Часть 7

- Так давно хотел, ты себе не представляешь, - говорил Накула, зацеловывая Сахадэву. – Я чуть с ума не сходил, когда ты смеялся надо мной. А я же старался быть красивым для тебя. Хотел, чтобы ты заметил, сказал бы, что я тебе нравлюсь. - Ты не можешь не нравиться мне, - заверил Сахадэва. – Но ты же понимаешь, что мы не Юдхиштхира и Дурьодхана. Мы действительно братья, а это – адхарма. - Мы даже между собой не братья, - Накула слегка прикусил его за сосок. – Матушка рассказала, что мы не проходили через ее лоно, а появились сразу младенцами. - Тебе такое сказала матушка? – Сахадэва даже привстал. - Матушка Кунти! – Накула толкнул его обратно, припав ко второму соску. - Но мы же даже друг друга зовем братьями, - снова начал Сахадэва. - А как еще мы должны звать друг друга? Друзьями? Царь Дхритараштра же называет семена, что родила царица Гандхари, сыновьями и дочерью. А Дрона, что родился так же сам по себе, но риши Бхарадваджа называл его своим сыном? Сахадэва слегка отстранил Накулу и приподнялся. С Карной его мучила жесточайшая, неконтролируемая похоть, тело, голодное до ощущений, мучилось от невозможности получить то, что бы хотелось, а Накула не давал этого, не понимая, что голод не утоляется теплом солнца. Все было не так и, кажется, как понял Сахадэва, оглядевшись, не там. Ему вовсе не были нужны громадные цветы, не нужно было слышать журчание ручья, пение птиц, ощущать легкий ветерок на коже. Проблема была в том, что он хотел в прежний ракшасий лес, мертвый, сухой, туманный. Такой, какими были желания Сахадэвы, но озвучить которые он был не в силах. - Сахадэва, ты что? – обеспокоился Накула. – Что я сделал не так? - Я не могу, - извинился Сахадэва, качая головой. – Я даже не смогу прошептать это. - И не надо, - пожал плечами Накула. – Говори громко, как ты обычно возмущаешься, когда я привожу себя в порядок перед зеркалом. Для Накулы это место подходило идеально – красивое, как он, светлое, яркое. А как сказать ему, что телу все равно? Как выдохнуть желание, которое смог понять только Карна, и то, не совсем? Нужно было другое, совсем другое. - Ты меня возненавидишь, - Сахадэва даже отвернулся. - Да с чего ты это решил? – возмутился Накула. – Просто скажи. Ладно, мы братья, мы называем друг друга братьями, тебя это беспокоит? Или то, что скажет матушка или братья? Сахадэва, весь мир – майя Всевышнего, в Бхарате едва ли найдется хоть кто-нибудь, кто бы… - Я хочу жестче, - пробормотал Сахадэва. - … осудил… Что? – оборвал сам себя Накула. - Мне нужна не ласка, - повторил Сахадэва, не в силах повернуться к брату лицом. – Мне нужна не любовь и нежность. Я хочу жесткости. Мне нравится… я… Карна это, наверное, понял, но для него это было только помощь мне самому. Но я хочу подчиняться. Это заставляет лингам крепнуть. Нежность, ласка – это все не то. Мне… меня… нужно за это наказать, - закончил он едва слышно. Накула молча моргнул, от удивления приоткрыв рот. Вот, как, значит. Что ж… Странно, но Накула вдруг вспомнил гурукулу Дроны. Из Пандавов он и Сахадэва были самыми младшими, их почти не наказывали, как и младших Кауравов, попадало обычно Дурьодхане и Юдхиштхире. Делать внушение палками Бхиме было бесполезно, а Арджуну Дрона слишком любил. Накула хоть и заслуживал трепки раз от разу, но Сахадэва – никогда. Но, что вспомнил Накула, если детьми им не попадало и Накула никогда бы ничего не узнал, даже не понял, юношам влетало всем и куда крепче, чем детям. Накула вспомнил момент откровения, которого не понял тогда, в юности, когда виновного Накулу Дрона не наказал, потому что вместо него наказание принял Сахадэва. Время было сложное не из-за нагрузок, а из-за взросления, когда тело сходило с ума и даже Юдхиштхира пропадал с Дурьодханой куда чаще. Накула удовлетворялся рукой, а вот Сахадэва… с ним было что-то не так. Тихий, молчаливый, он, когда кого-то наказывали при всех, всегда стоял впереди и кусал губы. Накула тогда считал, что брату было страшно, но истинную природу такого поведения он осознал только сейчас. Сахадэва был возбужден от одного только вида наказания. Он хотел быть наказанным. Но, увы, послушание старшему брату и гуру было даровано ему с рождения. Его просто не за что было наказывать. Но тогда, когда Дрона вместо Накулы отвесил ему палок по ягодицам, а не по спине, как остальных, чтобы как раз-то сделать Сахадэву предметом насмешек старших, сам Сахадэва испытал облегчение от наказания, хотя даже Накула, видя красные щеки брата, его подрагивания, поджавшиеся пальцы на ногах и приоткрытый рот, подумал, что Сахадэве стыдно до слез. Но ему было очень хорошо, а не стыдно. И хотя только Накула увидел мокрое пятно на дхоти брата, поскольку было уже достаточно темно и смеющиеся Кауравы разошлись по делам, Накула решил, что Сахадэва обмочился. И опять не угадал. Сахадэва излился. И что уж тут поделать, если старший брат связался с Дурьодханой, Бхима понял, для чего нужны женщины только что, Арджуна испытал чувства к Карне, а Накула смог признаться, что все эти годы всеми силами пытался привлечь к себе внимание единственного, кого по-настоящему любил, желал, но и боялся? Щеки Накулы опалило румянцем стыда. Если уж у каждого свои предпочтения, это понятно. А как начать… наказывать? Он огляделся и заметил в траве поваленное дерево – длинное, ровное, гладкое, вполне пригодное, чтобы… Накула молча схватил Сахадэву за руку, подвел его к дереву и почти швырнул грудью на него. - Наказать? – спросил он. – Я же готов был дать тебе всю нежность, - начал он говорить, будто бы оскорбленно, вместе с этим от души приложив ладонью брату по ягодице. – Не нравится нежность? – и второй раз по другой. – Ты действительно должен быть наказан, Сахадэва, - и, встряхнув руку, приказал: - Раздевайся. Не хочу даже помогать тебе. Сахадэва молча разогнулся и развязал узел на дхоти, но не снял ткань с бедер, а придержал. - Нагибайся, - распорядился Накула. И, как только приказ был выполнен, неожиданно для Сахадэвы, отвесил ему еще с десяток шлепков, все же следя за тем, чтобы не переусердствовать. – Ты меня измучил, - тише произнес он, тяжело дыша и чувствуя, как его лингам пробуждается и крепнет ствол. – Я годами ждал, когда в моей жизни встретится кто-то, кто поймет меня, - Накула развязал свои дхоти, но не до конца, подойдя к Сахадэве и прижавшись лингамом к его ягодицам, ощутив жар кожи и мелкую дрожь в его теле. Очень хотелось бы запустить руки в густые волосы, схватить их, дернуть голову на себя, но несмотря на чудесные снадобья ракшасов, они смогли вернуть Сахадэве здоровье, но не длину волос. И только поэтому пришлось осторожно схватить его за горло и вынудить запрокинуть голову, придерживая ее под подбородком. – Ты мог бы облегчить мой раджас уже в гурукуле, даже тайком, но ты этого не сделал и наслаждался моими мучениями, - прошептал Накула в шею брата. – Ты как строптивый конь, а коней приручают, - Накула протянул руку между ног Сахадэвы и осторожно, но крепко сжал его лингам. Да боги и богини! Неужели Сахадэва действительно смог возбудиться на такое к себе обращение? Хорошо еще, что его раджас не давал о себе знать во время войны с Друпадой – было бы немного неловко. - Я не буду спрашивать, нравится тебе или нет, - предупредил Накула, отбросив и свои дхоти, и стащив дхоти брата. – Но когда я задам вопрос, ты мне ответишь, - и прижался своим лингамом к ягодицам Сахадэвы, ощутив пульсацию в лингаме брата в своей руке. – Не смей изливаться, пока я не разрешу, - приказал Накула, отстранившись и