XIX

Первое, что сделал Данила, когда мозг всё-таки соизволил включиться, – пожалел, что он включился. Потому что ощущения были такие, будто по нему всю ночь ездил асфальтоукладчик. А потом вернулся и переехал ещё раз, для верности. Голубоглазый лежал с закрытыми глазами и пытался по ощущениям понять, куда его занесло. После такой попойки он ожидал чего угодно. Автовокзал, лавочка в парке или вообще канава. Честно говоря, он был бы даже не против проснуться где-нибудь на жёстком пластиковом сиденье, под мигающей лампой дневного света, с затёкшей шеей и чувством глубокого экзистенциального кризиса. Заслужил. Только то, на чём он лежал, на лавочку не тянуло вообще никак. Слишком уютно и тихо для людного места. Видимо, он дома. Вернее, в квартире Руслана, которую тот упорно называл «их общей», хотя Данила всё ещё мысленно ставил кавычки вокруг каждого слова. Он зажмурился сильнее, хотя и так лежал с закрытыми глазами, и попытался вспомнить хоть что-то. Ну хоть крупицу. Как он доехал? На такси? Пешком? Его вообще в подъезд занесли или он сам на карачках заполз? Но всё было бесполезно. Память зияла чёрной дырой, и сколько он ни всматривался в эту темноту – ничего. Ладно, допустим, каким-то чудом он вчера всё же дополз до кровати и отрубился. В конце концов, тело на автопилоте – страшная сила. Когда-то он после выпускного вообще домой через окно залез, потому что ключи потерял, и ничего, жив остался. Так что вариант «приполз и вырубился» имел право на существование. Колю он, конечно, прибьёт. Но только тогда, когда сможет стоять на ногах дольше тридцати секунд. Потому что сейчас он даже пошевелиться нормально не мог – любое движение простреливало болью от копчика до лопаток. Хотя, если по-честному, предъявлять Ромадову было не за что. Потому что он сам, своими собственными пьяными руками, наотрез отказался, чтобы блондин вёл его прямо до квартиры. Смутно, но этот момент память сохранила – видимо, слишком уж яростно он тогда упирался. Коля хотел поднять его на лифте, довести до двери, сдать с рук на руки Тушенцову, как полагается ответственному другу. И рыжеволосый слишком хорошо знал, что случилось бы, если бы шатен увидел, что Ромадов привёз пьяного Данилу, да ещё и под ручку, как барышню. Нет, для того он с Колей и дружил, чтобы тот стал свидетелем их с Русланом дурдома. Тем более – участником. Не хватало ещё, чтобы кудрявый полез разнимать или, того хуже, начал защищать младшего от кареглазого, как будто он тут рыцарь на белом коне. Поэтому и вцепился в перила, уверяя, что в состоянии самостоятельно дойти до квартиры. Хотя, несмотря на текущее состояние варёного пельменя, внутри было подозрительно легко. Вчерашняя прогулка – а вернее, тот хаотичный заплыв по злачным местам, который Коля гордо именовал «культурным досугом», – и правда вытащила из него пробку. Данила наконец-то перестал врать самому себе и смог разобраться в своих чувствах. Кашин попытался перевернуться на спину, чтобы потянуться, но пошевелиться не получилось – что-то тяжёлое и горячее лежало поперёк его живота, прижимая к матрасу так, будто он был бабочкой, пришпиленной булавкой к бархатной подушечке. Данила резко распахнул глаза – и первое, что он увидел, было собственное тело, которое до последнего миллиметра бледной, усыпанной веснушками кожи было обнажённым. Одеяло, которое вчера – судя по смутным, разрозненным кадрам, всплывающим в памяти, – кто-то заботливо на него накинул, за ночь сползло. Остался только жалкий треугольник ткани, каким-то чудом прикрывавший его пах, и то, судя по ощущениям, держался он исключительно на честном слове. Правая нога и вовсе была выставлена наружу, согнутая в колене и бесстыдно разведённая в сторону, будто он не спал, а позировал для какого-то очень специфического журнала. И ладно бы он лежал так один, но когда Данила скосил глаза, он с ужасом осознал: он не один. Тяжесть на талии, которую он до этого списывал на одеяло, оказалась чужой рукой. Широкая ладонь лежала поперёк его живота, и большой палец – младший только сейчас это почувствовал – медленно поглаживал кожу чуть ниже пупка. Голубоглазый перевёл взгляд вправо – и увидел спящего Руслана. Кашин тут же нахмурился, сдвинув брови к переносице, и инстинктивно дёрнулся, как от ожога. Первая мысль: вылезти. Сбросить с себя эту тёплую, до отвращения уютную руку, пока она не прожгла дыру в его коже. Он упёрся ладонями в матрас, попытался осторожно отодвинуться, чтобы не разбудить, потому что просыпаться с Русланом и объяснять, какого хера он голый лежит в его постели, совсем не хотелось. Рыжеволосый осторожно, миллиметр за миллиметром, начал выскальзывать из-под чужой руки. Приподнял свою ладонь, обхватил чужое запястье и попытался бесшумно отвести его в сторону. Но в тот самый момент, когда он почти высвободился, Руслан вдруг глубоко вздохнул и одним резким движением притянул младшего обратно. Данила не успел даже пикнуть, когда чужая рука сжалась на талии, как стальной капкан, и властно дёрнула на себя. Спина Кашина впечаталась в горячую, твёрдую грудь, а ягодицы прижались к чужим бёдрам, и голубоглазый тут же ахнул. Потому что прямо между его ягодиц, идеально, как влитое, упёрлось что-то твёрдое и обжигающе горячее. Данила замер, как кролик перед удавом. Сердце ухнуло в пятки и тут же подпрыгнуло к горлу, а кровь прилила к щекам с такой скоростью, что в ушах зазвенело. И от осознания того, что член шатена прижимается точно в ложбинку между его ягодиц, парня бросило сначала в жар, а потом в ледяной, парализующий ужас. Голубоглазый действовал на одних инстинктах. Мозг ещё не проснулся, но тело уже приняло единственно верное, по его мнению, решение: бежать. Кашин резко, как заяц, почуявший лису, рванулся вперёд. Его лодыжка, всё ещё зацепленная за чужую голень, дёрнулась, высвобождаясь, локоть врезался в матрас, а сам он кубарем скатился к краю кровати, но младший не остановился. Он буквально вылетел из кровати, как пробка из бутылки шампанского, – в одно слитное, совершенно неконтролируемое движение. И в следующую секунду мир предательски ушёл из-под ног. Пятка поехала по чему-то скользкому и холодному, раздался влажный, отвратительный хлюпающий звук, и Данила, взмахнув руками, как ветряная мельница, с оглушительным шлепком приземлился голыми ягодицами прямо на жёсткий, ледяной паркет. Перед глазами вспыхнули звёзды, в копчике что-то жалобно хрустнуло, и на секунду Кашина накрыла такая звенящая боль, что он быстро зажал рот обеими руками, чтобы не заорать в голос. Глаза, полные слёз, боли и унижения, метнулись к кровати. Руслан даже не пошевелился. Спал, раскинувшись на простынях, как сытый лев, и его рука, только что обнимавшая младшего, теперь бесхозно лежала на опустевшем матрасе. Хоть на этом спасибо. Если бы шатен проснулся и увидел это цирковое представление, Кашин бы, наверное, прыгнул в окно не задумываясь. Четвёртый этаж – не так уж и высоко. Морщась от боли в отбитом копчике, голубоглазый осторожно приподнялся на дрожащих руках и оглядел себя. И тут же пожалел об этом. Поза, в которой он сидел на полу, была до неприличия откровенной. Голый, вспотевший, с разведёнными в стороны ногами – потому что падал он враскоряку, пытаясь удержать равновесие, – он напоминал самому себе какую-то развратную нимфу с дешёвой эротической открытки. Если бы ещё и волосы красиво разметались по плечам, а не торчали во все стороны, как будто его всю ночь таскали за шкирку... Хотя, судя по ощущениям в теле, его именно таскали. Причём в самых извращённых позах. Младший опустил взгляд на свои бёдра, и его лицо вытянулось в немом шоке. На внутренней стороне ляжек, на нежной, бледной коже, которую никогда не касалось солнце, красовались синяки. Хотя это были не просто синяки – а целые отпечатки. Чёткие, багрово-фиолетовые, с проступающими желтоватыми краями следы от пальцев. Данила заворожённо, как под гипнозом, провёл кончиками пальцев по одному из синяков – самому крупному, тому, что расползался почти от паха до середины бедра, – и вздрогнул. Кожа была горячей, чувствительной, и от прикосновения по телу прокатилась волна мурашек. В голове тут же вспыхнула картинка: он сам, постанывая и царапая чужую спину, разводит ноги шире, позволяя шатену вдавливать себя в простыню всё глубже, до самого предела... Кашин одёрнул руку так резко, будто его ударило током. Парень перевёл взгляд выше – на живот и грудь – и тихо, сквозь зубы, выматерился. Целая россыпь багровых, отчётливых пятен, разбросанных по бледной коже в художественном беспорядке. А его левый сосок и вовсе был набухшим и почти бордовым. Данила замер, уставившись на свою грудь, и его мозг, всё ещё плывущий после вчерашнего, выдал совершенно идиотскую, ни к месту пришедшую мысль о том, что такая грудь бывает только у женщин, имеющих пару годовалых ангелочков. Такая же припухшая, налившаяся, с потемневшей ареолой и выступающим, гиперчувствительным соском, готовым к кормлению. Именно так выглядела его левая грудь. И если бы Даня не знал, что родился мужиком, то, глядя на это, вполне мог бы заподозрить у себя гормональный сбой или лактацию. Но больше всего парня напрягла липкость между его бёдер. Он почувствовал её ещё в тот момент, когда рухнул на пол. И пока он сидел на холодном паркете, эта липкость медленно, отвратительно-интимно растекалась по коже, собираясь в маленькую лужицу прямо под ним. — Блять. Кашин вскочил с пола с такой скоростью, словно его подбросила пружина. Копчик прострелило болью, в глазах на секунду потемнело, но он даже не замедлился. Первое, что попалось под руку, – скомканная футболка, валявшаяся у кровати. Голубоглазый схватил её, не глядя, даже не проверяя, чья она и чистая ли вообще, и тут же натянул через голову. Ткань прилипла к потной коже, задралась на груди, но ему было плевать. Следом с пола были подобраны боксеры – тоже непонятно чьи, – и он натянул их так быстро, как только позволяли дрожащие, негнущиеся пальцы. Резинка хлопнула по животу, и от этого звука Данила вздрогнул, как от выстрела. Он не помнил, как добежал до ванной. Просто в один момент парень сидел на полу, перепачканный и униженный, а в следующий – уже захлопывал дверь, приваливаясь к ней спиной и судорожно вдыхая прохладный, влажный воздух. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, а перед глазами всё ещё стояла картинка: его собственное измазанное чужими следами тело. Данила сполз по двери на кафельный пол, обхватил колени руками и уткнулся в них лицом. Кафельный пол холодил босые ступни и отбитые ягодицы, но этот холод хотя бы немного отрезвлял, не давая окончательно провалиться в истерику. В голове, всё ещё гудящей после вчерашнего, билась одна-единственная мысль: «Блять, настолько плохо?». Рыжеволосый попытался восстановить события по крупицам, но память услужливо подкидывала лишь обрывки: вот он, шатаясь, заходит в квартиру, отмахиваясь от рук Руслана, и через какое-то время сам целует его. Вот он агрессивно доказывает, что он абсолютно трезвый, а потом… Нет, сейчас Данила не готов принять реальность. Кашин зажмурился до белых кругов перед глазами, пытаясь выкинуть эти образы из головы, но они лезли отовсюду, липли к сознанию, как та самая засохшая субстанция, стягивающая кожу на внутренней стороне бёдер. Парень попытался вспомнить какую-нибудь технику заземления. Психологи советуют перечислить предметы, которые видишь, да? Вроде бы это помогает от панических атак. Или это от бессонницы? Не столь важно. Данила поднял голову и мутным, расфокусированным взглядом обвёл ванную, пытаясь сосредоточиться хоть на чём-то, кроме липкого ужаса, расползающегося под рёбрами. — Белый кафель, — прошептал он. — Раковина. Зеркало заляпанное… Краник капает. Полотенце на крючке. На пятом пункте он сбился, потому что взгляд наткнулся на собственное отражение в стеклянной дверце душевой. Данила вздрогнул, будто увидел привидение. Из-за запотевшего стекла на него смотрело нечто бледное, встрёпанное, с лихорадочным румянцем на щеках и синяками, проступающими на шее и ключицах. Он медленно, как в трансе, поднялся на ноги. Тело слушалось плохо, каждое движение отзывалось тянущей болью в пояснице и острым прострелом в копчике. Голубоглазый шагнул ближе к стеклу, вглядываясь в своё отражение, и тут же пожалел об этом. Потому что его шея была буквально усеяна засосами и следами чужих зубов. Они расползались от самого уха вниз, к ключицам, будто кто-то задался целью пометить каждый миллиметр бледной, усыпанной веснушками кожи. Данила смотрел, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как к горлу подкатывает удушливая, горячая волна – не то паника, не то что-то совсем иное, тёмное и липкое, от чего низ живота начинал предательски ныть. Он медленно, как в бреду, поднял руку и коснулся кончиками пальцев самого крупного засоса, того, что багровел прямо над ключицей. Кожа под пальцами была горячей и невероятно чувствительной. От лёгкого нажатия по всему телу пробежала дрожь, а из горла едва не вырвался сдавленный стон. Рыжеволосый закусил губу, до боли, до металлического привкуса во рту, и прижал ладонь к шее плотнее. Голубоглазый судорожно втянул воздух сквозь зубы. Ладно, хорошо, он признаёт. Признаёт, что вчерашняя ночь, которую он так старательно пытался списать на пьяный бред и галлюцинации, была реальной. Признаёт, что его тело, покрытое засосами и синяками, – не плод его воспалённого воображения. И признаёт, что член Руслана, упиравшийся ему между ягодиц, – это не случайность и не утренняя физиология, а прямое, логичное и совершенно охуевшее продолжение того, что они делали ночью. Вот только «признать» – это одно. А вот «принять» – совершенно другое. Одно дело – абстрактно допускать, что между ними что-то было. И совсем другое – сидеть на холодном кафеле ванной, чувствовать, как между бёдер медленно подсыхает чужая сперма, и осознавать, что он сам, по собственной воле, пусть и пьяной, подставлялся под это. Что он, судя по отпечаткам пальцев на своих ляжках, не просто позволял, а сам держал свои ноги разведёнными, пока его трахали – это следствие не просто чьих-то прикосновений, а именно его, Кашина, требований. Рыжеволосый снова зажмурился, но теперь уже не от паники – от стыда. Потому что после вчерашней встречи с Колей, о которой теперь Данила не знал – жалеть или, наоборот, благодарить друга за то, что он, скрепя сердце, наконец-то смог осознать свою симпатию к, прости боже, Тушенцову, – это, конечно, хоть немного, но облегчило и без того тяжёлую жизнь Кашина. По крайней мере, вчера, сидя в том дурацком ресторане, он почувствовал, как с плеч свалился невидимый груз. Симпатия – это, конечно, не любовь, но уже что-то. Да и признавать очевидное – оказалось не такой уж и страшной вещью. Теперь голубоглазый не может спрятаться за оправдание «это была просто пьяная случка». Пьяная – да. Но не просто. И не «случка». Потому что он сам, своими собственными, пусть и нетрезвыми руками, притянул к себе того, кого, как выяснилось, не любит, но испытывает что-то приближённое к этому чувству. Но признать симпатию – это одно. А вот понять, что с ней делать дальше, – совершенно другое. Потому что, блять, какой вообще адекватный человек после принятия своих чувств побежит раздвигать ноги перед объектом своего обожания? И признает, что влюбился в того, кто его похитил, и решит, что это прекрасный повод для продолжения банкета? Никакой. Адекватные люди после такого идут к психотерапевту. Или пишут заявление в полицию. Ну или хотя бы пытаются сбежать. Но Данила Кашин никогда не был адекватным. Он вообще уже давно не был уверен, что хоть что-то в его жизни можно назвать адекватным. Начиная с того момента, что, как оказалось, он взял в долг у самой мафии, и заканчивая вчерашней ночью, когда он сам, своими пьяными губами, поцеловал главаря этой самой мафии в коридоре. И, кажется, именно поэтому он стоял сейчас посреди ванной и думал не о том, как сбежать, а о том, как вернуться в спальню и не выглядеть при этом полным идиотом. Хотя, если честно, полным идиотом он себя уже чувствовал. Да что там – он чувствовал себя клиническим случаем, достойным отдельной главы в учебнике по психиатрии. И от этого осознания хотелось то ли засмеяться в голос, то ли разбить головой зеркало. Но ни то, ни другое не решало проблему, а проблему решать как-то надо было. И первым пунктом в списке этих проблем – Данила свято верил – стояла его голова, которая всё ещё была затуманена вчерашним алкоголем, недосыпом и шквалом эмоций, с которыми он не успевал справляться. А раз голова не варит, то и решения, принятые в таком состоянии, будут заведомо идиотскими. Поэтому сначала – душ. Очистить тело, чтобы попытаться очистить мозги. А там уже как пойдёт. Может, он даже сумеет выйти из этой грёбаной ванной с высоко поднятой головой и сделать вид, что ничего особенного не произошло. Ну, или, на худой конец, просто выйдет и молча уйдёт на кухню, чтобы сварить себе кофе. Или не выйдет. Или, может быть, он вообще вскроется в этой ванной, когда окончательно осознает весь масштаб катастрофы. По крайней мере, он на это сильно надеялся. Потому что самоубийство, как вариант, казалось сейчас не самым худшим исходом. Данила решительно стянул с себя футболку. Влажная, пропахшая потом и чужим одеколоном ткань отлипла от кожи с отвратительным чавкающим звуком, и Кашин поморщился, брезгливо отшвыривая её в угол. Следом полетели боксеры – он так и не понял, чьи именно, но проверять не было ни малейшего желания. Они глухо шлёпнулись на кафель, скомканные, влажные, и Данила на секунду замер, глядя на эту кучу одежды, в которой ещё несколько часов назад спал, прижимаясь к чужому телу. Но облегчение длилось ровно до того момента, пока он не осознал: обратно ему надеть нечего. Вся его одежда – в спальне, где спит Руслан. Видимо, ему так и придётся ходить в футболке Руслана. Потому что другой одежды в этой чёртовой ванной не было. Данила скривился, глядя на кучку с вещами. Мысль о том, чтобы после всего, что случилось, натянуть на себя вещь Руслана, была отвратительной. Но мысль о том, чтобы выйти из ванной голым, была ещё отвратительнее. Особенно