они вообще что-нибудь заказывать. С тех пор Витя считает, что в «Метрополе» сервис отстой. – Ну а че он прицепился как банный лист, – так отзывается Витя об официанте в ответ на Валины воспоминания, когда они входят главный зал вслед за метрдотелем. Они же опоздали, их уже ждут. – Так ты три часа рассказывал о какой-то ерунде без перерыва. – Я рассказывал качественную историю. – Ну не три же часа. – Я о Феррари хоть пять часов могу… Валя посмеивается – и жмется плечом к Витиному плечу. Сегодняшний вечер ей начинает нравиться, он – как раньше. Как, может быть, в девяносто пятом, когда Валя спешила жить, без передышки, только бы не остановиться. В девяносто пятом было сложнее: шрам все болел, кошмары были яркими и еженощными, паранойя тогда впервые накатила – сейчас-то Валя к постоянной тревоге привыкла. Но тогда, в девяносто пятом, все бурлило. Во всяком случае Валя остро ощущала себя живой, она была счастлива быть живой – это и было двигателем всего. Теперь Валя не всегда уверена, что не спит на ходу. Но не сейчас! Сейчас – звенят бокалы мелодичным звоном дорогой посуды, спешно лязгают приборы, препарируя переоцененные деликатесы, сияют громоздкие люстры над головой. Валин низкий каблучок стучит по полу, но звук тонет в окружающем гуле, и ох как Вале это нравится. Она, возможно, скучала по всему такому? А что, почему нет? Прямо сейчас даже краски ярче. Валя смотрит вперед, разглядывает гостей «Метрополя» и остается увиденным исключительна довольна. Вон одна пара: он – пузатый и лоснящийся, зато она – просто модель ювелирного бутика; вон пара другая: оба старше средних лет, оба с осанкой, вытянутой по струнке, оба держат локти в воздухе, уложив лишь запястья на столешницу. Соседи этой пары – молодые ребята, одеты так себе, неуместно для такого ресторана, но улыбаются счастливо – наверное, он решил ее впечатлить. Раз так смотрит – лучисто. Вон – одинокий мужчина в квадратных очках и в дорогом даже для ненаметанного глаза костюме; он очень красиво, преступно красиво курит и читает газету, закинув ногу на ногу. Похож на британского аристократа – или главного редактора модного журнала. Ни те, ни другие Вале никогда не встречались, но впечатление именно такое. И – Вале тоже хочется так красиво закурить. А вон – женщина в красном, она прям-таки бросается в глаза в этой толпе приглушенного цвета, ведь в «Метрополе», на Валиной памяти, обычно тусуются сдержанные любители пастельных тонов. Женщина в красном тоже курит, пепельница перед ней полнится окурками, а на столе – почти опустошенный бокал вина. Вале нравится эта женщина – скорее, девушка даже, – она чем-то напоминает героиню европейского фильма, французского или итальянского… Глаза у нее – манят. Черные, вязкие. Чем ближе метрдотель подводит Валю с Витей к столу женщины в красном, тем сильнее Валя увязает в черных глазах, хотя те в ответ Вале в глаза не смотрят. Они смотрит куда-то мимо всего, задумчиво, немного устало. На пальцах женщины в красном – огромные золотые кольца, и Валя не слышит, но может с уверенностью сказать: эти кольца звенят, когда она стряхивает пепел. Опешила ли Валя, когда метрдотель покинул их у стола женщины в красном? Блин, это мягко сказано. Удивилась ли она, когда Витя поочередно взглянул на Валю, а потом на женщину в красном без видимого замешательства? Ну естественно. Чувствует ли Валя легкое недоумение? В частности, когда Витя снимает ее руку со своего локтя и произносит голосом неестественно бодрым: – Так, ну что ж! Зарема, добрый вечер. Заминочка вышла, прошу извинить. Наш состав, как видите, чуток расширился. Нет, Валя не недоумение чувствует. Валя чувствует