резко развернув Сахадэву лицом к себе, но, не давая ни мига на сосредоточение, несильно, но чувствительно ударил его по щеке, затем сразу по второй, но потом, изнемогая от страсти, впился в его рот, придвинувшись всем телом к нему и с силой сжав его ягодицу. Что ж, Накула не был поклонником насилия, но в лилах толк все-таки знал. И хотя выяснилось, что он толком даже не знал ничего об удовольствиях Сахадэвы, теперь, узнав вообще все, он был готов играть по его правилам, получая и от этого удовольствие. - Ты же готовил себя для Карны, я правильно понял? – спросил он в губы брата. Тот молча облизнул губы и кивнул. – Ты так его хотел? – Сахадэва дрогнул, когда пальцы брата сомкнулись на его лингаме и мягко повели кожу вверх и вниз. Но кивнуть все-таки пришлось даже против воли. – Ты хотел, чтобы он не только дал себя ублажить, но и взял тебя, как женщину? – палец размазал выступивший сок по бутону. – Чтобы ты, лежа на спине, раздвинув ноги, принял в себя его лингам? – Сахадэва издал еле слышный стон, но снова кивнул. – Ублажи меня, - приказал Накула, подойдя к дереву и опираясь о него, расставив ноги. *** Сахадэва даже не мог бы себе представить, что Накула поймет его потребности. Такова уж была сущность Сахадэвы – потому он и старался молчать. Но не здесь и не теперь, когда брат давал ему все, чего так долго хотелось. Он не говорил вообще никому, но и он имел дело с наложниками. Они учили его расслабляться и принимать, а так же напрягаться и отдавать, но ощущения были слишком разные. Сахадэва был из тех, кому принимать нравилось больше. Внутри его тела как будто была жемчужина, от прикосновения к которой энергия кундалини текла не спиралью, а столпом чистого огня – формой Господа Шивы. Отдавать было приятно, контроль над кем-то так же нравился, было приятно видеть чужое наслаждение, но тело мучительно хотело прикосновения к той жемчужине внутри, чтобы лингам тяжелел и сочился соком, чтобы тело сотрясалось от удовольствия, поэтому, познав вкус подчинения с наложниками, он вызывал их и приходил к ним снова и снова, желая не чего-то толстого, длинного, крупного, а небольшого, ровного, наконец, красивого, с аккуратным бутоном и двумя небольшими изящными орехами. Чего-то, что было потоньше и поменьше, чем у Карны. Карна вызывал лишь похоть, голод, что хотелось утолить, но не сам по себе, а исключительно из-за проклятья. Сахадэва не сомневался, что получил бы удовольствие и от совокупления с Карной, но потом бы возненавидел себя. Карна был невероятно красив, но не желанен для Сахадэвы. И, как выяснилось после Варнавраты, на Карну претендовал другой брат. *** Накула совсем не хотел бы знать, где и с кем учился Сахадэва, когда тот сперва благоговейно коснулся губами бутона его лингама, а потом взял его в рот вместе со стволом, пропустив бутон глубоко в горло и сглотнув, играя в это же время пальцами с орехами под стеблем. Накула просто излился, дрожа всем телом и поглаживая Сахадэву по коротким пышным волосам, что чудом уцелели после пожара. - Еще, - потребовал он, чувствуя, как извергается семя, но не чувствуя себя удовлетворенным. – Ублажай меня еще. Сахадэва незаметно сплюнул в ладонь и вернулся к вкушению сока из этого плода. *** Накула не был искушен в наказаниях, это было просто не его, но после первой волны удовлетворения, как он посчитал, нужно было удовлетворить и Сахадэву. Снова поменявшись с ним местами, Накула опустился перед Сахадэвой на колени и припал ртом к его лингаму, но не вбирая в себя стебель, а лишь посасывая бутон и дразня его языком, вместе с этим пощипывая, похлопывая и даже царапая ягодицы Сахадэвы, как будто разминая его кожу. - У меня достаточно опыта, - прошептал Сахадэва. - Что? – Накула на миг отвлекся, глядя на него снизу вверх. - Я достаточно растянут и сейчас смазан твоим семенем. Накула сглотнул вставший в горле ком. Его лингам уже болел от нового напряжения, как будто и не изливался. Конечно, он знал наложников и наложниц, знал глубину тех и других, но все они были лишь заменой тому, кто даже являлся во снах и изводил своим молчанием, сосредоточенностью и подчинением наяву. - Развернись, - скорее, попросил, чем приказал Накула. Лилы лилами, но мучение ради самого мучения не входило ни в его планы, ни в планы Сахадэвы. И, когда Сахадэва развернулся и снова лег грудью на дерево, Накула провел пальцами по его устрице. Почему-то вход в тело мужчины наложники звали именно так, говоря про скрытую внутри жемчужину. Накула сам не мог ее найти, но ловкие пальцы наложников и наложниц ее находили и играли с ней как-то по-особенному, отчего Накула изливался, даже не коснувшись себя. Жемчужина была у каждого мужчины, как рассказывали наложники, но обращаться с ней нужно было очень осторожно. Ее можно было массировать пальцем – и тогда лингам выплескивал семя сам по себе, ее можно было тереть лингамом – и тогда происходило все то же самое, но мужчине это было намного приятнее. Накула ценил свою жемчужину, но больше любил ныряние за чужой. Вот и теперь, убедившись в том, что Сахадэва сказал правду, Накула осторожно приставил свой лингам к его устрице и медленно вошел в горячий тугой канал, придерживая Сахадэву за бедра. Нужно было все делать медленно и осторожно, как учили наложники. Даже если мужчина говорил, что хорошо подготовлен, с ним нельзя было обращаться как с йони женщины. И Накула не стал спешить, даже услышав протяжный стон Сахадэвы, подавшегося бедрами чуть назад, стараясь насадиться самостоятельно. Накула же вошел еще медленнее, едва дыша от переполнявших эмоций. И только потом начал двигаться вперед и назад в неспешном ритме, слушая дыхание, стоны и вскрики Сахадэвы, и ощущая жар его тела. - Не останавливайся, - прошептал Сахадэва, сдвигая ноги, отчего Накула как будто попал как меч – в узкие ножны. – Не оста… только не… Накула чуть ускорился, но побоялся упасть, поэтому осторожно, но уверенно обхватил одной рукой Сахадэву за шею, но не стремясь его задушить, а лишь удерживая на месте себя и его, а второй уперся в дерево. - Жестче! – потребовал Сахадэва резко. И это он-то собирался подчиняться, чуть не усмехнулся Накула. Хотя, что и говорить, дающие были обязаны подчиняться принимающим и следить за тем, чтобы те получили мед удовольствия. Даже наложники из тех, кто нравился Накуле, управляли им до тех пор, пока сами не испытывали блаженство. Накула был и не против, рассматривая этот опыт, как учебу в гурукуле Кама-дэва. - Быстрее! – снова приказал Сахадэва, едва дыша. – Ну, же! Накула вдруг решил не подчиниться, а выйти полностью, чем вызвал разочарованный стон Сахадэвы. Но и это было направлено только на удовольствие обоих. Вместо того, чтобы ублажить Сахадэву, Накула резко ударил его по ягодице, отчего Сахадэва от неожиданности вскрикнул. И, не без удовольствия наблюдая, как нежная кожа порозовела, Накула, испытывая мучительное возбуждение, ударил по второй ягодице, и бил до тех пор, пока Сахадэва не вцепился в дерево пальцами с такой силой, что побелели костяшки. Он был уже на грани, лингам сочился соком – Накула слегка оттянул вниз его орехи, чтобы причинить контролируемую боль, и Сахадэва издал рык, перешедший в хрип, тогда Накула ударил еще несколько раз, а потом резко вошел и ускорился так, что галопу позавидовала бы и лошадь, чувствуя, как Сахадэва все больше сжимается вокруг лингама, как хватает ртом воздух, но не от удушения, а от того, что задыхается от страсти, как, наконец, коротко вскрикивает, как, обхватив свой лингам, бесстыдно доводит себя до исступления