учитывая, что в коридоре его мог поджидать сам хозяин этих вещей. — Блять, — выдохнул он, запуская пальцы в рыжие волосы. — Почему всё в моей жизни обязательно должно быть через жопу? Парень не стал отвечать на этот риторический вопрос. Вместо этого шагнул в душевую кабину и включил воду. Первые секунды ледяные струи обожгли кожу, и он сдавленно зашипел, но не отстранился. Наоборот – подставил лицо под воду, позволяя ей смыть с себя абсолютно всё. Вода постепенно теплела, и вместе с ней теплело что-то внутри. Данила стоял, упершись ладонями в кафельную стену, опустив голову, и смотрел, как вода у его ног становится мутной. Но легче не становилось. Потому что вода смывала только внешнее. Внутреннее – эти дурацкие, неправильные, пугающие чувства – оставалось. И с каждой минутой, проведённой под горячими струями, парень понимал это всё отчётливее. Особенно когда дело дошло до того, что было внутри. Данила взял гель для душа, щедро вылил на ладонь и, превозмогая отвращение, опустил руку вниз. Он не хотел этого делать, но понимал: если он сейчас не вымоет из себя всё, что Руслан оставил внутри, он просто сойдёт с ума и, не дай бог, когда полностью протрезвеет, ещё и облюётся. Он медленно, преодолевая отвращение, опустил руку вниз. И от одного только прикосновения Данила вздрогнул, как от удара током, и сдавленно выдохнул в кафельную стену. Всё-таки это было слишком унизительно даже для мутного сознания. Пальцы дрожали, когда он осторожно, почти не дыша, коснулся входа. Мышцы, всё ещё растянутые, всё ещё саднящие после вчерашнего, отозвались тупой, ноющей болью. Голубоглазый зашипел, вцепившись свободной рукой в кафельную перегородку, и прикусил губу так сильно, что во рту появился металлический привкус крови. Он двигался осторожно, стараясь не причинять себе ещё больше боли, но каждое движение отдавалось где-то глубоко внутри, напоминая о том, что здесь вчера был кто-то другой. Горячая вода смешивалась с гелем, и пальцы скользили легче, но ощущение чужеродности не исчезало. Кашин вытащил пальцы – на них, смешанная с пеной, всё ещё виднелась мутная, белёсая слизь, – и его передёрнуло от отвращения. Он тщательно смыл её водой, наблюдая, как она исчезает в сливе, и снова повторил процедуру раз пять, не меньше, пока, наконец, не почувствовал, что внутри стало чисто. Данила выключил воду, только когда кожа на пальцах сморщилась, а кафель в душевой запотел так, что не было видно собственного отражения. Он вышел, наступив на мокрый пол, и брезгливо перешагнул через скомканные боксеры, валявшиеся на полу. Теперь предстояло решить вопрос с одеждой. Футболка шатена, которую он недавно отшвырнул в угол, так и лежала там – влажная и мятая. Данила посмотрел на неё, потом на своё голое тело в мутном зеркале, потом снова на футболку. Вздохнул, как перед расстрелом, наклонился, поднял её двумя пальцами, как что-то мерзкое, хотя сейчас оно таковым и считалось, и встряхнул. Ткань была ему велика на пару размеров, и когда он натянул её через голову, она повисла до середины бедра, как короткое платье. Ворот сполз с левого плеча, открывая всё те же багровые засосы. Данила хмыкнул, глядя на себя. Ну хоть прикрыт. Хоть и выглядит, как дешёвая проститутка после бурной ночи. Впрочем, какая разница. Всё равно уже всё случилось. Даня от своих слов, даже пьяных, никогда не отрекался. Да и как там говорят – что у пьяного на языке, то у трезвого в голове. Но, видимо, у Дани с головой вообще всё туго, потому что то, что он вчера нёс, и то, что он сейчас чувствовал, не складывалось в единую картину. Скорее напоминало два параллельных мира, которые столкнулись где-то в районе его задницы и оставили после себя выжженную пустошь. Но только это же именно Даня, чёрт возьми, сам уломал Тушенцова. Сам нёс какую-то пафосную чушь полночи, размахивая мизинцем, как малолетний идиот. Хотя если посмотреть с другой стороны, он же не говорил: «Да, Руслан, пожалуйста, обсоси меня с ног до головы и обязательно кончи в меня, поглубже, чтобы я потом полчаса выковыривал это из себя». Нет. Он просто просил о том, чтобы кареглазый сделал то, чего Данила, как ему тогда казалось, хотел больше всего на свете. Чтобы перестал ломаться, перестал строить из себя благородного мудака и перестал смотреть на него этими своими глазами, в которых было столько всего, что хотелось заорать. Но кто же знал, что Руслан окажется не конченым мудаком? Вот в чём была проблема, и ломало весь привычный сценарий. Голубоглазый ведь готовился к тому, что Тушенцов, дорвавшись до «запретного плода», сорвётся с цепи и покажет своё истинное лицо. Будет грубым, эгоистичным, безжалостным. Возьмёт своё и отвалит, даже не взглянув, что осталось после него. И тогда Данила смог бы сказать себе: «Вот видишь, Кашин, ты был прав. Он – тот самый монстр, которого ты видел в нём с самого начала». Но реальность, как обычно, внесла свои коррективы. Потому что Руслан, который вчера стоял перед ним чуть ли не со слезами на глазах, сцепляя мизинец с его мизинцем, не был монстром. Он был... другим. Слишком осторожным, слишком внимательным и слишком, блять, нежным, когда это было нужно. Слишком «слишком» было в их отношениях. И вот это-то и выбивало почву из-под ног. Данила, как любой нормальный человек, выросший на фильмах про мафию, знал, какими должны быть главари. Конченые мрази с тяжёлым взглядом, с криминальным прошлым и полным отсутствием моральных принципов. Такие, как Аль Пачино в «Крёстном отце», ну или как Тони Сопрано, с кучей комплексов и нулевой эмпатией. Парень представлял себе Тушенцова именно так – этаким кинематографическим злодеем, который должен был, по идее, сломать его, вытереть об него ноги и выбросить на обочину, как отработанный материал. И поначалу Руслан вроде бы соответствовал. Вёл себя как высокомерный козёл, строил из себя хозяина жизни, таскал Данилу за шкирку, как котёнка, и ухмылялся так, что хотелось разбить ему лицо. Он был властным, наглым, абсолютно невыносимым – и это было ожидаемо. Но потом, чем дальше, тем больше всё шло не по сценарию. Потому что у Тушенцова из всего этого списка «идеального мафиози» было только плохое прошлое. И то, если копнуть глубже, оно было скорее травмированное, чем плохое. Не то, что он там кого-то убивал ради удовольствия или сжигал детские дома. Нет, всё было сложнее, запутаннее, человечнее, и от этого ещё противнее. Вот и как сейчас выражаться о человеке, который, может, и не хотел всего этого, но его, как и самого Данилу, жизнь сама затащила в это дерьмо. Но жалости Руслан у Данилы всё равно не вызывал. Вот хоть ты тресни – не вызывал, и всё тут. Потому что одно дело – знать, что у человека было дерьмовое детство или юность, что его, может, тоже ломали, корежили и заставляли становиться тем, кем он стал. И совсем другое – видеть перед собой взрослого, состоявшегося мужика, который не просто принял эти правила игры, а смакует их и упивается своим правом решать за других. И главное – поведение шатена по отношению к нему, Даниле, не походило ни на одно из тех, с которыми он сталкивался раньше. Ни по киношным меркам, ни по жизненным. Вместо того чтобы, как полагается нормальному мафиози, избить его, вытрясти долг и выкинуть в канаву, он запер его в подсобке клуба, давая возможность вернуть долг. А потом и вовсе перевёз в свою квартиру и запер уже там. Данила до сих пор не мог понять. Почему после той ситуации в нейтралке он не вернул его обратно в клуб, как возвращают бракованный товар в магазин, просто молча отработать долг и свалить на все четыре стороны. Но Тушенцов бы не был Тушенцовым, если бы его поступки имели хоть минимальное понимание происходящего. Вместо этого он притащил его в свою квартиру, посадил под замок и принялся изображать то ли тюремщика, то ли опекуна. И если выбирать из двух зол – а Данила, как человек, привыкший к выживанию, умел это делать, – то жить у Руслана было, конечно, предпочтительнее. Всё-таки мягкая кровать, горячая вода и еда из ресторана лучше, чем грязный матрас в подсобке и сомнительный душ, где можно подцепить грибок. Но вот незадача: это «лучше» было обёрнуто в такую упаковку, что иногда хотелось вернуться обратно в ту самую подсобку, лишь бы не видеть эту самодовольную рожу. Потому что Руслан не давал ему точного отношения. Он постоянно метался между этими двумя крайностями, как пьяный между двумя барами. То он запрещал младшему выходить из квартиры, мотивируя это заботой о его же безопасности, то впускал в его жизнь каких-то сомнительных людей, то сам таскал его за шкирку, то выбрасывал его к людям, что накачали его наркотой. И это двойное дно, и эта непоследовательность, от которой можно сойти с ума, – бесила Кашина сильнее, чем любые прямые угрозы. Видимо, Даниле алкоголь в голову ударил, раз он, стоя под горячими струями, на полном серьёзе задумался о чувствах Руслана. О его, мать его, чувствах. О том, что там у этого кареглазого мудака творится в его чёрной, циничной душонке, и есть ли там вообще хоть что-то, кроме желания контролировать всё, что движется. Сам-то Даня ни за что