нечто куда более нецензурное. Зарема – женщина в красном, – поднимается на ноги, складывает руки перед собой, сцепив пальцы в замок на уровне пояса, и милейше улыбается. Ее черные, вязкие глаза переползают с Вити на Валю и обратно, в них читается озадаченность, однако вполне приветливая. Валя Зареме, кажется, любопытна. Это взаимно, ничего не скажешь. – В таком случае, представите нас? – говорит эта Зарема бархатным голосом. – Да вы, считай, знакомы. Заочно-то, – Валя незаметно пихает Витю в бок, потому что Зарема явно переоценивает Витины манеры. – Валентина Львовна, вот, как раз у нас в «Курс-Инвесте» шуршит деньжатами… – О, я наслышана! – перебивает его Зарема и сверкает широкой, широченной, белозубой, ровной улыбкой, прямо как в рекламе зубной пасты. Девять из десяти стоматологов… – Поздравляю со свадьбой. Витя смотрит на Зарему со сложным выражением лица, Валя решительно не понимает, откуда взялась эта заминка, но заминка ей не нравится. Ответить она не успевает – Витя первый: – Спасибо-спасибо. А Зарема как раз юрист, с которым мы ведем переговоры по… – Нефти, – опять встревает Зарема и инициативно протягивает руку. И опять Валю опередили – вот настолько Валя обалдела от ситуации. – Очень рада с вами познакомиться Валентина Львовна. Я могу обращаться к вам «Валентина»? – Нет, – брякает Валя – похоже резче, чем стоило, потому что Витя недоуменно оборачивается в ее сторону, и тогда приходится сгладить углы: – Только если после закусок, – и еще улыбки добавить. Вале кажется, что улыбается она как дура. – Договорились! Ну, а мне не принципиально, – пожимает плечами женщина в красном. – Но для вашего удобства – Зарема Маратовна. После такой экспозиции случается невнятная суета: стол был рассчитан на двоих, так что Витя кошмарит официанта и велит пересадить всех на другое место. Валя терпеливо ждет, пока вопрос решат, но чувствует, будто неловко топчется на месте. А Зарема… Маратовна вроде ничего, держится непринужденно, не прекращает улыбаться обворожительной улыбкой, а затем без посторонней помощи усаживается на стул, пока Витя возится со стулом Валиным. – Мне кажется, это очень хорошо, что мы собрались втроем, – говорит Зарема… Маратовна. А Вале кажется, что Зарема Маратовна какая-то излишне проактивная. – Да, просто замечательно, – соглашается она и цапает у официанта меню. Мог бы и быстрее принести. Действительно, сервис в этом «Метрополе» – отстой. Валя же обещала не влезать – она и не лезет. Рассматривает позиции с большим интересом, хотя меню она знает почти наизусть. Холодные закуски, горячие закуски, мясо, птица, рыба, десерты. Компота не хватает. – Вы будете вино? – спрашивает Зарема Маратовна. Валя отрывает взгляд от меню – вязкие черные глаза смотрят участливо и приветливо. Вале становится немного стыдно. За что? Да за все вместе, одно единственное не вычленишь. – У меня тут пино нуар, отличное. Можем взять сразу бутылку. – Я не пью. Валя старается изогнуть губы так благодушно, как только умеет, а сама думает: красиво это «пино нуар» растягивается на Заремы Маратовны языке, и тягуче, и рокочуще, без старательного подражания французским мотивам, а, напротив, своеобразно, интересно. Завораживающе, что ли. Все это удивительным образом создает консонанс вместе с вышколенной осанкой, отточенной улыбкой и рублеными деловыми жестами. Странный микс, но приятный, что уж скрывать. Будем надеяться, думает Валя, что юрист из нее настолько же впечатляющий. – А я пью, – радуется Витя и опять машет официанту. Официант и так подошел бы через минутку-другую, просто у Вити к сервису «Метрополя» что-то личное, и он, видимо, планирует