и как изливается, забыв про приказ Накулы этого как раз и не делать без разрешения. Впрочем, возражать Накула бы и не стал, следуя за ним в обитель Кама-дэва и его благословенной супруги, после чего падая Сахадэве на спину и целуя его шею. - Я как будто сам скакал галопом, - признался он, тяжело дыша и выходя из Сахадэвы. - Да? – Сахадэва развернулся к нему лицом, так же тяжело дыша. – Нелегкое занятие, поэтому я больше люблю коров, чем лошадей. Они спокойнее и мне нравится их доить. Накула не сразу понял, брат шутит или нет. Но спорить не стал. Ну, нравится ему доить – пусть доит. Но только Накулу. А уж сам Накула будет скакать по горам Кама-локи, если, конечно, у Камы в обители есть горы. - Кажется, меня ноги не держат, - заметил Накула, садясь на траву. - И меня, - поддержал Сахадэва, сев рядом, не обращая внимания на некоторые неудобства внутри устрицы, наполненной семенем и снаружи – от красных ягодиц. – Но не уверен, что здесь можно принять омовение. Все-таки, это не ракшасий лес. - А какой? – удивился Накула, оглядываясь. - Не знаю, может, фей, нимф, апсар каких-нибудь. И я не знаю, как вернуться к братьям. - Как отдохнете, так и вернетесь, - ответила появившаяся прямо на траве перед ними крошечная фея, одетая в сари из лепестков цветка и босая. – Не хотели вам мешать, - она указала крошечной ручкой в сторону, где обнаружились другие феи в цветочных сари, босоногие и все – с длинными прозрачными крыльями стрекоз за спинами. Накула мгновенно прикрыл себя ладонями, в испуге оглядываясь на миниатюрных красавиц, Сахадэва же лишь сложил ладони в знак почтения и коротко поклонился. - Мое почтение, дэви, - сказал он. - Всех благ! – ответили феи. - Позволите ли вы нам омыться в озере? – вежливо спросил Сахадэва. - Конечно, - ответила самая первая. – Вы, люди, такие смешные, - заявила она, и все феи захихикали, чем смутили Накулу. - Пойдем, - Сахадэва, ничуть не стесняясь, встал и протянул руку брату. – Поздно стыдиться, нас уже разглядели со всех сторон, - добавил он под новое хихиканье фей. И только после того, как оба омылись в небольшом озере, пару раз окунулись, феи исчезли, оставив двум мужчинам в подарок от себя большой банановый лист, полный мелких сладких ягод. - Как-то неудобно вышло, - произнес Накула, завернувшись в дхоти и сев перед угощением. – На нас смотрели, а теперь за это предложили дары. - Накула, на нас постоянно кто-то смотрит – Махадэв, Брахма, Вишну, Тридэви, Сурья, Чандра, - заявил Сахадэва, даже не подумав одеться, но присоединившись к еде. – Голова заболит переживать за то, что кто-то что-то увидит. - И тебе не стыдно? – приподнял брови Накула, кивком указав на лингам брата, слегка приподнявший бутон, но не до конца укрепившийся стеблем. - Разве во мне осталось хоть что-то, что ты, божества или наши гостеприимные феи не рассмотрели? – невозмутимо ответил Сахадэва. – Если мы оказались здесь и нас не остановили, значит, так и должно было быть. Я не против отдаться тебе и перед Карной, но… Накула, подняв горстку ягод, опустил руку. - Ты отдавался и ему? - Нет, я его ублажал, а он был сильно против, - честно ответил Сахадэва. - А ты? - И я был бы против, но не мог сдерживаться из-за проклятья. - Это теперь стало оправданием? – фыркнул Накула. Сахадэва пристально взглянул на него. - Я не оправдываюсь за то, что делал, - спокойно ответил он. – Я же не спрашиваю, что ты видел в зеркалах. Накула задумался, давя ягоды в пальцах. - Себя, вообще-то, но… Но только в Хастинапуре. В зеркалах в Чандрасени я видел в отражениях тебя. - Меня? – удивился Сахадэва. – Как это? - Не знаю. Майя какая-то. В любом горшке из меди я видел себя, в купальне, даже в каплях воды, но зеркала показывали мне тебя. - И ты поэтому так отшатнулся? Испугался, что стал мной? Ягоды в пальцах Накулы стали кашей. - Я испугался, что ты бы стал мной. Тем, над внешностью кого смеются, тем, кто изо всех сил пытается обратить на себя внимание любимого человека, но в ответ слышит смешки и видит неодобрение в его глазах. Сахадэва доел свои ягоды и, взяв брата за руку, втянул их в рот, слизывая ягодную кашу, закрыв от удовольствия глаза. - Са… - Накула ощутил, как его лингам, видимо, как-то связанный с пальцами, которые посасывал Сахадэва, окреп, гордо воздев к небу бутон. - Я не против смешения сладкого и соленого, - произнес Сахадэва, расставляя ноги брата в стороны и развязывая слабый узел на его дхоти, ложась на живот и вбирая в рот бутон его лингама. - Ублажи меня, - попросил-потребовал Накула, - но потом я тебя отшлепаю и возьму еще раз. - Угу-м, – ответил Сахадэва, глядя на него снизу вверх. - И я буду шлепать тебя каждый раз, когда захочу тебя, - продолжил Накула. - Угу-м, - согласился Сахадэва. - И меня возбуждают даже мысли об этом. О том, как ты подчинишься, как я нагну тебя, как буду смотреть, как краснеет твоя кожа, слушать, как ты тихо стонешь, как пытаешься сдержаться и не подать голоса, как я буду щипать твои ягодицы, сжимать их до боли, царапать, как… О, Махешвар! - У-у-ум… *** Лишь утолив голод всеми способами, какие только пришли обоим в голову, устав от любовных побед, оба уснули, обнявшись. *** Рассвет Дурьодхана с Юдхиштхирой и Накула с Сахадэвой встретили в ракшасьем лесу, одетыми, спящими и под наблюдением нимфы с молодым якшей. - Господь Сурья уже почтил мир своим светом и теплом! – звонким, как колокольчик, голоском сообщила нимфа, вынудив спящих проснуться и открыть глаза. – Ночь закончилась, наступил новый день и чары леса вот-вот рассеются. - Мое почтение! – почти хором произнесли принцы. - Всех благ, - ответила нимфа. Якша только поднял руку, опутанную лианой вместо браслета. - А ночь… - начал Сахадэва. - Ночами можете быть, где угодно, и заниматься, чем хотите, - засмеялась нимфа, - но день – время труда. До вечера! Она рассыпалась серебристыми блестками. Якша же, задумчиво взглянув на пару старших принцев, широко улыбнулся, и, переведя взгляд на младших, и вовсе издал смешок, после чего взмахнул рукой, то ли прощаясь, то ли желая всех благ, и вошел в дерево, слившись с ним. - Странное ощущение, что за нами подсматривали, - заметил Дурьодхана, поднимаясь и потягиваясь, вместе с этим стряхивая с себя цветочные лепестки. - Нет, за нами не подсматривали, на нас просто смотрели, – поправил невозмутимый Сахадэва под смешок Накулы. - Мы останемся жить здесь на год, так что привыкнем, - поддержал Сахадэву Юдхиштхира, чем почему-то вызвал угасание счастья на лице Дурьодханы. – Нам нужно поговорить, - попросил Юдхиштхира присутствующих. – Всем вместе. *** Одно Бхима знал точно – любовь к матери и к братьям явно не то же самое, что любовь с женщиной. К женщине… к ракшаси… Строго говоря, Бхима и это понял не до конца, но очень постарался понять больше десяти раз за ночь, потому как жена, оказавшаяся такой же раскрепощенной, как и в еде, ввела мужа в мир таких наслаждений, где даже чувство насыщения в желудке меркло по сравнению с чувством насыщения… вне желудка. Но наступило утро и Бхима понял, что он теперь не просто один из Пандавов и ракшасов, он их царь, а ракшасья жизнь была примерно такой же, как и человеческая за некоторыми исключениями. И поскольку он первым узнал новости о том, что лес расколдовался, теперь надлежало вести охоту на животных, ловить рыбу, учить молодых ракшасов послушанию… и еще понять, что дети ракшасов становятся сразу взрослыми, когда отец смазывает им лоб своей кровью и дает имя. Может быть, именно поэтому в деревне и не было детей, хотя на самом деле даже взрослые