не признается ему в этом. Ну да, переспали, но это не значит, что теперь он должен бежать к нему с признаниями. Он лучше язык себе откусит, чем скажет Руслану хоть слово о том, что творится у него внутри. Особенно после того, как сам же несколько месяцев орал, что ненавидит его, что сбежит при первой возможности, что скорее сдохнет, чем позволит к себе прикоснуться. Рыжеволосый стоял у двери, прижимаясь лбом к прохладному дереву, и понимал, что не может заставить себя выйти. Он ведь совершенно не знал, как теперь разговаривать с Тушенцовым. Или делать вид, что ничего не было? Но что, если Руслан захочет обсудить вчерашнее? Или, того хуже, начнёт вести себя так, будто это что-то изменило? Господи, ну почему его мозг всегда сначала делает, а потом думает? Почему он не мог остановиться, не мог не целовать его, не мог не требовать продолжения? Ведь теперь всё стало только сложнее. Пожалуй, сейчас ему нужен чай, раз душ смог только наполовину перевести его мысли в порядок. И желательно с чем-нибудь успокаивающим, что помогло бы собрать разбегающиеся мысли в кучу и снова попытаться осмыслить всё, что случилось. Но для этого нужно было выйти на кухню. А на кухне, возможно, уже сидит Руслан. И один его вид, с этим ленивым взглядом, который, кажется, видит насквозь, – может разрушить остатки самообладания. Данила глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Ну и что? Что он, в самом деле, как маленький? Можно подумать, он никогда не сталкивался с неловкими ситуациями. Да вся его жизнь – одна сплошная неловкая ситуация. Но от этого не легче. Парень ещё пару секунд постоял у двери, собираясь с духом, а потом всё-таки решился. Медленно, как вор, крадущийся по чужому дому, надавил на ручку и выглянул в щель. В коридоре было тихо. Только где-то вдалеке, из глубины квартиры, доносилось едва слышное тиканье часов – или это просто кровь стучала у него в висках? Данила прислушался, задержав дыхание, и, не уловив ни единого звука, который мог бы указывать на присутствие Руслана, осторожно шагнул наружу. Босые ноги бесшумно ступали по прохладному паркету. Он шёл на цыпочках, как балерина, только без грации и пачки, и прижимался спиной к стене, будто за каждым углом его поджидал как минимум вооружённый отряд. Голова то и дело дёргалась из стороны в сторону, выискивая в полумраке знакомый силуэт. Но в квартире было пусто. Только тишина, утренний сумрак и его собственное сбитое дыхание. Футболка Руслана – задралась сзади, открывая бёдра, но было плевать. Главное – дойти до кухни и не наткнуться на этого кареглазого дьявола. Данила замер на пороге кухни, окидывая взглядом блестящий чайник и одинокую кружку в сушилке. Руслана нигде не было. Он наконец позволил себе выдохнуть. — Пронесло, — прошептал он, и собственный голос показался чужим в этой неестественной тишине. Он подошёл к чайнику, машинально провёл пальцами по холодному боку. Потом щёлкнул кнопкой, и вода зашумела, закипая, наполняя кухню уютным, почти домашним урчанием. Данила облокотился на столешницу и на секунду прикрыл глаза. Если не думать о том, что случилось, можно представить, что это обычное утро и обычный день. Просто он встал пораньше и решил сделать себе завтрак. Мысль о еде заставила желудок сжаться в голодном спазме. Он вдруг понял, что не ел целую вечность – со вчерашнего обеда, кажется, а после такой ночи организм требовал своё. Голубоглазый открыл навесной шкафчик и принялся рыться в коробках с чаем. Ромашка, мята, мелисса, какой-то элитный пуэр, который Руслан, наверное, пил с важным видом. Пальцы сами вытащили пакетик ромашки – успокаивающей и мягкой, как раз для того, чтобы собрать разбегающиеся мысли. Когда с кухни послышался приятный щелчок, Данила потянулся к чайнику, заваривая чай, и, повинуясь какому-то внезапному желанию сладкого, поднял взгляд на верхнюю полку, где за стеклянной дверцей шкафчика стояла пузатая, с отбитым краешком сахарница. Рыжеволосый потянулся за ней, вставая на носочки, и футболка Руслана, которая до этого едва прикрывала середину бедра, тут же предательски поползла вверх. Сначала он почувствовал только прохладу на заднице – сквозняк с кухонного окна коснулся голой кожи, и по телу пробежали мурашки. Потом, уже краем глаза, заметил в отражении холодильника, как ткань задралась настолько, что открыла не только бёдра, но и то, что должно было оставаться скрытым. Синяки, багровые отпечатки пальцев на внутренней стороне ляжек – всё это вылезло наружу, как компромат. Данила замер на мгновение, сжимая ручку шкафчика, и почувствовал, как щёки заливает горячая волна. Он резко опустился на пятки, схватил сахарницу так, будто это была не посуда, а граната, и поставил её на столешницу с глухим стуком. Затем, не глядя на себя, обеими руками вцепился в подол футболки и одёрнул его вниз, насколько позволяла ткань, едва не растянув ворот. Футболка снова опустилась до середины бедра, но этого всё равно было недостаточно. Она была чужой, слишком широкой, но при этом слишком короткой, и Данила в сотый раз подумал, что Руслан даже сейчас, когда его не было рядом, умудрялся влиять на каждый его шаг. Кашин зло фыркнул и, не удержавшись, бросил короткий взгляд вниз, на свои голые ноги, на которых ещё виднелись следы чужой страсти. Стыд накрыл с головой, но он лишь сильнее сжал подол, будто мог спрятаться за этой тонкой тканью от всего мира. Парень насыпал в кружку две ложки сахара, размешал, глядя, как белые кристаллы исчезают в янтарной жидкости. Данила поставил кружку с чаем на стол и решил, что ему нужно чем-то занять руки. Чем-то, что не оставит времени на самокопание и этот липкий, вязкий стыд, который всё ещё разливался под рёбрами. Голубоглазый подошёл к холодильнику и открыл дверцу, вытаскивая упаковку яиц – три штуки, больше в него вряд ли влезет, – и поставил на столешницу. Затем достал масло, зелень, которую Руслан всегда покупал к своим диетическим завтракам, и закрыл дверцу. Кашин включил плиту, поставил на неё сковороду. Достал нож, разделочную доску и начал медленно, сосредоточенно резать укроп. Лезвие мягко стучало по дереву, оставляя на нём влажные зелёные следы. Этот звук успокаивал, даже лучше ромашки. Когда зелень была нарезана, парень отложил нож, взял масло и отрезал кусок, бросая его на сковороду. Оно зашипело, растаяло и растеклось золотистой лужицей. Данила разбил яйца одно за другим – скорлупа хрустнула, желтки растеклись по поверхности, белки начали схватываться, покрываясь белой пеной. Он посолил, поперчил, щедро посыпал укропом и замер, глядя, как яичница медленно поджаривается по краям, становясь хрустящей и золотистой. И именно в этот момент в голове мелькнула шальная, совершенно неуместная мысль: а не сделать ли ещё одну порцию? Ну, на случай, если Руслан проснётся и захочет есть. В конце концов, они теперь... кто они теперь, чёрт возьми? Но ведь если бы он был нормальным, адекватным человеком, то после такой ночи, после всего, что между ними произошло, разве не естественно приготовить завтрак на двоих? Разве не так делают люди, которые... ну, которые не находятся в состоянии вечной войны? Данила замер с лопаткой в руке, не донеся её до сковороды. Мысль была настолько нелепой, что он даже сначала не поверил, что она вообще посетила его бедную, измученную алкоголем голову. Приготовить на Руслана? Сначала дал ему себя поиметь, теперь хочет его покормить. Может, ещё борщ сварить и носки постирать? Он раздражённо швырнул лопатку на столешницу, так что та жалобно звякнула, и отвернулся к окну. Но мысль, как назойливая муха, никуда не делась. Она жужжала где-то на периферии сознания, напоминая о том, что где-то там, в спальне, спит человек, с которым он провёл ночь. Мысль о том, что он, Данила Кашин, стоит босиком на чужой кухне, в чужой футболке, пахнущей чужим одеколоном, и жарит яичницу, как прилежная домохозяйка, не просто добила, а размазала по стенке. Он перестал быть собой. Превратился в какую-то пародию на самого себя, в того самого «идеального пленника», который сначала отдаётся своему похитителю, а потом, чтобы не умереть с голоду, готовит ему завтрак. И от осознания этого простого, незамысловатого факта в груди стало так пусто и гадко, что захотелось немедленно что-нибудь сломать. Лучше всего – себя. Или эту дурацкую лопатку, которая так и валялась на столешнице, вся в масле и потёках яичного белка. Данила смотрел на неё невидящим взглядом, и в голове билась одна-единственная мысль о том, как же сильно он опустился. И это было невыносимо. Голубоглазый почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Глаза защипало, и парень зажмурился, пытаясь удержать это внутри и не дать прорваться наружу. Но предательская влага уже скопилась под ресницами, и он понял, что ещё секунда – и он разревётся прямо тут. И сейчас, когда внутри всё горело и плавилось, когда каждая клеточка тела напоминала о вчерашнем, когда он сам, своими руками, уничтожил последний бастион собственной гордости, – слёзы казались единственным, что могло хоть немного ослабить это давление в груди. В глазах