вынуть из персонала душу. Когда Валя бывает в ресторанах по работе – а теперь такое случается редко, потому что спокойнее ей сидеть в конторе, – она не особенно придирчива к выбору. Ну взяла что-нибудь и взяла, чисто для галочки и чтобы поддержать клиента али партнера, который всегда рад поживиться за чужой счет. Сейчас же Валя фактически не работает. Ей не нужно держать ухо востро, не нужно всматриваться в чужие лица, чтобы уловить перемены настроения, не нужно поддерживать безостановочную работу мозга, чтобы вовремя вырулить из неудобного виража. Валя возьмет сегодня рыбу. Красную она тут пробовала – а белая как? Вроде опыта не было. Может, конечно, оказаться костлявой, и будет обидно. Но на то официанты в благословенном «Метрополе» и существуют – чтобы объяснить Вале, какая рыба костлявая, а какая нет. Витя говорит с веселым укором: «Ну опять вы начинаете», – Зарема Маратовна что-то отвечает и шутливо машет рукой. Валя бросает короткий взгляд поверх меню: золотые кольца на смуглых пальцах вспыхивают под люстрой, одно задевает другое. Звенят. Красивые, конечно, очень большие, Вале такие нравятся. Настоящие? Конечно, настоящие – Валя отчего-то не может представить, что Зарема Маратовна носит бижу. Хотя – неудобно ведь: такими кольцами можно случайно зацепиться за дверную ручку. Упасть, удариться виском о тумбочку и отъехать в мир иной. Валя ухмыляется. Так. Что тут у нас. Медальоны из телятины? Ну нет, здесь они Вале не по душе: после них весь вечер во рту привкус университетской столовой. Непонятно, кстати, что именно это обстоятельство красит: столовую или ресторан. А вдруг они что-то подкрутили в рецептуре? Вполне могли. За эти годы «Метрополь» только на первый взгляд оставался непоколебимым эталоном, но ничерта подобного на второй взгляд: ничто не вечно, все меняется. Все меняется, ничто не вечно. М-да. Зарема заливисто смеется – низким, но звонким смехом, – а Витя ухмыляется, а Валя думает, что не бывает такой веселухи, когда обсуждают деньги. В деньгах нет ничего смешного – Валя вот никогда не гогочет, когда ей называют суммы. Ну, разве что над рублями можно похихикать. Она прислушивается и почему-то опасается, что кто-то заметит ее интерес – но и правда, Зарема Маратовна говорит, что, если бы все вопросы решались так легко, никаких юристов и не нужно было бы. Витя на это отвечает, что шутки-шутками, а тему с турками поднять надо. От смешинки Заремы Маратовны остается только легкая улыбка – она заверяет, что все обсудит со своей стороной. И не поверить Зареме Маратовне невозможно. Ладно, думает Валя, может быть, иногда над деньгами и можно похохотать. А она, если блюдо не понравится, закажет другое. Не понравится второе – закажет третье. Витя к этому привык. – …вяленые томаты и… – Зарема Маратовна ведет своим отяжеленным золотишком пальчиком по меню. – И хамон. Не вижу, у вас есть хамон? – Все у них есть, – морщится Витя, и официант, на которого Валя косится, тяжко вздыхает. – А мне креветки давай. На льду которые у вас. – Ай, Виктор Павлович, креветки к красному вину? – осуждающе цокает языком Зарема Маратовна. – Это не просто креветки, а креветки на льду. Зарема, сейчас вы меня разочаруете, – та в ответ поднимает ладони в капитулирующем жесте, а Витя обращается к Вале: – Ты че будешь? И что толку, что Валя почти изжевала меню? Она строит равнодушную физиономию, и Витя понимающе кивает: – Даме утку с черносливом. Да? – он подпихивает Валин локоть своим и смотрит так участливо, что ей удается сделать глубокий вдох. – Утку будешь? Ты ж любишь. – И бриошь с уткой, черносливом и моченой брусникой, – заключает официант. И все