ракшасы, хоть и не отличимые от действительно взрослых и опытных, были детьми по уму. Хидимби пришлось рассказать отличие взрослого и умного ракшаса от взрослого, но с умом ребенка, хотя Бхима больше заинтересовался завтраком и встречей с братьями. - Быть женатым – замечательно! – заявил царь ракшасов, набивая рот едой. - Какая глубокая мысль, - поразился Дурьодхана, оглядываясь по сторонам. – А где Карна и Арджуна? - Я здесь, - отозвался с одной стороны своеобразной сабхи Карна. - Простите, великий царь, я совершал омовение, - шутливо поклонился брату Арджуна, появляясь с другой стороны, но всем показалось, что склонился он перед еще стоящим Карной, который окинул его пристальным взглядом и сел рядом с Юдхиштхирой. Юдхиштхира коротко взглянул на сумрачного соседа, смотревшего только на еду перед собой, перевел взгляд на Дурьодхану с другой стороны и деликатно кашлянул. - Я считаю, что Дурьодхана и Карна должны вернуться в Хастинапур, - произнес он, ожидая шума, споров и вопросов, но все молчали. – Если царь Шакуни хотел нас убить, у него это вышло, для всех мы мертвы, но если выяснится, что погиб и Дурьодхана, царь Дхритараштра пошлет людей, чтобы найти хотя бы кости. Уверен, что всю Варнаврату уже обыскивают, а когда найдут наше оружие и обгоревшие тела слуг, тоннель под землю, то поймут, что мы можем быть живы. Рисковать нельзя. - Но ход обвалился и был затоплен расплавленным воском, - не согласился Дурьодхана. – А если кто и будет искать, то шпионы мамашри. Хотя я уехал в такой спешке, что даже не успел все до конца осознать, теперь я осознал все и очень бы хотел поговорить с мамашри о его дальнейшем пребывании в Хастинапуре и жизни в целом. Юдхиштхира положил ладонь ему на бедро. - Ты опоздал, - произнес он мягко. – Дворец уже горел, ты подошел слишком близко и твоя одежда и волосы загорелись. - И куда же я делся? – уточнил Дурьодхана. – Лошади наверху, там же лук Карны, а я вылезу снизу в одеждах брахмана? - Нас нашли, - поддержал мысль Карна, ни на кого не глядя. – Или ты потерял сознание, я оттащил тебя к реке, течение нас унесло, мы оказались мокрыми, дхоти и обувь сгорели, мы переоделись… - А наши украшения тоже сгорели? – Дурьодхана вдруг рассердился. – Мои серьги, кольца, браслеты, мой пояс. Я же только подошел близко, а не бегал внутри. - Нас ограбили, - Карна на миг закрыл глаза. - Меня? При тебе? – хохотнул Дурьодхана. – Друг, кто поверит в такую глупость? Еще скажи, что кто-то решил пленить и тебя. Хотел бы я посмотреть на такого безумца, - заворчал он с усмешкой. Юдхиштхира тяжело вздохнул. - Дурьодхана, подумай об отце, о матери, о братьях. Разве слезы царицы Гандхари оправданы? Она будет оплакивать тебя, думая, что ты погиб, а ты в это время будешь наслаждаться покоем и тишиной? А как же твой отец? А народ царства Куру? Кого царь провозгласит ювраджем? - Духшасану, - пожал плечами Дурьодхана. - Дедушка Бхишма слишком умен, - не согласился Юдхиштхира. – Он догадается, что мы живы. Вести о смерти Хидимбы дойдут до его ушей, и он поймет, что убить его смог бы только Бхима. А вести о снятии проклятья с ракшасьего леса распространятся по всей Бхарате быстрее молнии. Лес защитит нас, никто не пойдет в деревню ракшасов, даже если будет держать путь через лес. Но кто-нибудь все равно может увидеть кого-то из нас. Особенно Карну. - Меня? – удивился тот, подняв голову. - Не важно, кто знает тебя в лицо, но если кто-то тебя увидит, тот поймет, что лик, подобный Сурье, невозможно спутать с кем-то другим. И твой доспех… если ты не знаешь, как он появляется и как выпускает столб огня из себя, кто-то может решить, что ты чья-то аватара – солнцеликая, прекрасная и мстительная… - Ты ему, что, комплименты делаешь? – уточнил Дурьодхана. - Я говорю правду, - ответил Юдхиштхира. – И это не мои слова. Арджуна коротко взглянул на брата и отвел взгляд. - Я могу вернуться и один, - произнес Карна. – Скажу, что преследовал разбойников… - Нет, - тихо и решительно перебил его Юдхиштхира. – Дурьодхану в любом случае будут искать. Никакая ложь не поможет. Через год мы смогли бы встретиться и что-то решить, но пока слишком опасно. Вернитесь к пепелищу, соберите наше оружие и верните его в Хастинапур. Пусть нас считают погибшими. - А что потом? – резко перебил брата Арджуна. – А через год мы воскреснем и вернемся в Хастинапур? - Если ситуация изменится, то, возможно, - медленно кивнул Юдхиштхира. – И я знаю, что это тяжелое решение, но у нас нет выбора. Дурьодхана вдруг засопел и, швырнув взятое с блюда ладду, встал и ушел. Аппетит у остальных тоже пропал. - Я поговорю с ним, – Карна поднялся и ушел за другом. - А я даже не успел с ним поговорить, - насупился Арджуна, хмуря брови. - Знаю, - покивал Юдхиштхира. - Он же женится за год! – повысил голос Арджуна. - Мне жаль. - Прости, брат, – немедленно извинился Арджуна, сложив ладони в знак почтения. – Просто все так невовремя. Я хотел поговорить с ним сегодня или на днях. Хотел ночью, но он куда-то ушел. - Мне правда жаль, Арджуна, - повторил Юдхиштхира. – Им придется уйти сегодня же, пока сюда не явились слуги царя Гандхара и не подожгли этот лес, как дворец Чандрасени. *** Дурьодхана полыхал от обиды. Значит, ласки и любовные игры ночью, а утром – убирайся домой? Умом он понимал, что решение мудрое, что мамашри в самом деле перешел границы в своих попытках дать трон племяннику и устранить конкурентов, но эти попытки были мерзкими и подлыми даже по меркам Дурьодханы. Может, у него до этого момента и не было сил, желания, смелости, чтобы потребовать у мамашри возвращения его в Гандхар, но теперь Дурьодхана был уверен – пора. Пора отдалить мамашри от двора. Трон или не трон – дело уже не важное, корону ювраджа он не примет, потому что и такое дело нужно решать не старшим из рода, а ему и Юдхиштхире, но мамашри должен уехать в свое царство и сидеть там безвылазно. И все же было больно и обидно вот так, едва наладив отношения, насладившись друг другом, снова отдаляться и расставаться на год. - Семена не сажают в неподготовленную почву, - услышал он голос друга. – Тебе придется вспахать поле дхармы для будущего. - Ой, - поморщился Дурьодхана, - не говори мне про дхарму – меня стошнит. От меня ничего не ждут, я вечный ракшас и асур во дворце. Видура того и гляди начнет брызгать в меня каждое утро водой из Ганги и ждать, когда я начну покрываться язвами от своей греховности. - Вода Ганги очищает от греха, - без улыбки поправил Карна. – Друг, Видура предвзят, но ты столько лет жил рядом с ним. Кем тебя считают и кем ты являешься – это разные вещи. Делай, что привык делать. - А ты? – Дурьодхана развернулся к нему всем телом. - Как ты решишь, - развел руками Карна. - Ты все-таки царь Анги, тебе бы заняться делами, - подумал Дурьодхана вслух. – Будет лучше, если я вернусь один. Скажу, что ты получил весть из Анги и отправился из Двараки прямо туда. Если кто-то решит спросить Кришну, может, он и соврет ради тебя. Арджуна кукушкой разливался, как ты понравился этому пастуху! - Хорошо, значит, Анга, - согласился Карна, пропустив мимо ушей упоминание Кришны. – Придется переодеться. В виде брахмана меня хоть и пустят во дворец, но царь в таком виде вызовет сомнение в своей силе. - Покажешь свой доспех и новый навык – будет достаточно. Но нужны лошади, если наши убежали. И придется вернуть твой лук. - Его кроме меня никто не поднимет. - Значит, придется лезть в гору – обходить слишком долго, - Дурьодхана так тяжко вздохнул, что Карна даже чуть улыбнулся. - Ночью ракшасий