Удержание, или Хрустальная голова

      Потухли лампы в медкабинете, и голубой свет прожекторов влился туда с территории базы. Металлические столики кое-как расчищены после вечернего приёма, Архимед хохлился на шее хозяина сквозь дрёму, окунал голову в подушку из собственных перьев. Переодетый в уютную пижаму, кем-то задолго до Делла заверенный, что медиган и хирургическая лампа не рухнут ночью, Людвиг спал на кушетке, чуть приподняв жёсткое изголовье. "Укладывает пациентов там, где сам не брезгует лежать".       Далеко на лестнице гулко застучали, завыли, нахальный голос сопротивлялся мрачному и почти неразборчивому. Голубь опять встряхнулся, вылез из тёплой ложбинки, но будить Людвига не стал. Вспышка холодного света взорвалась над ними, и не успел медик загородить близорукие глаза, ему безрадостно сообщили:       — К тебе подрывник.       "Красный, синий?.." — хрипнул Людвиг; специфика его профессии не допускала мешканий, и он попытался целиком проснуться. Сейчас это далось тяжелее обычного. Перегар волной вытеснил лекарственные запахи, живо привёл Людвига в чувство; нарушитель спокойствия упал на койку.       — Я чёрный!       — Ч-что происходит?.. — Он растерялся.       — Я-т думал, ты не спишь. Давай выпьем с тобой.       — Чего?       Тавиш отволок гостя за водолазку, подёрнул плечом в ответ на недоумённый испуг товарища. "Я г`рю, выпьем. У тя было пиво. Было! Доставай!"       — Если ты пришёл только за этим... — и хмыкнул: "Как он умудрился дойти?"       — Ща ток снайпер не спит, а он не хоч`т пить со мной. А у тя всегда чё-нить есть. Не жадничай.       — Нет!       — Док, ну пожа-а...       "Прекрати! — Подрывник синих пихнул его, облокотил на хрупкую этажерку, и оттуда с нестерпимым грохотом и лязгом посыпались инструменты, пилы, распечатанные и забытые бутылки из-под пива. Голуби запорхали над головами, Людвиг поёжился, сел. — Я просто его впустил, думал, что важное...       "Всё нормально", — кивнул Людвиг.       Демо нагнулся за укатившейся тарой с воплем: "Думали, я не найду?", запрокинул — в рот не закатилось ни капли. Тавиш зыркал на него, скрестив руки.       — Док, ну я ж не хочу те зла никакого, помоги мне — морально!       — За этим не ко мне, — он отстранялся от пьяных прикосновений, медленно обходил кушетку и тянулся к упавшему оружию. Хотел пригрозить, и не больше.       — Достань пива, а? Я с собой...       — Убирайся!!       — Ты чё меня гонишь? — Он крепко держал бутылку и раскачивался. — Чё тявкаешь? Я к медику пришёл, а меня гонят... Нигде мне не рады!       "Дай ему, может, отвянет". — Тавиш, тоже в полусне, стоял настороже, но не кипятился зазря. Следил больше за Людвигом, дрожащим и звереющим, чем за коллегой.       — Не надо ему потакать!       Мелькнул широкий и высокий взмах руки, будто Демо потерял равновесие. Тавиш так и расценил сначала... Визг Людвига, "цынь!" — и тело повалилось на плитку как срубленное дерево.       За ним утекло второе, чернокожее, избитое всмятку. За звоном бутылок, ножниц, посторонних склянок не слышали хлопанья крыльев и урчания встревоженных птиц. Смахивать их с пола, усеянного осколками и залитого кровью, выпало на долю... Инжи.       "А ты-то чё забыл?" — в панике тарахтел Тавиш, трусливо касался раны и пухнущей шишки на голове полуживого Людвига.       — Слышу всё, рядом с входом живу. Что стряслось?..       — Этот... Подонок! Что мне, холодное приложить? Обмотать?       — Да, пиво в холодильнике, принеси. — Делл сложил руки и ноги медика, как он же научил в мирное время. И он застрял ненадолго, боясь упустить бесценные минуты: как обойтись без Людвига, если пострадал сам Людвиг? При том, что терять его категорически запрещено.       — Под стац его засунем? — Тавиш на бегу стукнул бутылкой по длинному черепу, пригладил новый синяк. Делл отвёл его руку:       — Я не знаю, разбиты ли кости. Как они срастутся, если... Если вдруг кусочки в мозг впились, — и сильнее напугал подрывника, поделился с ним заодно головокружением. "По-хорошему под рентген бы его..." Он снял экстренную сумку-аптечку с крючка под кушеткой, наспех забинтовал голову, размотал, вложил ватный комок и со второго раза затянул туже. Тавиш забыл о поколоченном пациенте, лежащем рядом без сознания, и не замечал голубей на плечах и спине; вглядывался в белое лицо медика, аккуратно хлопал по щекам; ноль реакции.       — Он живой?!       Делл вонзил пальцы в шею Людвига, по обе стороны от кадыка. "Живой... — и вслушался в сердцебиение. — Бодренький ритм. Сейчас сам очнётся. Найди либо швабру, либо таз, мало ли".       — Уснул, поди! Чучело! — и пока медик не подавал наглядных признаков жизни, принёс мешок для биоматериалов, навёл порядок, оттащил Демо под стол. За спиной раздался грубый кашель, всхлипы, шёпот "Ну-ну-ну... Полежи ещё" — и Тавиш бросил метлу. Людвиг стонал, и в лице Делла читалось крайнее замешательство — с ним говорили не по-английски. Не в том дело, что медика сбросило до заводских настроек и он всё и всех забыл, а в том, что Инжи не доучил швабский.       — Бист ду...?       — Запутаешь! — Тавиш опустился на колени, потормошил Людвига, когда он снова закрыл глаза. — Эй... эй, Людвиг! Ме-едик.       — А-а!       "Я не он!" — Делл прервал его крики, чуть не выставил за дверь. Медик щурился, будто собирал две картинки в одну, рука ползала по плитке. Нащупала кисть, предплечье, жилы, вдавила в них пальцы; Людвиг покряхтел, вспоминая какие-нибудь слова, и произнёс:       - Ich bin mehr lebendig... — "Это не твоя рука!" — Als tot.              — Почему он не запер к себе дверь? — лютовал капитан наутро. — Могу я узнать?!       — Доступ к врачу должен быть круглосуточный... — Медика унесли в гостиную под общественный надзор, и Делл, с трудом позавтракав прямо возле его постели, принялся за кормление. Вода и бульон выплёвывались, Людвиг не всегда отзывался на имя — ленился или бунтовал, хотел отоспаться в тишине, только на слове "медик" приподнимался, чтобы его с тихим гомоном укладывали на подушку.       — И что он, ваш доступ, натворил?!.. Напомните это в другой раз, когда он пойдёт с Ман-Ди шататься!       — Не кричи, ему хуже будет.       — Отстань от него, видишь, не ест! — "А может, он сам не поест, когда мы уйдём до вечера?" — Ну, первый день полежит, не развалится. Стошнит, навредим только. Пойдём, — Михаил тянул инженера за руку, тот не двигался.       — Тогда я с ним останусь! — заорал Тавиш шёпотом и занял место сиделки.       — Чем мог, помог! — и Джейн удалился. "Я исправлюсь..." — Подрывник был непреклонен. Медик бурил его рассеянным взглядом, мысленно спрашивал о чём-то и при этом не требовал внимания.       — А ты умеешь ему помочь? — осадил Инжи. — Я с ним посижу, ступай.       "Тавиш!.. — хрипнул Людвиг, и оба навострили уши. — Демо у меня?.."       — Забудь про этого чёрта рогатого, чесслово! — шипел подрывник.       — Где он? — и только сейчас Тавиш осознал, что к медику вернулись иностранные языки; выдохнул облегчённо.       — Лежи, всё узнаешь.       — Ответь!       — Всё равно никуда не пущу.       — Я не дойду, — усмехнулся Людвиг, поморщился от приступа головной боли. Анальгетик покрыл не всю чувствительность, но Делл не разрешил вколоть ему сверх дозы; вынужден был с боязнью игл и инъекций наблюдать за процессом и пресекать поблажки.       — Тя никто и не отведёт. Делл, не води его никуда, — он вздохнул и собрался уходить.       — Просто ответьте мне, в общих чертах...       — Здесь он, — буркнул Тавиш. — Уймись. Не получилось его убить, запретили. Проблем с красными-то не оберёмся. Тьфу!       Синие телепортировались на Грэвел Пит, и перед подготовкой у одного из двух коридоров их настиг Ман-Ди — просчитался, где они выйдут; прицепился сбоку, отмахнулся от ракет.       — Что с Людвигом?! — крикнул, и повисло молчание.       — Ты его подослал, скотина? — солдат вцепился в его жилетку. — Друг называется!       — Кого подослал?.. Демо к вам ночью ушёл? — и оборвал гневную тираду: — Он что-то с медиком сделал? И куда запропастился?       Подрывник описал случившееся и высказал всё, что думает о коллеге, Ман-Ди формально замечал по ходу рассказа: "Дзынь, говоришь, как хрусталь? Странно. Хрустальная голова у медика...", время от времени погружаясь в мысли о недобром предчувствии накануне. Тавиш смог его утешить без специальной просьбы, вовремя заявить, что медик в сознании и лежит восстанавливается в покое и надёжных руках.       "А откуда ты знашь про Людвига? Те позвонили на базу?" — "Никто не звонил..." — "А как?" — "Друг всё-таки. Заочно за него переживаю..." Он выкручивался из раза в раз, удивлялся, как долго ещё продержит интуицию зарытой в земле от большого мира.       Тем же вечером Ман-Ди наведался к синим; Джейн самолично открыл ему и не спускал глаз с каждого его движения, каждого шага, с незапечатанной коробки в руках. Его провели в гостиную. Предмет всеобщей заботы с марлевым очельем сидел, уперев ноги в пол, локти — в колени, глаза — в тапочки Михаила, и, видимо, привыкал к вертикальному положению тела. Неторопливо, как в ужастике, повернулся к вошедшему — не улыбнулся. "Кто это?.. — вогнал Ман-Ди и всех присутствующих в ступор, выдержал напряжённую паузу и мягко хихикнул: — Я шучу, проходи".       — Сперва скажи, как меня зовут! — Ман-Ди не остался в долгу.       — Энтони Ман-Ди, снайпер... и капитан красных. — На это он щёлкнул пальцами, придержав коробку ногой:       — Правильно. Вот, тебе...       Деллу вручили апельсины, и он понёсся на кухню выжимать сок; "Не знаю, что при сотрясах нужно, а апельсины тебе вроде нравились. Там ещё орешки есть, яблоки..." Никто не обиделся на подарок — стакан с крышкой-непроливайкой и трубочкой; смех одобрения отзывался у Людвига глухой, тягучей болью. Он серьёзно не побледнел и не осунулся за день постельного режима, однако предпочитал не вставать и не дёргаться, говорил вполголоса и не переносил чужого повышенного тона. Ман-Ди убеждал его обойтись какое-то время без дружеских объятий, хотел подсесть, но Людвиг поднялся навстречу — и его схватили под руки. "Чего вы..." — отшутиться не удалось. Демо поделился с ним нетрезвой шаткостью через удар бутылки как колдун с помощью волшебной палочки, проклял на неопределённый срок. "Это не навсегда", — надеялся Людвиг и внушал эту надежду сокомандникам. Кто-то с позволения друзей, предупредив Людвига, нахлобучил на него маску для сна, расшитую Ман-Ди вручную — и представился повод вернуть застывшего медика на диван.       — У Демо всё заживёт как на собаке, скоро вернётся к тебе, — Михаил, и.о. Джейна в его временное и случайное отсутствие, обратился к насущной проблеме. — Если не долечится, отправьте к Уберменшу, самый по нему врач.       — Уволь его! — подхватил Тавиш. — Или на органы, да.       — Какая там польза от его органов... Прямо сегодня его увольнять — глупая затея. — "Ты, главное, в ближайшее время его накажи". — Сегодня расчётные листки оформлю и снесу к полуночи, и за Демо тоже. Крупно подставлю бухгалтерию, если прямо сейчас возьмусь его увольнять.       — Так сегодня последний день, — нахмурился Хэви.       — До полуночи успею.       — Пиши сейчас, дубина, — он откинулся в кресле, — и Демо выписать успеешь отовсюду.       — Мне Людвиг важнее.       — А месть за него? — возмутился Тавиш, вспугнул его и Людвига; медик уже хлебал разогретый бульон и потягивал сок из трубочки, увлечённо слушал их разговор. — Дружить-то дружишь, а мстить не считаешь нужным? Молодца, хорошо устроился. Надо было мне вздуть его до посинения!       — Ещё варианты? — перебил Ман-Ди, задумавшись.       — Да чем увольнение тебе не гоже? — ругался Хэви. — Чрезвычайная ситуация! Имеешь полное право! — и потянулся к журнальному столику, значительно ударил по нему кулаком.       — А по уставу это разве наказуемо? Побоища в миру.       — Это всегда не по-людски. Нигде не бьют медиков в здравом уме, они не комбатанты. — Команды прыснула в рукава: "Скажите это Администраторше".       — А у Демо разве здравый ум? Не смешите! — сказал Тавиш, извинился перед Людвигом за громкий выпад.       — Душевнобольных не ждут на войне, увольняй. Я прослежу.       — Иначе что? Ты изобьёшь меня, за меня придут мстить и ещё кого-то...       — Поступай как знаешь, — сдался Михаил, вышел. Медик прожурчал:       —Не надо мстить за меня, с кем не бывает.       — Ни с кем, — Тавиш впал в такое же глубокое раздумье, как и Ман-Ди. Снайперу пришёлся по душе вердикт: "Поступай как знаешь" — и заварушка на тему расчётных листков. "Каким способом могу наказать я и только я?"              Подрывнику красных объявили бойкот тут и там. Он выбрался, не обласканный лучами медигана, на свежий воздух в одиночестве, один явился на базу, и даже преданный мистер Доу словно видел сквозь него. "Их подкупили!" Протекли несколько дней, как Демо не приглашали к общему ужину, он сам захватывал нужные точки, возвращался за забытыми вещами, сам пополнял запасы спиртного и туалетной бумаги — и сумма в расчётном листке его не устроила.       — Ну бля, ты меня изыни, конечно, — он ввалился к Ман-Ди, не стучась, — но это чё?       — Квиток.       — Тут неправильно отмечено! И ты такое послал... туда?       Ман-Ди осмотрелся в поисках чего-то, что могло бы прилететь по его макушке – и, не найдя, расхрабрился: "Послал". Не повёл бровью на ярость подрывника.       — Ты... ты чё эт делаешь?       — Переизбирайте капитана или перестань так себя вести.       — Как?       — Бить нонкомбатантов. — Он с пятого раза выговорил умное слово, но Демо не заметил и не высмеял.       — Как будто ему раньше так не засвеч`вали. Помньшь, он рассказывал, то, сё, чё они творили, когда студен...       — Неа. Медики знают, к чему эти шалости приводят, и не допускают.       — Это он те рассказывал? — "Да". — И-и-и-и чё, когда заплата нормальная будет?       — Когда голова у Людвига перестанет гудеть.       — А чё она гудит?       — Угадай с трёх раз.       — Почему он таблетки не пьёт? У него, это, пушка!       — Вот когда он вылечится, тогда и верну зарплату в полном объёме! Гуляй!       — Да я чё, виноват, что он как снежинка? Пальцем до него не дотронься! — и, глубоко раздосадованный, потопал к двери. Ман-Ди остановил: "Отрицаешь, значит?" — Чё? Не делал я ничё, сами чё-то придумываете, лишь бы мне нагадить!       — Судьба глуха к твоему мнению об этом.       "Ч-чего?" Он обернулся: лицо Ман-Ди непробиваемо сурово, ничего не изменилось — кроме этих ноток в голосе...       Снайперским сентенциям о судьбе и бумеранге верил даже подрывник красных; не припоминал такого, чтобы его пророчества, брошенные вскользь в виде пересказа сна или догадок, не сбылись. Совпадения отпечатывались в мозгу только тогда, когда обещанное случалось и мигом всплывал разговор с Ман-Ди об этом самом. Так, в представлении Демо, снайпер не тот человек, чьи "предчувствия" можно пропустить мимо ушей.       — Несправедливо без суда и следствия что-то удерживать из твоей зарплаты и как-нибудь тебя наказывать, ты прав. — Демо не шелохнулся. — Я не был рядом, когда ты поднимал руку на Людвига, нашего общего и незаменимого медика. И если ты с рукой на сердце убеждаешь, что ни в чём не виноват... — Речь текла плавно и без обрывов, словно губами и языком Ман-Ди вещал другой человек.— Всевидящая судьба рассудит лучше меня, Джейна, Людвига. Ей выбирать награду или наказание. Относительно неё я пыль, как и все люди, и не мне спорить с судьбой о человеческих поступках, особенно тех, которым я не свидетель. Ты уже прикинул, на что потратить деньги? вплоть до доллара?       — Э... Я? Н-н-нет. Короче, те если надо, то хоть всё бери, я-то чё, я проживу... — и скрылся.       "Что ты хочешь от меня?" — вспылил Ман-Ди.       Ночь, четвёртая после того разговора — а Демо, казалось, все четыре не проспал от и до. И сейчас мотался по общежитию, страдал нервной бессонницей и мучил ей остальных, несмотря на то, что Ман-Ди изменил капитанский приказ и порекомендовал всем простить заблудшую овцу. Судя по тому, как редко теперь Демо спускался за сидром, муки совести отвратили его и от алкоголя, его топлива и главного удовольствия. День-два ликвидации комнатных припасов — и наёмники умолят Ман-Ди уберечь их от белой горячки. Возмездие небес, соразмерное преступлению, всё не настигало.       — Если ты чист на руку, — продолжил Ман-Ди, — и мне лапшу на уши не вешал, то не бойся. Без вины не наказывает.       — Не издевайся..       — А что хотел? Денег перехватить до получки?       — К чёрту деньги твои. — Демо, качаясь скорее от утомления, а не от пьянства, вышел на середину чердака - и упал на колени, сложил руки: — Я врал! Каюсь! Передай судьбе, что я сознаюсь!..       "Что происходит?" — шепнул мистер Доу, которому снайпер гадал при свечах, и Ман-Ди ухмыльнулся, посоветовал не разрушать атмосферу тайны и мистики. "Мне уйти?" — "Не надо, полюбуйся".       — Очисти меня, если так можно! Сил нет больше!       — Подваливай.       Ман-Ди зачерпнул пепел из блюдца, встал, и подкосились затёкшие ноги.       Время растянулось до бесконечности, солдат и подрывник сидели и изумлялись, как Ман-Ди не запыхался скакать по кругу, глотка не пересохла шелестеть заговоры, один за другим, не сбиваясь, чередуя только неизменные формулы. Как ему хватило микроскопической горсти бумажной золы на то, чтобы испачкать свитер шотландца от плеч до пояса, запылить лицо и набить нос гарью, обсыпать шапку. Наёмники с замиранием сердец услышали в чарующем потоке сознания: "Кровь Людвига. Его обиды. Его боль. Крупица всемирной несправедливости..." Жаль, подумал мистер Доу, ему не презентовали на недавний День рождения шаманский бубен или простейшую тростниковую дудку.       Демо не разжимал веки, чтобы под ними не зудело "то, во что его живьём закапывают" — пока звуки шагов не оборвались перед ним. Приоткрыл глаз, испугался преображённого Ман-Ди: вспотевшего, почерневшего, неимоверно худого и измождённого при освещении сзади. Он впивался взором, редко моргал, не кивал на лестницу вниз и не подавал знаков солдату. Они выждали очередную тьму безвременья.       "Вернёшь деньги?" — Из Демо не били ключом одухотворённость, вера в хорошее, счастье освобождения от оков, но обречённость схлынула из рассудка. Ман-Ди выразительно помолчал. "Нет".       Подрывник кое-как сошёл в жилой этаж с опущенной головой, надеясь выспаться. Солдат шепнул, не разрушая атмосферы:       — Ты его обдурил?       — И да, и нет. И поступки, и раскаяния ему зачтутся.       — Деятельные раскаяния? Так это, вроде, называется... В общем, пусть уравновешивает?       Снайпер уселся обратно на доски, сложил ноги. "Только не заставляй его. Перестарается. Никакой пыли не хватит его очищать".