продолжается. Валя решает положить внушительный болт на выбор горячего, потягивает яблочный сок, как детсадовец на семейном походе в ресторан, молится, чтобы инициативная Зарема Маратовна не предложила всем дружно чокнуться – ага, два бокала с красным вином и сочок в стаканчике, – и рассматривает салфетки, сложенные причудливыми веерами; рассматривает золотую каемочку на тарелках; рассматривает светлый росчерк на околобархатной ткани диванчика за спиной Заремы Маратовны; рассматривает зеленушку в горшке у колонны. Вряд ли зеленушка настоящая. Больно насыщенный у нее цвет. Насыщенный цвет зеленушки контрастирует с красным нарядом Заремы Маратовны, и Валя думает, что цвет ей очень идет. В тон губам. Точнее, губы – в тон наряду. Ни складочки, ни зацепочки на этом наряде, и ни ниточки из этого наряда не торчит. Подобные наряды носить-то жалко – Валя вот не умеет в таком работать. Ей бы развалиться на стуле, ей бы знать наверняка, что ничто нигде не сваляется и не скомкается, как бы она ни раскорячилась за столом. Последнее, о чем хочется и о чем надо думать во время рабочего дня и на встречах – о том, как костюмчик сидит. Да любой адекватный человек мыслит такими категориями. Даже – Валя уверена, – Зарема Маратовна. В особенности она – в особенности этим вечером. Красные наряды с иголочки не натягивают для переговоров. И не приезжают в них из офиса на деловую встречу. Валя надеется, что красный нарядец Зареме Маратовне жмет во всех местах сразу. – Определились с горячим? – возникает официант под боком, и Валя чуть не отдает богу душу. – Для меня медальоны из телятины, пожалуйста, – лучезарит улыбкой Зарема Маратовна. Валя радуется, что изо рта у Заремы Маратовны теперь будет вонять столовкой. – Судак, – выдавливает из себя Валя первое, что пришло в голову. – Судак? – поднимает брови Витя. – Точно судак? – Точно судак. – Ты же… – У меня настроение поэкспериментировать. Зарема Маратовна чинно лупит черными вязкими глазами в скатерть, словно не хочет отвлекать, и Валя чуть-чуть торжествует, а в остальном ей как-то, черт возьми… неуютно. Витя тем временем глядит на Валю прямым, полным серьезной мозговой работы взглядом, а потом внезапно заключает: – Мне тоже тогда судака. С чем он там? С чем-чем? – Валя старательно прячет улыбку, а Витя с сомнением чешет бровь. – Ну со спаржей так со спаржей, куда деваться. Валя позволяет себе откинуться на спинку стула. С какой там целью она сюда ехала? Ах, точно – вникнуть в суть, покрутить-повертеть и помочь. Что ж. Она почти не слушает – так, урывками, не может сосредоточиться. Голова начинает болеть, спина затекает – Валя любит сидеть на диванчике, том самом, на котором сейчас расположилась Зарема Маратовна, то и дело поправляя юбку на колене. Валя устала – она быстро устает. Раньше трава была зеленее – о, эти университетские времена, сравнивая тогда и сейчас, ясно, что Валя могла свернуть горы. И сворачивала ведь! А теперь – что? Раскисла Валя, пригрелась на теплом местечке, забыла совсем, как оно – грызть землю, чтобы вымутить себе билет в жизнь или хотя бы заработать на новый телефон. Она, наверное, очень сильно изменилась с тех пор. Она, конечно, за собой это замечает – но со стороны-то виднее. Интересно, родители заметили? Валя не уверена – ей кажется, родители всегда видели и будут видеть в ней одну и ту же девочку, неопределенного возраста, но одинаковой, родной и знакомой сути. А Витя – Витя заметил? А если заметил – ему и такая Валя подходит? Или он привык просто? Или он живет с той, другой Валей, той самой первой Валей, которую отыскал в Беляево и, не спрашивая разрешения, забрал себе? Точнее, к