лес становится перекрестком миров, - напомнил он слова нимфы. – Миры нам не нужны, а вот сократить дорогу можно. Возможно, и такое тоже получится. Если речь шла лишь об одном дне у ракшасов в гостях, Дурьодхана вынужден был согласиться и на такое. Вот только ночи страсти уже не будет – придется уходить сразу как сядет солнце. *** Почти весь день Арджуна как мог пытался застать Карну одного, но тот почти все время проводил то с Дурьодханой, то с Юдхиштхирой, то даже с Накулой. И если сына царя Дхритараштры Арджуна понимал в качестве собеседника Ангараджа, если хоть как-то мог стерпеть рядом с Карной старшего брата, то один из младших вызывал едва контролируемую ярость. Ладно, Арджуна готов был допустить обсуждение планов на будущее с Дурьодханой, тем более что он и Карна действительно были близкими друзьями. Так же Арджуна допускал, хотя и очень этому сопротивлялся, что Юдхиштхира мог бы давать Карне ценные советы – как себя повести, что сказать, что сделать, чтобы Пандавов не просто не искали, но и постарались забыть об их существовании, но что мог обсуждать Накула? Ему-то что за дела до Карны? - Стой, - Арджуна ловко ухватил младшего брата за руку, когда тот куда-то поспешил, наговорившись с Карной. – Что вы там обсуждали так долго? - Что? – не понял Накула. – Кто? - Ты и Карна. - Почти ничего, просто… ты же знаешь, что проклятье Дэви Рати на всех подействовало по-разному, я влюбился сам в себя и могу сказать, что ничего хорошего для меня в этом не было. Знаешь, каково это – все понимать где-то внутри, пытаться сопротивляться, а делать все равно какую-то глупость? Смотреть на себя в зеркало, видеть себя, совершенно ничего к себе не испытывать, а наяву все равно тянуться к отражению. Еще и нападать на любого, кто хотя бы попробует отнять бусы, ожерелья, кольца и зеркала. - Не представляю, - холодно ответил Арджуна. – А причем тут Карна? - При Сахадэве, - признался Накула. – Вернее, Сахадэва при Карне, как ты понимаешь. И мне все это даже сейчас не нравится, хотя я все понимаю, Сахадэва просто не мог сдержаться, но у него были на то свои причины, ему не особо хотелось делать… что он делал, а Карна… ну, Карна просто делал, что хотел Сахадэва, хотя сам ничего не хотел бы никогда, никак и ни с кем. Но ведь делал же! Сахадэва мне рассказал все в подробностях – если бы я не понимал, что они оба не пытались сдерживаться, я бы вызвал Карну на поединок. Или Сахадэву. Или обоих. Клянусь Триадой, брат, это просто выше моего понимания – то, что Карна позволял с собой делать, хоть и не хотел. Вот ты мне скажи, разве можно давать себя ублажать тому, к кому безразличен, если в глубине души этого действительно не хочешь хоть с кем-то? - Что? – только и спросил Арджуна, ничего не поняв. - Сахадэва хотел принести извинения и получить прощение, что и случилось, а что хотел Карна, для меня оставалось загадкой, - объяснил Накула. – Пришлось выспросить. Не хочу недосказанных слов между ними. - И что узнал? – заинтересовался Арджуна. – Карна что-то к кому-то чувствует, если позволял Сахадэве делать с собой, то, что Сахадэва делал? Накула вздохнул. - Очень даже чувствует. Любит так, что жизни не пожалеет, но это не имеет к страсти никакого отношения. - Дурьодхану, - понял Арджуна, помрачнев. - Дурьодхану, - покивал Накула. – И немного Юдхиштхиру. - Что-о-о? – возмутился Арджуна. - Не в смысле страсти, - поправил его Накула. – Дурьодхана действительно любит нашего старшего брата. Очень любит. И если друг Карны испытывает такие чувства, для Карны это сигнал к… я даже не знаю, как это у него называется. Защите, наверное. Пониманию. Принятию. - А ты? А тебя он тоже принял? Накула пожал плечами. - Он и Сахадэву-то не особо принял, но раз уж мы братья Юдхиштхиры, то что-то он чувствует и к нам. Он же нас всех спасал. К Сахадэве у него странное отношение. Для Карны он всегда был занозой – мелкой, но неприятной, потом сам для него стал горьким лекарством, потому что просто не смог смотреть, как Сахадэва мучается, но чувств между ними нет… может, только какое-то подобие принятия со стороны Карны и уважение – со стороны Сахадэвы. А я – с Сахадэвой, меня Карна принял легче всего. Я не помеха, не заноза, он даже рад, что у нас с Сахадэвой такие чувства. Карна сказал, что хотя бы теперь его оставят в покое. Арджуна сник. Вот и все. Что он там себе напридумывал? Карна, решивший ехать следом, провожая Субхадру. Карна, спасающий его от проклятья, ломающий его лук и сталкивающий в воду, чтобы привести его в себя. Карна, защищающий его от огня самим собой, вытаскивающий его на себе. Что тут такого? Любой сделал бы то же самое, если б у него была хоть капля совести и вера в дхарму. А у Карны есть то и другое. Боги уж знают, почему, но если и просто из желания порадовать друга – почему бы и нет. Карна и не рисковал вовсе, что ему огонь с таким-то доспехом? Когда все были обожженными, он блистал нетронутой красотой, а волосы обрезал, чтобы на фоне других не смотреться слишком уж божественной красотой. Но ведь остался красив даже с короткими волосами. Нереально красив! Арджуна резать свои волосы не стал. То ли по приказу Юдхиштхиры, что запретил уравнивать счет в прическах, то ли еще почему – Арджуна не успел и пряди отрезать. И дело-то было не в красоте или уродстве. Братья не стали страшнее от нехватки волос. А брахманам вообще все равно, как они выглядят. А вот царственному Ангараджу без волос никак нельзя – не примут поданные. Начнут смеяться, что и так-то шудра, а с такими волосами еще и наказанный шудра. Ну, Пандавов же не спас… или не смог дожарить?.. что вообще он будет говорить? И внутри еще такое мерзкое чувство, что люди просто не знают, как им повезло с таким царем. - Ты в порядке? – Накула осторожно прикоснулся к Арджуне, все это время внимательно наблюдая за мимикой старшего брата, который так погрузился в свои думы, что совсем забыл, что он не один. - Нет, – признался Арджуна. – Нет у меня порядка. Я как будто наказан, но не знаю, за что. Он принял Юдхиштхиру, тебя, Сахадэву, даже Бхиму, но не меня. На меня он даже не смотрит. - А должен? – удивлся Накула. – Он и на меня не особенно заглядывается. И меня это только радует. - Он же мне жизнь спас, а я так и не поблагодарил его. - Да и я не благодарил как следует, - снова пожал плечами Накула. – Такому, как он, следует касаться его стоп лбом, а ему это не нужно. То есть, нужно, наверное, но мы же были все вместе. Я и Дурьодхану не особенно благодарил. Слушай, ну, зачем сейчас думать над этим? Думаешь, они оба прикажут омывать им ноги и извиняться? - Извиняться-то за что? – поморщился Арджуна. – Да и ноги мыть не за что. Не бери в голову, - порекомендовал он. *** После полудня Карна наконец-то остался один после всех долгих бесед, включая даже матушку Кунти, которая так обнимала Карну, что смутила и его, и наблюдавшего за этим Арджуну. И, наконец, Карна ушел в лес, чтобы опробовать новый лук, который сделал сам. И вот это больно укололо Арджуну – он сам еще ничего не изготовил, а им тут год жить. - Не помешаю? – спросил он прицелившегося Карну, который то натягивал тетиву, то отпускал. - Помешаешь, - ответил Карна спокойно. - Хорошо, - решил Арджуна. – Как раз и хотел. Я хотел попросить у тебя благословения. - Всех благ, - ответил Карна, даже не глядя на него, снова проверяя тетиву. - И все? – удивился Арджуна. – Даже не посмотришь на меня? - Насмотрелся. - Ты что, умрешь, если хоть раз нормально поговоришь со мной? – разозлился Арджуна. - Нет. - Ты мне жизнь спас! – вскричал