совсем помутнело, и Данила, уже плохо соображая, что делает, потянулся к столешнице. Пальцы вслепую нашарили холодную, скользкую рукоятку лопатки, которую он сам же швырнул в порыве злости. Он не знал, зачем она ему. Просто нужно было за что-то ухватиться, что-то почувствовать под рукой, хоть какой-то якорь в этом море самоуничтожения. Тело отреагировало раньше, чем мозг успел осознать происходящее. Горячая, крепкая ладонь легла ему на низ живота, прижимая к себе, вдавливая в разгорячённое, твёрдое тело, которое появилось сзади абсолютно бесшумно. Данила вздрогнул всем телом и судорожно втянул воздух, но не успел даже пискнуть. Потому что вторая рука нагло, по-хозяйски, легла на его ягодицу, слегка сжимая её сквозь тонкую ткань футболки. А к шее, чуть ниже уха, прижались горячие, сухие губы. Хоть это и был быстрый, почти невесомый чмок, но именно от него по всему телу прокатилась дрожь. — Прямо как настоящая женушка, — раздался низкий, хрипловатый со сна голос прямо над ухом, и от этого шёпота, от этого интимного, почти нежного тона у Данилы внутри всё оборвалось. Шатен стоял вплотную, прижимаясь к нему бёдрами, и Данила, несмотря на всё своё состояние, отчётливо почувствовал, что тот снова возбуждён. Утренняя эрекция, чтоб её. Она упиралась ему в поясницу, горячая и твёрдая, и от этого осознания парню захотелось не то заорать, не то провалиться сквозь землю. Слова резанули по живому, вспороли что-то глубоко внутри, где ещё тлели остатки гордости, и эта боль оказалась сильнее всего того дерьма, что он чувствовал до этого. Тело среагировало раньше, чем мозг успел осознать происходящее. Младший резко, одним слитным движением, вывернулся из захвата – ладонь кареглазого соскользнула с его живота, вторая нехотя отпустила ягодицу, – и, развернувшись на пятках, как ужаленный, влепил шатену звонкую, хлёсткую пощёчину. Звук получился такой, будто кто-то разорвал мокрую простыню. Голова Руслана дёрнулась вбок, и на его левой скуле начали проступать белые пятна, которые через секунду налились красным. Данила замер, тяжело дыша, сжимая ладонь в кулак, которая всё ещё горела от удара. Он сам не понял, как это вышло. Вроде бы только что он стоял, прижатый к этому грёбаному телу, готовый разрыдаться, а теперь его рука ноет, а перед ним – ошарашенный, но почему-то совсем не злой шатен. Голубоглазый сам от себя не ожидал такого. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на свою ладонь, которая всё ещё горела от удара, как будто он приложил её к раскалённой плите. В голове звенело, перед глазами всё плыло, а внутри разрасталась паника: он только что его ударил. — Я... — начал младший, но голос сорвался, как будто слова застряли в горле. — Ты... это... не... Кареглазый медленно повернул голову обратно, поднёс ладонь к пострадавшей скуле и потёр её, не сводя с Данилы взгляда, где читалось что-то до того тёмное и горячее, отчего рыжеволосый, ещё не успев до конца переварить ситуацию, отступил на шаг, упираясь спиной в кухонный гарнитур. — И почему ты так любишь мне по морде бить? — тихо поинтересовался старший и шагнул вперёд. Данила тут же дёрнулся в сторону, но бежать было некуда. Слева – стена, справа – плита, а сзади – столешница, в которую он уже упирался лопатками. Руслан подошёл вплотную, не торопясь, давая ему возможность осознать всю безвыходность положения, и Кашин, сам того не замечая, вцепился пальцами в край столешницы, будто это могло его спасти. — Не подходи, — испуганно выдохнул парень. — Уже подошёл, — мягко возразил шатен. И в следующую секунду его руки легли на бёдра младшего, сжали их с такой хозяйской уверенностью, от которой у младшего подгибались колени, и одним резким, но удивительно плавным движением усадили его на кухонный гарнитур. Данила охнул, теряя опору под ногами, и вцепился в плечи Руслана, чтобы не завалиться назад. Тот воспользовался моментом – перехватил его запястья и прижал их к своему животу, фиксируя, не давая больше ни ударить, ни оттолкнуть. Парень оказался зажат между телом старшего и кухонным шкафчиком, с задранной футболкой, которая окончательно задралась до самого живота, открывая всё, что должна была скрывать. — Отпусти! — прошипел он, извиваясь, но Тушенцов лишь прижался ближе, и Данила почувствовал, как его разведённые колени упираются в чужие бёдра, а твёрдая, горячая плоть снова касается его промежности, теперь уже без всяких преград, только через тонкую ткань его боксеров. Кареглазый вдруг перестал улыбаться. Его руки, сжимавшие чужие бёдра, ослабли, и он медленно, будто теряя последние силы, наклонился вперёд. Младший замер, ожидая нового властного захвата – но вместо этого шатен просто уронил голову ему на плечо. Лбом уткнулся в изгиб шеи, туда, где ещё горела кожа от вчерашних засосов, и замер. Данила замер, не понимая, что происходит. — Руслан?.. — тихо позвал младший, и его голос прозвучал настолько растерянно, что он сам не узнал его. Тушенцов только шумно выдохнул, и горячее дыхание опалило кожу. Руки беспомощно зависли в воздухе. Он не знал, куда их деть. Оттолкнуть? Обнять? Вцепиться в его волосы и оторвать от себя? Всё это казалось одинаково неправильным. Но тело уже действовало само – ладони медленно, неуверенно легли на плечи шатена, слегка касаясь. — Дань, — раздалось глухо, куда-то в шею. — Ты жалеешь? Вопрос Руслана буквально впечатался куда-то в солнечное сплетение, туда, где у Данилы всю жизнь был спрятан комок невыплаканных слёз, невысказанных обид и затоптанной, ещё детской потребности быть понятым. И именно туда, в это запретное, забытое место, попали слова, произнесённые тоном, которого голубоглазый не слышал никогда – ни от кого. Потому что этот тон был лишён всего, что он привык слышать в голосах других. В нём была только усталая, обнажённая человечность, которая не требовала ответа, но почему-то делала невозможным молчание. И это было страшнее любого крика. Ненависть, ещё минуту назад заполнявшая его, как раскалённый свинец, начала стремительно остывать, превращаясь в нечто вязкое и парализующее. Кашин физически ощутил, как она отступает, оставляя после себя не пустоту, а открытую рану. И теперь, когда весь этот стыд и вся та растерянность, которую он так старательно заталкивал вглубь, хлынули наружу, как кровь из вскрытой артерии, внутри всё сжалось, перехватило дыхание, а к горлу подкатил тугой, горячий ком, который он не мог ни проглотить, ни вытолкнуть. Данила почувствовал, как мелкая, предательская дрожь прокатывается по позвоночнику, как пальцы, всё ещё сжимавшие плечи Руслана, начинают подрагивать, теряя силу. Он хотел оттолкнуть – но вместо этого вцепился сильнее, как тонущий цепляется за обломок корабля, даже если знает, что тот тоже идёт ко дну. И в этот самый момент, когда рыжеволосый уже почти утонул в собственной беспомощности, когда его пальцы судорожно сжимали чужие плечи, а в горле стоял ком, – старший медленно, будто преодолевая сопротивление невидимой толщи воды, поднял на него глаза. И Данила пожалел, что вообще позволил себе посмотреть. В этих глазах была такая экзистенциальная потерянность, что у младшего перехватило дыхание от того, что сейчас перед ним стоит человек, который так же, как и он сам, не понимает, как они оказались в этой точке, и так же, как и он, раздавлен собственной уязвимостью и не знает, куда её деть. Руслан смотрел на него так, будто искал ответ. Не на свой вопрос – на какой-то другой, гораздо более важный вопрос, который он не осмеливался произнести вслух. Будто хотел понять, кто он такой теперь – после всего, что между ними было. И кто такой Данила. И что, чёрт возьми, им обоим делать с этим хаосом, который они создали своими руками. И вот этот до того детский взгляд, лишённый всех защит, – ударил по парню сильнее, чем любые слова. Потому что от этого сходства, от этого пугающего, невозможного отражения собственной боли в чужих глазах, у голубоглазого внутри всё перевернулось. Он не знал, что им движет. Не мог бы объяснить, даже если бы его спросили. Возможно, это была попытка забыться – сбежать от собственных мыслей, от этого невыносимого стыда, который разъедал его изнутри. Возможно, это было желание утешить – потому что видеть Руслана таким было физически больно, и эта боль была почему-то невыносимее собственной. А возможно, это была попытка утешить себя – через прикосновение к тому, кто, как выяснилось, был так же потерян, как и он. Данила не стал разбираться. Потому что в тот момент, когда их взгляды встретились, всё остальное перестало иметь значение. Он протянул руку. Его пальцы, всё ещё дрожащие, коснулись горячей, красной от пощёчины щеки шатена, едва ощутимо, будто он боялся обжечься. Кожа под пальцами была пылающей, и Кашин почувствовал, как Руслан едва заметно вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился. Только эти невыносимо глубокие глаза расширились чуть сильнее в недоверии. А потом Данила, сам не понимая, что делает, подался вперёд. Их губы встретились – и мир вокруг перестал существовать. Младший не мог бы сказать, сколько это длилось. Секунды, минуты – время утратило всякий смысл, растворилось в этом невыносимо нежном, почти невесомом касании. Он чувствовал, как Руслан отвечает ему, но не так, как ночью – не с той голодной, сметающей всё на своём пути страстью, которая пугала и затягивала одновременно. Сейчас всё было иначе. Сейчас шатен целовал его так, будто боялся спугнуть. Так, будто Данила был чем-то хрупким, бесценным, чем-то, что можно потерять от одного неосторожного движения. И это обезоруживало сильнее любой грубости. Потому что к грубости младший привык и был готов. Но эта тихая, трепетная нежность, с которой Руслан касался его губ, – она проникала под кожу, как тёплый яд, растекалась по венам, отключала все защитные механизмы. Голубоглазый почувствовал, как его собственное тело, ещё минуту назад напряжённое, как натянутая струна, начинает предательски расслабляться. Как из груди вырывается тот самый судорожный, полузадушенный выдох, который он так старался сдержать. Руслан не пытался перехватить инициативу и не вжимал его в себя с той собственнической силой, которая была ему свойственна. Вместо этого он позволял Даниле вести, позволял ему задавать темп, глубину, ритм – и в этом позволении было что-то, от чего у Кашина подгибались пальцы и кружилась голова. И от этой мысли, от этого осознания, внутри всё перевернулось. Стало горячо и тесно. Захотелось прижаться сильнее, раствориться в этом тепле, забыть обо всём, что было до. И Данила, сам не замечая, как это произошло, подался вперёд ещё на пару сантиметров, углубляя поцелуй. Его руки, всё ещё лежавшие на плечах старшего, скользнули выше – на шею, на затылок, – и он впервые позволил себе запустить пальцы в его волосы. Они были мягкими, чуть спутанными после сна, и это простое, интимное ощущение вдруг показалось ему самым сокровенным, что между ними было. Тушенцов отозвался мгновенно. Его ладони, до этого неподвижно лежавшие на бёдрах Данилы, начали медленно двигаться. Большие пальцы описывали неторопливые круги на коже, поднимаясь от коленей к бёдрам, и рыжеволосый физически чувствовал, как от этих прикосновений по телу разливается жар. Эти руки знали, куда надавить, где задержаться, как сделать так, чтобы из горла вырвался тот самый звук, который он не хотел издавать. И они были такими бережными, что от этого хотелось плакать. Когда ладонь шатена легла на его бедро и мягко сжала, младший вздрогнул от того, насколько это было правильно. От того, что это прикосновение, такое простое, такое естественное, ощущалось как возвращение домой. И это было неправильно. Так быть не должно. Но тело не слушалось разума, и Кашин, забыв обо всех своих «нельзя» и «неправильно», лишь теснее прижался к чужому теплу. Через пару мгновений чужая рука, всё ещё лежавшая на бедре, скользнула выше, туда, где тонкая ткань футболки уже задралась до самого живота. Пальцы коснулись оголённой кожи – сначала робко, едва ощутимо, как вопрос. А затем, не встретив сопротивления, они проникли под футболку, накрывая его бок, поглаживая изгиб талии, поднимаясь к рёбрам. И Данила почувствовал, как внутри него всё сжимается в тугой узел. Прикосновение было таким нежным, таким трепетным, что он едва не застонал прямо в поцелуй. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что всё это слишком, слишком быстро и слишком глубоко. Но мысль была далёкой, смазанной, как отголосок чужого голоса. И Данила не стал за неё цепляться. Он позволил себе утонуть и не думать. И именно в этот момент, когда его тело уже окончательно расслабилось, когда голова закружилась от нежности и тепла, в воздухе раздался резкий, отвратительный запах горелого. Он ворвался в их маленький, хрупкий мирок, как взрыв. Грубо, безжалостно, вырывая из тумана, возвращая в реальность, которую Данила так отчаянно пытался забыть. Кашин замер. Глаза распахнулись, и он, всё ещё не до конца понимая, что происходит, вынырнул из поцелуя. В ушах зазвенело, перед глазами поплыло. Он увидел перед собой лицо Руслана – такое же ошеломлённое, с припухшими губами и потемневшими глазами, – и вдруг осознал всю нелепость, всю абсурдность происходящего. Это было так смешно и одновременно так унизительно, что Данила, не успев подумать, действуя на одних инстинктах, резко отстранился. Его белоснежные ладони, всё ещё запутанные в тёмных волосах, тут же дёрнулись, упираясь ему в плечи. А сам он, извернувшись, спрыгнул со столешницы на пол. Босые пятки глухо стукнули о паркет, и он, не обращая внимания на боль в отбитом копчике, метнулся к плите. — Блять! — выдохнул он, хватая лопатку и отшвыривая в сторону сковороду, с которой уже поднимался тонкий, ядовитый дымок. Яичница превратилась в обугленную, почерневшую массу, безнадёжно присохшую к металлу. Парень щёлкнул выключателем, вырубая огонь, и на несколько секунд замер, тяжело дыша, глядя на дело своих рук. Сердце колотилось как бешеное. В висках стучало. Он стоял спиной к Руслану, но каждой клеточкой тела чувствовал на себе его взгляд. Тяжёлый, обжигающий, не дающий ни секунды передышки. А Руслан и правда не сводил с него глаз. Он стоял там же, у столешницы, и смотрел на Данилу так, будто видел его впервые. Со смесью восхищения и какого-то почти болезненного, голодного внимания. Кареглазый смотрел, как младший, в его собственной футболке, которая едва прикрывала бёдра, с голыми ногами, с растрёпанными рыжими волосами, стоит у плиты, выключая огонь, спасая остатки завтрака, и что-то в этом зрелище было до того правильным, до того естественным, что у шатена сдавило в груди. Это было так по-домашнему. Так, как никогда не было в его жизни. И он, сам не замечая, как на его губах расцветает мягкая, почти растерянная улыбка, продолжал смотреть. Смотреть на этого невозможного, разбитого, но всё ещё такого живого парня, который даже сейчас, после всего, не переставал его удивлять. Данила стоял, как дурак, сжимая эту чёртову лопатку, и чувствовал, как внутри него закипает раздражение на своё предательское тело, которое до сих пор помнило тепло его ладоней, и на свои губы, которые всё ещё горели от поцелуя. Всё это было невыносимо. И, как всегда, когда ему было невыносимо, младший начал злиться. — Это всё из-за тебя, — забубнил он, не глядя на Руслана, и голос его звучал глухо, сдавленно, как будто он сам не верил в то, что говорил. — Если бы ты не подкрался, как маньяк, я бы не отвлёкся. Он махнул лопаткой в сторону старшего, будто это могло что-то доказать. Жест получился жалкий, почти комичный. Кашин сам это почувствовал и разозлился ещё сильнее. — Хочешь сказать, это я во всём виноват? — чуть ли не мурлыча поинтересовался кареглазый. — А кто ещё? — отрезал Данила, резко отворачиваясь. — Отойди и не мешай. Тушенцов едва заметно приподнял бровь, и от этого жеста у младшего опять всё вспыхнуло. Он дёрнулся к плите, чтобы отодвинуть сковороду с остывающей конфорки. Движение было резким и слишком поспешным. Ладонь, всё ещё дрожащая после всего, что произошло, неловко скользнула по ручке, и голубоглазый не сразу понял, что произошло. Сначала он почувствовал лишь короткий, резкий толчок боли где-то на запястье. А потом кожа загорелась, как от прикосновения к раскалённому железу. — Ай, блять! — вырвалось у него раньше, чем он успел сдержаться. Он отдёрнул руку и инстинктивно прижал обожжённое место к груди, сгибаясь пополам. Глаза заслезились от боли. В голове на секунду стало пусто, только красная, пульсирующая вспышка перед глазами. Руслан среагировал мгновенно. Ещё до того, как Данила успел выпрямиться, он уже был рядом. Одно слитное, быстрое движение – и его ладонь перехватила ручку сковороды, отставляя её в сторону, подальше от края. Вторая рука легла на плечо младшего, мягко, но настойчиво оттаскивая его от плиты. — Так, всё, — буркнул шатен. — Отойди от плиты. — Я сам! — дёрнулся парень, пытаясь высвободиться. — Отойди, я сказал, — неумолимо повторил старший. — И руку дай посмотрю. Не дожидаясь, пока голубоглазый снова кинет что-нибудь не из приятных слов, Руслан аккуратно взял его за запястье и поднёс к свету. Кожа на внутренней стороне уже успела покраснеть, налиться болезненным жаром. Ожог был несерьёзный, но неприятный. Шатен нахмурился, разглядывая его, и большой палец невесомо провёл по краю покраснения, не касаясь самого ожога. Данила замер. Ему вдруг стало до ужаса неловко. Стоять вот так, с зажатой в чужой ладони рукой, чувствовать на себе этот внимательный, заботливый взгляд и понимать, что минуту назад он, как истеричный подросток, орал на него, а теперь стоит, обожжённый, и позволяет ему за собой ухаживать. — Просто царапина, — буркнул он, пытаясь выдернуть руку. — А ты ещё и спрашиваешь, почему я тебя одного никуда не пускаю, — хмыкнул старший, не выпуская его запястья. Кашин уже открыл рот, чтобы выдать какую-нибудь колкость, но не успел. Потому что Руслан, не дожидаясь его очередного бессмысленного протеста, вдруг мягко, но непреклонно развернул его за плечи и легонько подтолкнул в сторону стола. Ладони легли на его плечи, и Данила, сам не поняв как, сделал несколько шагов, пока его босые