себе. Забрал к себе, да. – На банк они согласны. Были еще предложения, но ваше – лучшее. – Долго артачились? – любопытствует Витя. – Это не-су-щест-вен-но, – каждый звук, шипя, соскальзывает с Заремы Маратовны языка. – Я умею быть убедительной. Валя смотрит на диванчик. Валя смотрит на столик на двоих, который так и остался пустовать после того, как их втроем пересадили за другой. Валя смотрит на красный наряд Заремы Маратовны. Валя смотрит на Витин пиджак для особых случаев. Валя смотрит на Витины запонки – это не те, что Валя дарила. Зря Валя взяла судака. Сейчас сидеть и давиться. – Ну просто прекрасное вино. Вам нравится? – Нормально. Но шампусик тут пободрее. – Ой, еще успеем! Валя смотрит на то, как Зарема шутливо-заговорщически щурится, смотрит на то, как выбившийся локон из ее прически падает на мягкую ключицу, на то, как сверкают золотые кольца, на то, как красные губы прикладываются к бокалу, на белозубую улыбку, которой восхищаются девять из десяти – а может и десять из девяти, – стоматологов. Вообще-то Валя хотела бы тирамису. Она же всегда тут берет тирамису. – А вы видели Голубую мечеть? – Она че, прям голубая? – Ну нет же, Виктор Павлович! Как же вы могли не заглянуть! Я же вам еще тогда советовала… Красная юбка скользит по круглой коленке; у контура выразительных губ блестит багровый след от пино нуар; столик на двоих пустует в одиночестве; золотые кольца звенят практически оглушительно; пиджак для особых случаев мнется на Витиных локтях – он поставил их на стол, подался вперед. Зарема хмурит густые черные брови; Зарема разражается заливистым смехом в следующий момент; Зарема дрожит пышными ресницами. Зарема кладет ладонь на белую скатерть в сантиметре от Витиного запястья; Зарема кивает; Зарема качает головой. Зарема смотрит на Валю. Валя смотрит на Витю. Витя смотрит на Зарему. А потом и на Валю. – Реально, че думаешь? – спрашивает он. Валя моргает – дважды. – Я думаю, это какой-то цирк, – говорит она. Чудится, будто каждый гость в главном зале «Метрополя» прекратил разделываться со своими деликатесами, лязг приборов разредился, звон бокалов стих, все как один таращатся на Валю и ждут. Чего ждут? На что смотрят? Вале тяжело дышать. – Простите? – с непониманием улыбается Зарема Маратовна, и Валя хочет выдрать клещами каждый ее ровный зуб. Из ее розовых десен польется кровища, как раз в тон губам, наряду и вину в бокале. Вот прелесть. Валя глотает яблочного сока, облизывает губы, игнорирует выжигающий левую половину лица Витин взгляд. Валя глядит на Зарему Маратовну и думает, что хочет запихать ей золотые кольца в пасть. Хотя как будто и повода нет. – Я думаю, что обсуждать сделку о поставках нефти в таких масштабах и с такой громоздкой механикой без проекта договора – цирк. – Основные условия можно согласовать устно. В моей практике… – Сколько времени вы тратите на устное согласование условий? В вашей практике. – Сколько потребуется, – на лице Заремы Маратовны опять вылезает удивленная полуулыбка. – Спешка в этом деле может навредить. – Не спеша, никуда не уедешь, – хмыкает Валя. Она перекатывает на полу туфлю с каблука на мысок и ощущает, наконец, твердую землю. – У нас тут страны шатает, а мы все еще условия согласовываем. Какая у турков инфляция? Около восьмидесяти процентов? Или уже припала чуть-чуть? Витя пихает Валю коленом. Валя жмет ноги друг к другу и сдвигается – теперь ему до Вали не добраться, только если на весь честной народ начнет хвататься. – Это не совсем моя сфера, – отвечает Зарема Маратовна. – Это точно, – теперь уже Валя улыбается. – Ладно, это не-су-щест-вен-но. Банк будет наш? Расчеты через