Арджуна, встав перед Карной, который просто отвернулся и продолжил пробовать тетиву на упругость. – Я хотел поблагодарить, а ты… - На здоровье. Арджуна чуть не зарычал. На празднике в Хастинапуре он уже поддался гневу и его заставили омыть Ангараджу ноги и извиниться, но теперь дядя Шакуни слишком далеко и… - Что-то еще? – Карна, наконец, взглянул на него, но во взгляде не было ни тепла, с которым он смотрел на Юдхиштхиру и Сахадэву, ни понимания, когда смотрел на Бхиму и Накулу, ни любви, когда смотрел на Дурьодхану. В этом взгляде был только холод и равнодушие. Но почему? Чем сейчас-то Арджуна задел этого золотого бесчувственного камня? - Просто скажи, что я сделал, если ты так ко мне относишься? – не выдержал Арджуна. – Я не просил тащить меня на себе, то есть… я не мог просить, и спасибо, что не бросил, но я знаю, что ты бы и так не бросил. Так что я сделал, если ко мне одному ты относишься, как к куску грязи? - Грязь можно обойти или смыть, - честно признался Карна, бросив проверку тетивы. – Ты же как репейник в волосах. - Это я-то репейник? – оскорбился Арджуна. - Я помог бы даже врагу, потому что это подло – так поджигать его спящего, - невозмутимо произнес Карна. – Ты мне не враг, ты брат человека, которого мой друг очень любит. И ты брат человека, который не по своей воле стал мне близок, хоть я того и не хотел. Почему Бхиму не волнуют ни мои чувства к нему, ни мое отношение? Почему они волнуют тебя? До сих пор обидно, что я сломал твой лук? Прошу прощения, - чуть поклонился он. – Мне омыть тебе ноги? Арджуна даже не вскипел от ярости и обиды. Лук давно был забыт, но этот тон, эта издевка. Да что с ним не так, если его одного так оскорбляют, спасая? И почему его вообще это задевает? - Ты? Мне? Ноги? – Арджуна сжал кулаки. – Да что ты за человек? - Какой есть, - Карна отвернулся и принялся снова пробовать тетиву. Арджуна чуть не закричал от отчаяния. - Просто скажи, ну, что я тебе сделал? Какой грех совершил, если ты принял всех моих братьев, только не меня? Карна все-таки развернулся. - А почему тебе вообще это так важно? – поинтересовался он. – А почему я тебе так важен? – Арджуна отвел взгляд. – Думай лучше о принцессе из Двараки, - добил Карна. – Как только пройдет год, уверен, Кришна что-нибудь сделает, чтобы поженить вас. - Кришна? – поморщился Арджуна. – А он-то причем? И причем Субхадра? - Это не мое дело, сам разбирайся. Арджуна на миг закрыл глаза и даже зажмурился. Нет, Карна не стал бы ревновать к девушке. С чего бы, если он ничего ни к кому не чувствует? И когда только сам Арджуна осознал свои чувства? Он отошел к ближайшему дереву и прислонился к нему спиной, чтобы найти хоть какую-то опору. Если подумать, Карна всегда мешал, злил, раздражал, делал жизнь невыносимой, хотя сам он ничего особо и не делал, чтобы вызвать такие к себе чувства. Вот только он появился на арене Хастинапура в разгар соревнований принцев и потребовал к себе внимания. На праздничном вечере он не столько унижал, сколько справедливо замечал, что Арджуне впору развлекать девушек-принцесс музыкой, а потом еще и станцевать для них. Едкое замечание, но Дурьодхана годами пытался выводить Пандавов из себя, а тут появился шудра – и Арджуна как сбесился. Арджуна потому и схватился за кинжал, что просто не было больше сил терпеть. И что терпеть? Насмешки от шудры, которому повезло стать царем и служить цепным псом Дурьодханы? Служить, унижаться, подбирать объедки со стола Хастинапура? Арджуна одернул себя. А разве министр Видура считает себя униженным, если он, сын служанки, служит трону Хастинапура при слепом брате-царе? Почему это должно быть позорным? А как же дедушка, который служит трону? Видура не унижается, дед не унижается и Карна тоже. Но Карна – это Карна. Он другой. Он сын колесничего. Да даже не в этом дело, просто он другой! - Прости меня, - Арджуна опустился на колени там же, где и стоял. – За злые слова, за оскорбления на арене, при матушке, при принцессах, при братьях, при каждом зрителе, при… - Прощаю, - тихо перебил Карна. – Это все? Не помогло, убито понял Арджуна. Что толку молить о прощении камень? Это не шивалингам, а Карна – не Махадэв. Но оставалось одно, что действительно грызло душу больше непонимания, обиды и даже ревности. - Нет. Знаю, что это для тебя слишком много и я знаю, что ты откажешь, но все равно попрошу – могу я прикоснуться к тебе? - Чтобы?.. – намекнул Карна на продолжение. - Не знаю, - честно ответил Арджуна. – У врат Двараки ты так легко позволил Кришне прикоснуться к себе, даже не задавая вопросов. Почему ему? Карна чуть нахмурился. - Это не твое дело, - начал он, - но Кришна хоть и не царь на троне Двараки, но считающийся царем. Дварака – крупный город с выходом к морю. Это центр торговых морских путей. Иными словами, этот человек - значимый политический деятель, а не только царь. Я не знаю, слышал ты или нет, но про него много что рассказывают. Может быть, не всему можно верить, но я бы не стал ссориться с тем, кто поднимает холм мизинцем и наказывает ядовитого морского змея, хитростью убивает ракшасов и способен убить взрослого сильного воина, являясь ребенком. - Ты про Камсу? – понял Арджуна. - Я про то, что Кришна – не милый наивный пастух, он сильный воин и он умный царь, - сухо ответил Карна. - Он не попросил подарить ему мои неснимаемые серьги, а всего лишь прикоснулся ко мне и сказал, что у моего доспеха есть еще одна особенность, о которой я не знал. Или ты считаешь, мне нужно было бы возмутиться, ударить его по руке и оскорбиться таким к себе отношением? Я знаю, что ты не считаешь меня ни достойным себе соперником, ни царем, но это твои дела. Кришна выразил мне почтение, как царю. Я ответил ему тем же. Все, лук проверен и пригоден, - Карна вдруг сунул ему в руки лук, который так долго мучил, и зашагал в деревню ракшасов. Арджуна взглянул ему вслед, перевел взгляд на лук и все-таки не выдержал: - А если бы он захотел тебя не только обнять, но и поцеловать, ты бы ответил? Карна резко остановился и сжал кулаки. - Я видел выражение твоего лица, когда он прикоснулся к твоей груди, - громко сказал Арджуна. – Я видел, как ты на него смотрел, как он смотрел на тебя. Я слышал, как вы разговаривали, как обнимались. И я попросил тебя о том же – просто прикоснуться к тебе. - Уже прикасался, - Карна все-таки развернулся. – В Варнаврате. Неужели, мало? В Хастинапуре ноги мне омыл. Тоже мало? Или ты как Сахадэва – проклят любовью к железу и тебе тоже нужно удовлетворение от меня? Или у тебя любовь к золоту и лингам крепнет, когда видишь на мне золотой доспех? Арджуна и хотел бы сказать, к чему и кому у него любовь, почему и на кого крепнет лингам, но слова просто застряли в глотке. Карна опять издевался, опять выводил из себя, просто говоря правду и задавая неудобные вопросы. Что бы там Арджуна себе ни придумывал, он просто говорил не то и задавал не так вопросы. Неужели Арджуна испытал ревность к Кришне, вообразил его соперником? Кришна, как ни странно, действительно очаровывал собой. Он просто пригласил Арджуну в путешествие, просто привел его в Видарбху, просто предложил переодеться девушкой, просто попросил помочь похитить для него принцессу. Он же не настаивал, не приказывал – просто просил и Арджуна так же просто все делал и был совершенно счастлив. А мог бы и отказаться, возмутиться, уйти назад в Хастинапур. И ничего бы ему за это не было. И Арджуна ничего не думал о Кришне, как о могущественном царе и политике. Вообще-то, Арджуна просто не мог ничего думать, глядя