ноги не замерли у края стула, а пальцы сами не вцепились в её холодную спинку, будто ища опору. — Сядь, — повторил кареглазый, но теперь это прозвучало не как просьба, а как нечто, что не подлежит обсуждению. И Данила, чувствуя, как внутри закипает протест, вдруг осознал, что уже опускается на стул. Что его тело, это предательское, слабое тело, уже подчинилось, даже не спросив его мнения. Он стиснул зубы. Злость вспыхнула, но тут же погасла, как спичка на ветру, потому что сил на неё не осталось. Слишком много всего навалилось за это утро. Слишком много этого невозможного, выматывающего Руслана, который, кажется, задался целью разобрать его по косточкам и собрать заново – таким, каким хотел видеть. Голубоглазый сидел, сгорбившись над столом, и лениво разглядывал собственные колени, всё ещё голые и всё ещё в едва заметных, бледнеющих отпечатках чужих пальцев. Ему было холодно, неуютно и до дрожи стыдно из-за того, что он, как капризный ребёнок, позволил усадить себя за стол и теперь послушно ждал, пока его покормят. Это было унизительно и... странно. Но когда старший снова отвернулся к плите, Данила, сам того не желая, начал за ним наблюдать. Сначала – украдкой, короткими, быстрыми взглядами исподлобья. Просто чтобы не сидеть, как истукан, уставившись в одну точку. Но чем дольше он смотрел, тем труднее становилось отвести взгляд. В том, как Руслан двигался по кухне, было что-то завораживающее. Он открыл холодильник, достал яйца, зелень, масло. Данила даже поймал себя на мысли, что это и правда выглядит как одно из современных утр в жизни молодожёнов. Кашин заёрзал на стуле, отвёл глаза, но они, как привязанные, снова вернулись к Руслану. Тот стоял к нему вполоборота, и рыжеволосый наконец заметил то, что должен был заметить с самого начала, но почему-то не замечал – наверное, потому что его мозг был слишком занят паникой и стыдом. Руслан был голый по пояс. Широкая спина, на которой под кожей перекатывались мышцы. Рельефные, сильные плечи, покрытые россыпью едва заметных родинок. Узкая талия, переходящая в бёдра, на которых низко сидели домашние штаны, державшиеся, кажется, на честном слове. И когда шатен чуть наклонился к плите, чтобы перевернуть яичницу, по всей его спине прокатилась волна напряжения, от которой у Данилы пересохло во рту. Он сглотнул. Сердце снова забилось где-то в горле, а ладони вспотели. Младший почувствовал, как внутри него поднимается смесь восхищения, стыда и какого-то острого, болезненного желания, от которого сводило низ живота. Он попытался отвести взгляд. Уставился в окно, на серое утреннее небо, на соседние дома. Но боковое зрение всё равно цеплялось за силуэт Руслана и за то, как он, чуть наклонив голову, что-то тихо напевал себе под нос. И от этого становилось ещё хуже. — Что-то не так? Голос Руслана прозвучал так неожиданно, что Данила вздрогнул, как от удара. Он не сразу понял, что обращаются к нему. А когда понял, кровь прилила к лицу с такой силой, что зазвенело в ушах. — А? Нет, — начал он, но голос сорвался. — Ничего. Кареглазый обернулся. Не полностью – лишь через плечо, но этого хватило, чтобы младший увидел его лицо. На губах играла та самая лёгкая, невыносимая ухмылка, от которой хотелось и провалиться сквозь землю, и одновременно ответить чем-нибудь резким. Но слов не находилось. — Ну хорошо, — протянул парень, и в его голосе было столько самодовольства, что Данилу передёрнуло. Он отвернулся обратно к плите, и младший, воспользовавшись моментом, наконец-то заставил себя посмотреть вниз. На свои руки и на обожжённое запястье, которое всё ещё слегка пульсировало. Да на что угодно, лишь бы не на эту невозможную, голую, до отвращения красивую спину. Но образ уже врезался в память. И теперь, даже закрывая глаза, он видел перед собой Руслана. И от этого внутри всё завязывалось в тугой узел. Как же нечестно, что Тушенцов мог вот так просто ходить полуголым, как ни в чём не бывало, в то время как Данила сидел, как мышь, боясь поднять глаза. — Держи, — вдруг раздалось над ухом. Кашин вздрогнул и вскинул голову. Перед ним на стол уже опускалась тарелка – с горкой ароматной, воздушной яичницы, посыпанной зеленью, с парой ломтиков помидора сбоку. Выглядело это до отвратительного аппетитно. Так, что у младшего, несмотря на всё его состояние, заурчало в животе. — Спасибо? — сам того не ожидая, буркнул он, не глядя на Руслана, и притянул тарелку к себе. — Пожалуйста, — отозвался тот, и Данила услышал в его голосе улыбку. Руслан сел напротив. Чуть сбоку, так, что их колени почти соприкасались под столом. Данила почувствовал это, и его нога инстинктивно дёрнулась в сторону. Но шатен сделал вид, что не заметил. Он облокотился на стол, подперев голову рукой, и смотрел на голубоглазого с той самой лёгкой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. — Ешь, — сказал он. Младший хотел огрызнуться, но не стал. Просто взял вилку, отломил кусочек яичницы и, сам не понимая почему, вдруг спросил: — А ты? — А я уже поел, — ответил Руслан. — Смотрел, как ты пытаешься сжечь кухню, и наелся впечатлениями. Данила поперхнулся. Вилка звякнула о тарелку. Он поднял глаза, полные возмущения, но встретился с тёплым, смеющимся взглядом карих глаз, и все гневные слова, которые он хотел сказать, растворились где-то в горле. Потому что это было невыносимо. Он опустил взгляд, сделал ещё один кусок и молча начал жевать. Вкус был отличный. Но признавать это не хотелось. — Вкусно? — спросил старший через пару секунд. Данила замер. Прожевал. Проглотил. И, не поднимая глаз, нехотя буркнул: — Сойдёт. Руслан мягко рассмеялся, так, что у второго по спине пробежали мурашки. — Ты никогда не поменяешься. И голубоглазый, несмотря ни на что, почувствовал, как уголок его губ против воли дёрнулся вверх. Данила почти доел. Оставался последний кусок – он лениво ковырял его вилкой, не столько потому, что хотел есть, сколько потому, что это давало повод не поднимать глаз. Руслан сидел рядом, всё так же подперев голову рукой, и молчал. Но оно было тяжёлое и вязкое, как воздух перед грозой. Голубоглазый кожей чувствовал, что шатен не просто смотрит на него, а изучает. И от этого взгляда хотелось сжаться в комок. Он уже почти убедил себя, что утро вернулось в какое-то подобие нормы. Ну, насколько это вообще было возможно в их ситуации. Но тишина, которую Тушенцов держал слишком долго, начала действовать на нервы. В ней было что-то незавершённое. Что-то, что висело между ними, как невысказанный вопрос. И Данила, сам того не желая, начал напрягаться. — Дань, — слишком неожиданно позвал шатен, и по его тону младший сразу понял: сейчас будет то, что ему не понравится. Он сделал вид, что занят едой. Даже подцепил вилкой тот самый кусок и отправил его в рот, лишь бы потянуть время. Но легче не стало. — Что? — нехотя отозвался он, всё ещё не поднимая глаз. Парень выдержал паузу – ровно столько, чтобы Данила успел почувствовать, как внутри снова закипает тревога. А потом спокойно произнёс: — Ты так и не ответил на мой вопрос. Вилка, зажатая в пальцах, застыла над тарелкой. Он, разумеется, сразу понял, о каком вопросе речь. Жалеет ли он? Младший чувствовал, как по позвоночнику прокатывается ледяная волна. Сердце сжалось, сделало один глухой, болезненный удар и снова забилось где-то в горле. Данила поставил вилку на тарелку – слишком резко, и она жалобно звякнула. Пальцы тут же вцепились в край стола, будто он боялся, что его сейчас унесёт. — Я вроде ясно дал понять, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но вышло сдавленно, хрипло, — что не жалею. Он поднял глаза. Встретился со взглядом Руслана. И тут же пожалел об этом. Потому что шатен смотрел на него так, будто слышал не только слова, но и всё, что стояло за ними. — Да? — переспросил кареглазый, и уголок его губ дрогнул. — И когда же ты это дал понять? Кровь снова прилила к щекам, к ушам, к шее. Младший почувствовал, как горят даже кончики пальцев. Потому что Тушенцов был прав. Он ничего не дал понять. Он сбежал, ударил и попытался спрятаться за обвинениями. — Когда поцеловал тебя, — выпалил Данила, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. — Или этого недостаточно? Руслан приподнял бровь. В его глазах заплясали тёплые, озорные искорки. Он медленно, не сводя с парня взгляда, подался чуть вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. — Достаточно, — ответил он тихо. — Просто хотел услышать, как ты это скажешь. Молчание окутало их обоих, сплелось с тёплым утренним воздухом, с тонким запахом жареных яиц и зелени, с едва уловимым ароматом Руслана, который Данила всё ещё чувствовал на своей коже. И эта тишина была страшнее любых слов. Потому что в ней всё было сказано. И всё осталось недосказанным. Данила сидел, опустив голову, и смотрел на свои руки, всё ещё вцепившиеся в край стола. Он чувствовал, как Руслан смотрит на него. И от этого взгляда, тёплого, тяжёлого, полного того, о чём они оба молчали, у младшего внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Этот разговор не закончился. Он только начинался. И от