него? – Верно, – кивает Зарема Маратовна, бросает осторожный взгляд на Витю и решает, к сожалению, заметить: – Мы же буквально только что это… – Валютный контроль на нашей стороне? – продолжает Валя. – Да. Вас это устраивает? – Меня, – выделяет Валя, – устраивает. Меня не устраивает то, что мы старательно обходим вопрос того, когда деньги должны оказаться в нашем банке. – Валентина… Львовна, сроки мы уже обсуждали, и… – Ну нет, – озадачивается Валя и даже не заботится о правдоподобности. – Вы, Зарема Маратовна, твердите только «после отгрузки», как мантру. А я вот не понимаю – документа же перед глазами у меня нет, – после какой конкретно отгрузки-то? Всего согласованного объема или каждой отдельной партии? Зарема Маратовна молчит секунду, и это как-то слишком долго – рекорд, можно сказать, – по сравнению с тем, как активно она трещала все прошедшее время. Валя запускает в рот чернослив. Бриошь тут сегодня нормальный, Витя не прогадал. Витя, кстати, тоже притих. – После каждой партии, – отвечает наконец Зарема Маратовна. – А, ну это меняет дело, – округляет глаза Валя, и прежде чем Зарема Маратовна распахивает свой красный рот – к жалости, все еще с полным набором зубов, – Валя поясняет: – Потому что если деньги за первую партию приходят после ее отгрузки, а следующая партия закупается из этих же средств, получается, что мы фактически кредитуем вашу сторону между поставками. – Не совсем, – хмурится Зарема Маратовна. – Да будто бы именно так, – строит сочувствующую рожу Валя. – У нас есть свои обязательства перед поставщиками. – А у нас свои. Зарема подается вперед. Наваливается на стол – а это, кстати, не по этикету. Сейчас Валя замечает, что Витя с Заремой сидят фактически друг напротив друга, а Валя – рядом с Витей, по правую руку, но, блин, на отшибе. И как она такое проморгала? Теперь Зареме Маратовне приходится выгнуться небольшим зигзагом, чтобы смотреть Вале в лицо. Вале это нравится. – Валентина Львовна, – Валя склоняет голову набок и очень радуется, что не спустила фамильярности в самом начале вечера. Вот так, по имени-отчеству, уважаемая Зарема, чтоб вас за ногу, Маратовна. – Вы предлагаете, чтобы ваша сторона получала деньги перед каждой следующей поставкой? – Я предлагаю не отдавать товар в кредит. А уж каким образом – дело другое. Все-таки без проекта договора черт голову сломит, согласитесь. Последнюю реплику Зарема Маратовна игнорирует намеренно. – Текущая механика – нормальная практика в таких сделках. – Да для кого нормальная-то? – Для рынка, Валентина Львовна. – Да бросьте, Зарема Маратовна, – ухмыляется Валя. – Я тоже умею «рынком» прикрывать любую дурь. Витя, – оборачивается Валя, – дай мне креветочку тоже. Витя тупит некоторое время. Он в себе смешал целый ряд настроений: чуть-чуть злой, чуть-чуть настороженный, чуть-чуть укоряющий, мол, «ты же обещала» или «я так и знал». Еще у него дергается уголок рта, как будто он очень хочет Вале что-то сказать, но сдерживается изо всех сил. Валя к такому привыкла и, если честно, благодарна, что разбор полетов переносится на другое время. Валя лишь выразительно сверкает глазками, и креветка отправляется ей на тарелку. Прямо в брусничный соус. Брусничный соус тоже, кстати, капельку похож на кровушку. – Хорошо, – говорит Зарема Маратовна, и как бы Валя к ней ни относилась, выдержке ее можно только позавидовать. Вале мало кто нравится, но Зарема Маратовна – могла бы. Когда-нибудь потом. – Что вы предлагаете? – Аванс на весь объем. – Это невозможно. Контрагент не согласится. Конечно, не согласится. Никто не согласился бы. Будто Валя об этом не знает. Торг есть торг. – На три партии. Зарема