на Кришну. А у Карны ничего простого не было. Он не просил, а требовал – уважения к себе, как к лучнику, как к воину, как к человеку. Внимания и уважения к себе, как к царю. Даже на дне реки, когда Арджуна пришел в себя после проклятья Рати, Карна потребовал слушать его и лезть вверх, пока вода не накрыла их снова. Именно тогда Карна отвесил Арджуне очень обидный подзатыльник, каким награждал только Дрона в гурукуле за непослушание и невнимательность. А вот Арджуна полез в драку, даже не сообразив, что Карна прав – нужно было выбираться, пока воды расступились. Тогда просто было обидно, что его, взрослого мужчину, воина, так унизили перед другим мужчиной и воином, даже перед царем. Но ведь Карна все равно оказался прав, когда очередной пощечиной привел Арджуну в себя и потребовал взбираться наверх. Да и Кришна по дороге в Видарбху рассказывал, что утонувшему человеку вдыхают в легкие жизнь своим вдохом, при этом зажав ему нос, а не целуют. Арджуне ли не знать, что он выплевывал воду после такого вдоха жизни в себя, а не притянул Карну за шею и не ответил поцелуем. Но голова-то просветлела окончательно как раз после прикосновения губ Карны. - А если у меня любовь к тебе? – наугад выстрелил Арджуна. - А если нет? – вопросом на вопрос ответил Карна. – Хочешь прикосновений, объятий и всего того, что тебе еще взбредет в голову – обратись к братьям, - посоветовал он. – Или к матери. - Но почему нет? – возмутился Арджуна. - А почему я должен давать тебе то, в чем ты не уверен? – уточнил Карна. – Ты не отвечаешь на свои вопросы – ты спрашиваешь у меня. Ты не делаешь, а только интересуешься, что было бы, если бы ты сделал. - А если сделаю? – Арджуна приблизился к нему и уже без разрешения прикоснулся ладонью к его груди, но, сделав это, понял, что пропал окончательно. Кришне было все равно, он развлекался, потому что именно таким его Арджуна и видел, но Арджуне как будто было жизненно необходимо ощутить жар кожи Карны, ее нежность. Одно дело – висеть у него на плече, другое дело - ощущать его поддержку под руку, но тогда речь шла о спасении жизни, а сейчас о чем-то другом. И странное дело – Карна не возмутился, не ударил по руке, не оттолкнул, ожидая, когда Арджуна насладиться своей смелостью и уберет руку. - Ты такой… - Арджуна даже забыл все слова, продолжая держать ладонь на груди Карны и не зная, то ли повести ее выше, чтобы ощутить мышцы плеч, то ли ниже, чтобы… тоже что-то ощутить, к чему Арджуна был даже не готов. - Какой? – резко уточнил Карна, прервав нежность момента. – Послушный? Гладкий? Горячий? Что, принц, ты думал, шудры холодные, скользкие или грязные? Или я больше похож на лошадь, которую гладят по морде, чтобы успокоить? Арджуна убрал руку и растерялся. Толкнуть бы его к дереву, чтобы спиной содрал кору, придержать затылок, а потом так поцеловать, чтобы забыл, как дышать. Или дать пощечину, свалить на землю, сесть верхом и навалиться сверху, держа его руки над его головой. Или развернуть его лицом к дереву, а потом… а потом лечить сломанные ребра и собирать с земли зубы, потому что этот взгляд именно это и обещает, понял Арджуна. - Прошу прощения, - произнес Арджуна, поняв, что спрашивать, что он сделал не так, бесполезно. Спорить, пытаться понять, возражать – тем более. Карна не принял именно его, боги уж знают, почему. Спас, защитил, помог, но не принял. Как так вышло у Дурьодханы с Юдхиштхирой, как – у Накулы и Сахадэвы? Почему не выходит у него с Карной? – Простите, Ангарадж. Мое почтение, - он опустил голову, торопливо сложил ладони вместе и, развернувшись, ушел в деревню ракшасов, не увидев, что глаза Карны наполнились слезами. - Почему ты гонишь его, если хочешь, чтобы он остался? – спросила появившаяся нимфа. – Такое странное поведение, - заметила она. - Он не останется, - ответил Карна, проморгавшись. – Он хочет удовольствий прямо сейчас, не думая о том, что будет потом, а я всегда вынужден думать о будущем. Он принц, а я шудра, получивший корону. Для него все это лишь развлечение перед супружеской жизнью с принцессой, а я не игрушка, которой можно поиграть и, наигравшись, выбросить. - Ты человек, - поняла его нимфа. – И он человек. Но ты напрасно причиняешь ему боль отказом. Поверь мне, он… - Не напрасно, нимфа, - качнул головой Карна. – И не я причиняю ему боль, а он – мне, и для меня этого недостаточно. Я задержался в пути из Двараки, слишком много отдыхал, расслабился. Может, если бы я поторопился, я бы спас всех людей. Может, если бы я не остановил друга Дурьодхану, заботясь о силах лошадей, мы бы успели до начала пожара. - Пока ты думаешь о том, что было, ты не сможешь жить с тем, что станет, - ответила нимфа. – Ты ничего не исправишь, никому не поможешь. - Из-за меня Сахадэва чуть не сгорел, - застонал Карна, садясь на землю. - Но его раны уже исцелены. - Из-за меня пострадал друг Дурьодхана. - Но он здоров и счастлив. - Я должен был бежать быстрее, я должен был понять, как работает мой доспех, чтобы Арджуна на подвернул ногу. Нимфа не возразила, только покачав головой. - Арджуна скажет то же самое, - все же произнесла она через какое-то время. – Никто тебя не винит. Никто даже не упрекнет. Никто не подумает плохо. За что ты так себя терзаешь? - Потому что я другой, - Карна стер слезы. – Все Пандавы принцы, все Кауравы принцы, а я сын колесничего. Принц может развлекаться с кем хочет, но я – нет. Корона царя Анги не делает меня свободным, не делает меня принцем по рождению. Арджуна этого не поймет. Ему важно удовлетворить свою страсть, он влюблен и я это вижу, но он возьмет в жены принцессу из Двараки, породнится с тем царством, забудет увлечения прошлого. А я женюсь на шудре, на служанке – больше мне не подняться. Дети Арджуны будут принцами, мои дети – шудрами. Мы разные, но пока Арджуна этого не понимает. Или же не хочет понимать. Но поймет – у него будет на это целый год. - Ты ошибаешься, - ответила нимфа. – Ты думаешь за другого человека, но не знаешь, что думает он сам. Ты не знаешь его сердца. - Я знаю жизнь, - Карна снова взял эмоции под контроль. – Я знаю унижения, знаю оскорбления и не желаю терпеть это снова еще и от него. Если он так хочет развлекаться, пусть так и будет, но только тогда, когда он осознает, к чему приведет его забава. Мое почтение. Нимфа проводила его взглядом и тяжело вздохнула. Ей было не понять чувств людей, в ее мире этому не придавали серьезного значения, но боль этого человека, его страх, неуверенность и любовь она ощущала. Его сердце было слишком хрупким, чтобы можно было открыть его кому попало. Для остальных любовные игры были приятным времяпрепровождением с минимальными обязательствами, но для Карны даже любовь нужно было вырывать зубами и сражаться за нее. Он считал, что без боя, без сражения ничего просто так не дается, даже если все то, что он так хотел, находилось прямо перед ним. Этот человек жил сражениями, и он устал постоянно воевать. Никто никогда не взял бы его в плен, но он хотел бы быть плененным кем-то, кто был ему дорог. Однако же, даже мысль о том, чтобы стать пленником, была для Карны невыносимой. Он не мог понять, что свобода не всегда была желанна. Даже нимфа знала, что люди, попав в плен, желали освободиться от него, но попав в плен любви, считали, что этот плен слишком сладок и желанен. Карна же сражался с любым, кто хотел его пленить, даже с тем, кто искренне полюбил и желал бы поразить его сердце цветочными стрелами Кама-дэва. Карна продолжил бы бежать сам от себя и от любви, не понимая, что так он