этого становилось не по себе. Шатен медленно убрал руку со стола и откинулся назад, на спинку стула. Кашин почувствовал, как исчезает тепло его близости, и тут же пожалел об этом. Но поднять глаза не решался. Потому что знал: сейчас прозвучит то, к чему он не готов. — Дань, — снова позвал парень, и в его голосе уже не было той мягкой, поддразнивающей нотки. Он стал слишком серьёзным. — Мне нужно тебя спросить. Сердце снова ухнуло вниз, а потом забилось где-то в висках. Он знал, что рано или поздно Руслан задаст этот вопрос. Потому что этот человек никогда не оставлял недосказанности. И то, что случилось между ними, было слишком большим и важным, чтобы просто оставить это как есть. — Я не хочу, — хрипло выдохнул младший. Шатен замолчал на секунду. Потом тихо, спокойно, но с той самой непреклонной мягкостью, от которой у Данилы подгибались колени, произнёс: — Ты даже не знаешь, что я хочу спросить. — И о чём же ты хочешь поговорить? — выдохнул рыжеволосый, и голос его прозвучал слишком отчаянно. Он наконец поднял глаза. И увидел спокойное лицо, с той едва заметной морщинкой между бровей, которая появлялась, когда Руслан о чём-то серьёзно думал. И от этого простого, такого человеческого выражения у Данилы сдавило в груди. — Кто мы теперь друг другу? Вдруг стало трудно дышать. Комната словно сузилась, сжалась до размеров этого стула, на котором он сидел, как в ловушке. И из этой ловушки не было выхода. Потому что Руслан не давил, но и не отступал. Он ждал. А Данила не знал, что ответить. Потому что ответа не было. Он только-только – с огромным трудом, с кровью и внутренним сопротивлением – позволил себе признать, что чувствует. Только-только начал привыкать к мысли, что его ненависть была не настоящей, а лишь щитом, за которым пряталось что-то большее. И вот теперь от него требовали определить это «что-то». Это было похоже на то, как если бы человека, который только что научился держаться на воде у берега, вдруг швырнули в открытое море и сказали: «Плыви». — Зачем ты спрашиваешь? — вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. Руслан чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо похожее на растерянность. — Потому что я должен понять, в каких мы отношениях. — А если я сам не знаю, Руслан? Шатен медленно выдохнул и вдруг подался вперёд, упираясь ладонями в колени, сокращая расстояние между ними до предела. Теперь Данила не мог смотреть никуда, кроме как в эти карие глаза, в которых было столько всего, что хотелось зажмуриться. — Тогда так и скажи, — произнёс он. — Но не убегай от разговора. — Я не убегаю, — соврал младший. — Ты вчера клялся, что не возненавидишь меня, — едва слышно вымолвил кареглазый. — Но сегодня вместо того, чтобы всё обсудить, ударил меня. И оттого, что это было сказано так тихо, Даниле стало в сто раз больнее. Он хотел возразить. Открыл рот, но не издал ни звука. В горле стоял горячий ком, мешающий дышать. Потому что Руслан, как всегда, оказался прав. Но он же ударил не потому, что ненавидел, а потому, что испугался собственной нежности, которая накрыла его с головой и лишила привычных ориентиров. Но разве от этого легче? Разве удар от страха – это не тот же удар? — Я не хотел, — сломлено прошептал младший. — Я не хотел делать тебе больно. — Но сделал, — не стал щадить шатен. Эти два слова полоснули по живому. Ему показалось, что он снова упал – только не на пол, как утром, а куда-то глубже, в темноту, где не было ни опоры, ни спасения. И в этой темноте звучал голос шатена, спокойный, но неумолимый, требующий того, чего Данила боялся больше всего – честности. Весь этот разговор требовал взять на себя ответственность – не только за себя, но и за то, что будет дальше. А Данила никогда не умел брать ответственность за чувства. За свои – тем более за чужие. И дело было не только в том, чтобы признать собственные чувства – с этим Кашин кое-как, со скрипом, но уже начал справляться. Нет, всё было гораздо страшнее. Ответить на вопрос «кто мы друг другу» – значило взять на себя ответственность не только за себя, но и за Руслана. За его чувства, за его ожидания и его уязвимость, которую он так редко показывал, но которая сейчас, в этом тихом утреннем свете, была обнажена до предела. И вот этого Данила боялся больше всего. Он боялся ответственности за чужое сердце. Потому что не умел с ней обращаться. Всю жизнь он ломал всё, к чему прикасался: отношения, дружбу, доверие. Он не был тем человеком, который мог дать гарантии, пообещать что-то настоящее, выдержать, не сбежать, не разрушить. И мысль о том, что теперь от него ждут именно этого – взрослого, осознанного шага, – вызывала в нём почти животный ужас. Он не был готов. Не был способен. И признаваться в этом было стыдно до дрожи. Данила почувствовал, как внутри всё сжимается, как лёгкие отказываются впускать воздух и как сердце колотится где-то в горле, норовя выпрыгнуть наружу. Ему хотелось зажмуриться, заткнуть уши и исчезнуть, лишь бы не сидеть сейчас перед Русланом, который смотрел на него с этим спокойным, терпеливым ожиданием, как будто у них впереди было всё время мира. Как будто этот разговор был чем-то естественным, а не пыткой. Но вместо этого парень, сам того не ожидая, тихо выдохнул: — Я боюсь того, чего чувствую, Руслан. Парень почувствовал, как по щеке катится горячая слеза, и не стал её вытирать. Впервые за долгое время ему было всё равно, как он выглядит. Потому что перед Русланом не было смысла притворяться. Он всё равно видел его насквозь. Видел его страх, его слабость и его отчаянное нежелание причинить вред. Тушенцов молчал. Данила боялся поднять на него глаза. Боялся увидеть в них разочарование. Или, хуже того, жалость. Она означала бы, что он навсегда остался для Руслана сломленным мальчиком, которого нужно оберегать, а не равным, с которым можно строить что-то настоящее. Но когда кареглазый наконец заговорил, в его голосе не было ни жалости, ни разочарования. Только тихая, глубокая нежность, от которой у Данилы внутри всё оборвалось. — Я знаю, — сказал он. — Я тоже боюсь. Кашин вздрогнул и поднял на него глаза. Потому что меньше всего на свете он ожидал услышать это от шатена. — Ты? — недоверчиво переспросил он. — Мгм, — спокойно подтвердил парень. — Я не знаю, что происходит с нами. Вчера... — он на секунду замолчал, подбирая слова. — Я боюсь, что из-за вчерашнего я как-то тебя оттолкнул. И это пугает меня больше всего. Данила смотрел на Руслана, не в силах отвести взгляд. — Я ни в коем случае не давлю на тебя, — продолжал кареглазый. — Просто... я не хочу делать вид, что ничего не было. Нам обоим нужно время. Данила опустил взгляд на свои руки, лежащие на коленях, и заметил, что они дрожат. — А если я так и не пойму? — голос сорвался на шёпот, но Руслан услышал. Он медленно подался вперёд, опираясь локтями о стол, и заглянул в глаза Даниле снизу вверх, будто пытаясь поймать его взгляд, который тот упорно отводил. — Если не поймёшь, — ответил он, — мы будем разбираться с этим вместе. Младший смотрел на него во все глаза и не мог поверить. Всё, чего он ждал от этого разговора, – это давление, требование или ультиматум. Но Руслан в очередной раз сделал то, чего от него никто не ожидал. Он повёл себя по-человечески. И от этого почему-то стало ещё больнее. Потому что теперь у Данилы не было оправдания. Не было внешнего врага, с которым можно сражаться. Оставался только он сам, его собственные страхи и его собственные чувства, разобраться с которыми предстояло лицом к лицу. — Я не знаю, сколько мне нужно времени, — прошептал он, опуская голову. — Я не ставлю тебе сроков, Воробушек, — так же тихо ответил шатен. Голубоглазый почувствовал, как по щекам снова катятся слёзы, и он тут же вытер лицо тыльной стороной ладони и поднял опухшие, покрасневшие глаза. — Ненавижу реветь, — хрипло сказал он, пытаясь улыбнуться. — Особенно перед тобой. Руслан мягко улыбнулся в ответ: — Я всегда знал, что ты обожаешь пускать слезу ради того, чтобы я почувствовал себя последней сволочью. Данила замер, не донеся ладонь до лица. Слова прозвучали так до одури нежно, что внутри у него всё сжалось, а к горлу снова подкатил ком. Он хотел ответить что-то резкое, но губы предательски задрожали, и вместо колкости вырвался лишь сдавленный полувздох-полусмех. Потому что Руслан, чёрт бы его побрал, даже сейчас умудрялся балансировать на грани – не давил, не насмехался, а говорил это с такой тёплой, обезоруживающей усмешкой, что вся защита голубоглазого рассыпалась, как карточный домик. — Ты невозможен, — прошептал он, отворачиваясь к окну, потому что смотреть в эти карие глаза, полные искреннего, тёплого лукавства, было выше его сил. — Зато теперь не «ненавижу», — тихо отозвался старший, и Кашин услышал в его голосе улыбку, от которой почему-то стало ещё смешнее.

Птенец, которого слишком часто швыряли на землю, боится не высоты, а рук, которые впервые держат его не для того, чтобы сломать, а для того, чтобы согреть. И это самое страшное – довериться рукам, если всю жизнь тебя учили, что летать можно только в одиночку.