Маратовна поджимает губы и качает головой: – Валентина Львовна, я хорошо знаю этих людей. Они щедростью не отличаются. – Две партии. – Я не уверена… Ну, что тут скажешь – может, Зарема Маратовна и не уверена, но она точно не сказала «нет». Две партии, по Валиным прикидкам и исходя из того, что она все-таки умудрилась услышать урывками, вполне по силам воспеваемым контрагентам. Это уж точно лучше, чем отгрузить бабла за весь объем. И за три партии. Две партии – в самый раз. Верно, Зарема Маратовна? Верно, Витя? Так думает Валя, бросая на него один, но достаточно долгий взгляд. Витя не источает ни намека на улыбку, ни намека на восхищение, ничего такого. Он думает – брови его лежат совсем низко над глазами, которые неотрывно смотрят на Валю в ответ. Вите, наверное, не нравится все сразу – и как Валя влезла, пообещав не влезать, и как Валя выступила в целом, без цензуры, и в особенности как складно завершился торг. Факт: аванс выгоден, аванс – это всегда круто. Витя это знает. Витя и сам мог бы этого добиться. А вот – не добился, Голубая мечеть интереснее. Они смотрят друг на друга, и Витино лицо вдруг смягчается, суровые брови внезапно складываются знакомым домиком, лоб рассекают мимические складочки, он что-то хочет сказать, но Валя отворачивается: – Две партии, Зарема Маратовна, это оптимум. Это стоит закрепить в условиях. – Конечно. У вас… – И прописать порядок возврата аванса, если поставка сорвется. – Разумеется. Валентина Львовна… – И ответственность сторон. Зарема молчит с широко распахнутыми глазами, которые очень сильно старается отвести, куда-нибудь деть, но не выходит, и тогда она переводит взгляд на Витю, как будто спрашивает, как будто неумело просит о помощи. Валя моргает – дурацкая слезка, будто того и ждала, срывается с нижнего века и катится, катится прямо по бороздке шрама. Валя увлеклась – не заметила. И теперь Валя думает сразу о трех вещах: да, лучше момента не найти; да, вот и довела Зарема Маратовна Валю до слез; да, макияжу может наступить кабзда. – Извините, – улыбается Валя, разворачивая салфетку и протирая щеку, – технические неполадки, – на салфетке остается розовое пятнышко тонального крема, смешанного с пудрой, Валя уныло его рассматривает и примерно представляет масштаб катастрорфы. Во всяком случае, Зарема Маратовна теперь с пристальнейшим интересом рассматривает Валино боевое ранение. Валя была бы не прочь выдрать Зареме Маратовне ее чернющие глазенки. «Буду через секунду», – обещает Валя и уматывает в уборную, старательно занавешиваясь кудряшками. Рядом с дверьми в туалет невиданный трафик – люди шастают туда-сюда, так что с первого раза пробиться в туалетный, с позволения выразиться, холл не выходит. А внутри оказывается поразительно тихо, Валя даже на секунду глохнет от тишины. Осматривается – если в кабинках кто-то и есть, то, наверное, так же, как и она, спрятались и не отсвечивают. Валя показывает своему отражению язык. Ну и что она устроила? Под левым глазом влажный след, тушь вроде не поплыла, если только совсем чуть-чуть. Валя достает из сумочки пудру, салфетку, маленькое зеркальце, хотя зачем ей маленькое зеркальце, если перед ней висит зеркальце, что называется, ничего себе? Непонятно. Так, руки занять. Промокнуть, пудрой припорошить, еще припорошить, еще прям мазнуть как следует пудрой. Ну вот, похожа на человека. Сама же попросилась. Сама же поехала. Сама обещала Вите не лезть – и полезла. Но ведь по делу же полезла. И потом – если б ее авторитетного мнения не спросили, она бы и не вякнула. Дождалась бы своего судака и спокойненько им давилась. На отшибе стола на четверых, по правую руку