останется совсем один. Но и помочь нимфа ему ничем не могла. Никакой мир ни с какими чудесами не был бы способен дать этому человеку отдых для души и тела. Хотя миры ему и не были нужны, а все, что требовалось – всего один человек и несколько приспособлений для пленения. Нимфа улыбнулась своим мыслям и исчезла. *** Сборы в дорогу были короткими, но болезненными. Вечером, когда Сурья отправился на покой, Пандавы, Карна и Дурьодхана собрались в лесу, чтобы попрощаться. Прощание было тяжелым для всех влюбленных, но все же быстрым, чтобы не рвать себе и возлюбленному сердце. Дурьодхана и Юдхиштхира долго обнимались, после чего Дурьодхана кивнул Бхиме, Арджуне и близнецам, Карну же Юдхиштхира обнимал чуть дольше, но молча, с какой-то трепетной нежностью, почтением и одновременно любовью, после чего коснулся его стоп и молча отошел. Бхима молча сложил ладони в знаке почтения, Накула тоже, но Сахадэва прикоснулся пальцами к стопам Карны. Арджуна молча поклонился и отвел взгляд. - А что будет через год? Мы точно встретимся? – спросил Дурьодхана Пандавов. – Вы решите вернуться в Хастинапур? - Наверное, нет, - ответил Юдхиштхира. – Матушка этого не хочет. Знаю, что ты всегда хотел получить корону ювраджа – получи ее. - Нет, - вдруг коротко бросил Дурьодхана. – Когда ты вернешься, тогда и состоится коронация, какое бы решение старшие не приняли. Дед Бхишма все равно будет против меня. И Видура тоже. Я им всегда – кость в глотке. - Дурьодхана, - ласково обратился к нему Юдхиштхира. – Уж не важно, что ты хочешь. Подумай о народе, наследный принц нужен. Прими корону и готовься править царством. Личное не должно стать препятствием для общего. Дурьодхана промолчал, дав понять, что все равно поступит по-своему не из упрямства, а потому, что никто, кроме братьев, матери и Юдхиштхиры в него не верит и никогда не поверит, хоть пополам порвись. Арджуна же не выдержал, подойдя к Карне. - Спасибо за лук, он отличный, - произнес он тихо, пока старшие общались между собой. - Пожалуйста, - ответил Карна. Может, надо было просто оставить его в покое, отстать, но Арджуна так просто не мог. Время на прощание истекало, нужно было что-то решать и решать быстро, поэтому Арджуна решился. Все равно, терять уже нечего. Ударит – ну, и пусть. Примет – ну, и хорошо. Что толку мучиться и гадать, что могло бы быть, если бы он решился? Арджуна в один шаг преодолел расстояние между ним и Карной, обхватил его за шею и коснулся губами его губ, закрыв глаза и ожидая, что его оттолкнут, ударят по лицу, но Карна только придержал его за талию и ответил на поцелуй. - Нам пора, - раздался голос Дурьодханы. - Я не отступлюсь, - предупредил шепотом Арджуна. - Знаю, - так же тихо согласился Карна. - Вы выйдете из леса сразу у дворца Чандрасени, как и хотели, - произнесла появившаяся нимфа. – Можешь проводить, - предложила она Арджуне. – Но обратно придется идти пешком. - Он останется, - ответил за него Карна. - Останусь, - подтвердил Арджуна. И когда Дурьодхана и Карна, сделав шаг вперед, истаяли, Арджуна, всем телом подавшись вперед, все же остался стоять на месте. - Мне жаль, - обратился к нему Накула. - Я не отступлюсь, - повторил свое обещание Арджуна. Эта ночь обещала стать самой долгой и темной в жизни Пандавов. *** Миг назад они еще были в ракшасьем лесу, и вот уже стояли на пепелище дворца. Конечно, никакого дворца уже не было – все сгорело, не было и коней, наверняка убежавших от огня подальше, не было слуг, убитых Пурочаной, не было и самого Пурочаны с семьей. Но лук Карны все еще валялся нетронутый там, где Карна его оставил. - Нам нужны кони, одежда и… - Дурьодхана вдруг оглядел себя и понял, что это уже не майя – это даже не ракшасья магия, кто-то другой постарался как будто вернуть время вспять или изменить обоих так, какими они и были до пожара. Оба были одеты по-царски, волосы вернули свою длину, на ногах обоих красовалась привычная обувь, даже драгоценности были на месте. – Видимо, только кони, - поправил сам себя Дурьодхана. – Карна! – позвал он друга, стоявшего на коленях перед луком. – Друг, нужно уходить. Вот, держи, - он отцепил пояс, снял серьги, браслеты и кольца и передал их поднявшемуся Карне. – Купи лошадь и уезжай в Ангу. Встретимся как-нибудь, когда минет год. Или раньше, если захочешь. - Это не лучшая идея, друг, - хмуро произнес Карна. – Ты останешься наедине со своей болью. Тебя обвинят в поджоге и смерти Пандавов. Кто тебя защитит? - Мамашри, - ответил Дурьодхана. – Он уже наверняка что-то придумал, если не сбежал в Гандхар. Я отправился в Варнаврату, не успел, дворец сгорел – я невиновен. Что тут еще думать? Какая разница, откуда я узнал о поджоге? И кому какая разница, что я думал? - Мне, - ответил Карна. – И я не могу… - Прости, друг Карна, я вынужден оставить тебя с твоей болью, чтобы испытывать свою одному, - Дурьодхана положил ладонь ему на плечо. – Мне так проще. Знаю, что тебе – нет, но… - Я в порядке, - пообещал Карна. – Лишь бы ты был счастлив. Дурьодхана притиснул его к себе и крепко обнял, тихо шмыгнув носом в его шею, после его отстранился и сразу отвернулся, пошагав вперед, в Хастинапур, больше не оглядываясь. Ему было уже безразлично, что он безоружен, что все ценности отдал Карне, что у него самого нет коня, еды в дорогу, воды – осталась только боль и пустота. Карна не должен был видеть ни слез, ни этой боли, а то его пришлось бы сопровождать в Ангу самому, а там приковывать цепями, чтобы задержать. В конце концов, они мужчины, воины, а Карна – царь. Плачут слабые женщины и беспомощные дети. Плачут старики и калеки. Что толку плакать тому, кого коронуют как ювраджа просто потому, что больше претендентов нет? Раньше Дурьодхана действительно хотел стать наследным принцем, а теперь ему стало все равно. Вот поэтому и нужно было отправить Карну от себя подальше. Дурьодхана просто не вынес бы вида и боли друга, его грустной улыбки при церемонии, его слов одобрения. Они оба понимали, что это все будет притворством, что ничего хорошего не будет, что сердцу все равно, есть ли на голове корона или нет. Карна проводил его глазами и сунул драгоценности за пазуху. Друг был прав – что толку было бы мучиться вдвоем и преумножить боль друг друга? Дурьодхане нужен покой, а самому Карне – наказание. Это не изгнание, но жизнь в Анге станет таковой. Карна попробовал натянуть лопнувшую тетиву и, к своему ужасу, понял, что она натянулась так легко, что этого просто не могло быть. Магия ракшасов или нет, но свой облик – это одно дело, а лук, дар Шри Парашурамы – это совсем другое. Тетива лопнула не просто так, не просто так она сейчас так легко натянулась. Выходило, дворец должен был быть сожженным, Пандавы должны были пострадать, а он сам и Дурьодхана должны были их спасать? Божественные лилы – несомненно, но Карна, упрямо идущий к своей цели сквозь унижение, насмешки и оскорбления, как будто сломался окончательно, надломившись от вида пострадавших Пандавов. Он готов был броситься в бой, в огонь, в воду, куда угодно, чтобы испытать боль тела, чтобы наказать себя за свою неуязвимость и бессмертие. Не важно, что его никто не винил – он сам карал себя, зная, что даже стрелы, копья, мечи и булавы не причинят ему вреда и боли. Он перестанет казниться только тогда, когда его пленит Арджуна. Когда Арджуна его накажет. Именно он, потому что больше никто не станет и не сможет. Но, увы, год у ракшасов – это отдых для Пандавов, а у Карны впереди только беспросветное одиночество. Едва ли он когда-нибудь увидит Пандавов. И Арджуну.