от Вити, как будто Валя действительно просто женушка, которая притащилась на деловую встречу вкусно покушать да на людей посмотреть. И вообще – Валя все по делу сказала. Да, может быть, форма прихрамывает, но содержание! А может, стоило хоть раз побыть просто женушкой? Эдаким приложением к муженьку-бизнесмену? Хрень какая. Она берет еще одну салфетку, аккуратно смахивает излишки пудры. Чего-то Валю торкнуло ни с того, ни с его. Верно же? Торкнуло-то торкнуло, а дальше что будет? Витя надуется – точно абсолютно. Мало Вале проблем. Даже не так – мало им с Витей проблем, и так последние недели ходят по минному полю. Чем дальше – тем больше концентрация мин на квадратный метр. Чьими силами? Валиными, конечно же. Конечно же, Валиными. Да и сейчас она разбушевалась на ровном, считай, месте, да. Только сейчас злость отступила, отдав место усталости – она же сама себе придумала, что эта белозубая, расфуфыренная, но, в общем-то, вполне себе адекватная Зарема Маратовна так и норовит залезть Вите в брюки. Да даже, блин, ничего такого Валя не придумала – она не успела оформить обрывки мыслей во что-то стройное. Просто отчего-то весь вечер бесится. Валя, наверное, просто устала за неделю. Хотя сегодня вторник. – Валюх! – Валя прикрывает глаза. – Э, ты тут? Когда Валя выходила замуж за Витю Пчелкина, она знала достаточно его граней, кучу недостатков, множество достоинств, большинство подводных камней и скрытых от чужих глаз преимуществ. Чего она не могла представить, так того, что Витя Пчелкин припрется к двери женского туалета и примется орать на весь ресторан. А впрочем. – Тут я, тут! – орет Валя в ответ. В зеркале рядом с Валиным отражением материализуется какая-то бабуля в драгоценнейшем колье и, сжав губы в потрескавшуюся от морщин линию, осуждающе на Валю косится. Валя неприкрыто пялится на бабулю в ответ. После непродолжительной паузы раздается очередной Витин выкрик: – А че, нормально там все? – Да нормально! – от души голосит Валя. Даже легче на душе как-то. Бабуля, кажется, немного пугается и спешит потеряться. Вале становится смешно. Ох и качает ее этим вечером. – Ладно! – горланит Витя. – Я, если че!.. Валя, не переставая улыбаться, скачет к двери, распахивает ее и едва не врезается в Витю – он ловит Валю широкими ладонями и машинально уводит в сторону, чтобы не столкнуться с очередным посетителем роскошного туалета в ресторане «Метрополь». – Ну и чего ты орешь? – спрашивает Валя. – Так это, – растерянно хлопает глазами Витя. – Нет тебя долго. Там судака принесли, я один его жрать не буду. Валя разглядывает Витино простое, открытое лицо, полное какого-то невысказанного волнения, немых вопросов и хрупкой нежности, которую за прошедшую неделю Валя не припоминает. Витя, может быть, позже и скажет ей, что выступила она по первой дорожке, что опять наговорила гадостей зачем-то, что он вообще не понимает, как люди с Валей сотрудничают, если она нет-нет да и изольется желчью. Но сейчас Витя робко улыбается. Витя? Робко? И Валя – улыбается тоже: – Я тоже не буду жрать судака, – признается она. – Блин, слава богу, а! Давай лучше стейк какой-нибудь возьмем. Добро? Они возвращаются в зал вместе и расцепляют руки только тогда, когда добираются до стола. Зарема Маратовна вежливо не задает вопросов, хотя по ее косым взглядикам Валя ощущает, что вопросов у нее вагон и маленькая тележка. Остаток вечера Витя держит Валину ладонь в своей под кромкой скатерти. Валя больше не возникает. Единственное, что скребет ее изнутри, так это почему Витя ни разу не упомянул, что юрист по нефтяной сделке – женщина.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!