Движимое-недвижимое

Mach's doch einfach so wie ich, Der ganze Scheißdreck plagt mich nicht.

Morgenstern — Ach so Bald

(нет, не этот. Текст отчасти приведён ниже, в фанфике — анахронизм!!!)

      Вместо того чтобы вогнать кран в первую пивную бочку, в команде СИН открывали бутылку экстремальным способом. Виновник торжества запрещал использовать глаза, зубы и ногти, и в предыдущие сентябри это делали туго скрученной пачкой денег, кольцами, интенсивной и долгой тряской, и проч. и проч. Сегодня ограничились шнурком от бирки разведчика — и это возымело бы символический смысл, исполнись бы Джерри двадцать один в этот самый год.             "Изначально на фестивале были грандиозные скачки в честь свадьбы принцессы Терезы — не помню какой, не скажу, не выговорю", — сознался Людвиг с первой бутылкой в руке, лениво растягивая речь.             "И кого?"       "И Л-людвига! Баварского".              Пиво лилось рекой и мимо кружек, если наполнялась уже не пятая и не десятая. Не умолкал хлюпающий смех и возгласы "Э-э-э-э, убегает!", пена летела во все стороны, капала на сапоги и ботинки, венчала и щекотала длинные носы. "Требуйте долива", — посмеивался Хэви, равнодушный к топливу Октоберфеста. Людвигу одиноко на чужбине без соотечественников — трезвенник Убер не в счёт — и он весело угощал всех желающих; не просыхал по две условленные недели, а его товарищи отпадали утром пятого дня и зарекались пить до Хэллоуина — и старались не добывать причины для посещения врача, зная его кондицию. Джейн слабо его осуждал, это его День независимости.       "Drum trink ich gerne Bier und Wein, Und lass die Sorgen Sorgen sein…" Людвиг вкрадчиво лопотал или вопил в крайнем восторге, сглаживая бойкий ритм до речитатива или обыкновенного монолога. В команде рады видеть медика счастливым, но его состояние пугало. "Mit meinen Freunden bin ich froh, — наскакивал сзади на Тавиша, — Und liebe Frauen sowieso!" "Совисо-о-о!" разлеталось по базе, замыкалось звенящими хохотками, бурчанием друга, стуком сшибленной вешалки.       Напевал и Эрику, скоро бросал это неблагодарное и рисковое занятие, ибо уставал внушать мистеру Джейну, что перевод более чем безвинен. Делл поверил Людвигу как носителю языка, но солдат... Солдат слышал её в документальном фильме о Рейхе, и сам Хермс Ниль не убедит в том, что песня эта о девочке, луге и цветочках. Людвиг не знал слова "вереск" и не умел объяснить по-другому, и в этом проблема.       — ..И когда я приехал в Мюнхен на настоящий Октоберфест, всё в этих свастиках, чёрт побери!       — Учёбу прогулял?       — На практику туда поехали. И я застал первые дни, представляете?! — Союзники загомонили:       — И ты практиковался в дегустации сортов пива!       — Насколько денег хватало. Под конец я чуть последние штаны не пропил. Рядом с лугом Терезы, где фестиваль, я мёл улицы, помогал убирать за приезжими — и спускал эти гроши сразу. В университете жил до посылки от родителей на общественные деньги, у всех одолжался. Меня понимали. Я всю жизнь мечтал в Мюнхен в эти даты попасть. Гулял в родном Штутгарте на похожем фестивале, но... это не то, всё-таки.       — А практика?       — Под откос пошла совершенно. Взяли бы санитаром-добровольцем на Лугу, но сами понимаете, я ненадёжный. — Он посмеялся, чуть не захлебнулся пивом, уже пресным и тёплым. — И не в этом должна была моя практика состоять, увы, не мог довести в злачном месте. Но работа остепенила бы меня ответственностью за людей!..       — Ну да, верим.       — Было совестно, когда однокурсники подобрали меня в медпалатке.       — Не как санитара?       — Вообще нет!.. Как певца. Я обижался; на мой взгляд, пел я прекрасно и о прекрасном, но тогда надо следить было, о чём поёшь... В палатке я нашёл единомышленников, с ними во всё горло пел. Один бы не продолжил.       — А что пел, например?       — Народное, разное... В лучших традициях вагантов, о любви, выпивке и духовенстве, — и затратил добрых полчаса на объяснение, кого он имеет в виду.       Гормональные перебои ему, немцу, сыну пивовара, как будто не грозили за его усердие. Самое страшное, говорил, он пережил в годы студенчества и совсем по иным причинам. "Ещё килограмм тридцать от нынешнего прибавь, и вот мой тогдашний портрет... Да, я был жирным! Всегда в слезах! рыдал до, после и во время каждой мелкой аттестации, потому что... И голова болит, и тошнит, и не можешь встать и выучить лекцию, ничего не усваивается в голове... и нигде. Это были мои гормоны", — вспоминал он, вновь со слезами. Тавиш слушал не перебивая, чтобы тот выговорился и остыл, почёсывал ему волосы, спину, слюнтяем и занудой не считал; не умел понять его боль.       — Клятва Гиппократа к те тоже относится?       — М?       — О се тоже обязан заботиться?       — Medice, cura te ipsum... Ну его, — и хихикал. Разбрасывал руки по плечам подрывника, пересаживался на его колени... тёрся о его щетину... и не забывал осматриваться, плохо видя со съехавшими набок очками.       Тавиш, что ни вечер, натыкался на Людвига в тёмных углах в одиночестве, составлял ему компанию — о чём рассказывал по просьбе заинтересованных лиц.       — ..Спрашиваю, в чём дело, г'рит, "домой хочу, в Германию, не в кабинет". Нет, г'рю, ты закусить хошь, не домой.       — Ну, и что? — отвечали. — Не кормил его даже?       — Почему?! Я сэндвич ему в зубы, конечно. Он ест, затихает... на шее у меня виснет, — и осекался на многозначительном моменте.       Людвиг хотел в Штутгарт — и не хотел из-за осуждения за "неправильную любовь", омывал слезами и алкоголем воспоминания о швабских бабушках и дедушках по обеим линиям. Хотел позвонить родителям и сёстрам, но боялся — не знает номера, либо они переехали, либо их нет в живых, либо они осуждены за "неправильную любовь" сына и старшего брата.       Рвался навестить с Октоберфестом Администрацию и лично мисс Полинг, но его отвлекали. Отзывался на упрёки "Спаиваешь голубей!" воплями: "Я им не наливаю!! Они сами опрокидывают!" Забывал вещи по-английски, да и по-немецки тоже. Мгновенно засыпал на руках Михаила, как в детстве на руках отца, Филиппа; не переносил тряски и кружений. В бою переоценивал силы и сходился врукопашную с красными, превосходящих его по урону, здоровью, прочности в ногах. Оставлял очки тут и там — и топтался, беспомощный, и щурился, сам над собой посмеивался. Не хотел смахнуть их на пол, потерять навсегда. Вмиг становился из великовозрастного ребёнка, который лежит и шутливо просится всем на руки, мамочкой, устраивал сколько-нибудь сонных проходимцев на ночлег в своих объятьях, успокаивал в их мелком горе.       "Не урони ничего!" — кричали ему.       "Да-да..." — Он ударялся о косяки и столы, неудачно ловил падавшую верхнюю одежду — и находил, что она весьма удобная как лежанка, смеялся, когда его с неискренней бранью спихивали с чьей-то куртки.       Его находили в любых углах общежития, даже на крыше сарая, ввечеру, в обнимку с Архимедом. Медик к своему большому горю постоянно забывал в трезвом виде также взбираться на высоту и сидеть на голом полу, укрепляя доводы: "Отсюда другой, любопытный вид на вас, хи-хи!" И так он засиживался, неспособный никуда уйти как прямоходящее животное, и в итоге чуть не плакал; отказывался с великим позором двигаться на четвереньках.       На помощь приходили друзья с его же медиганом. Издалека шумели и отгоняли ассистентов, чтобы луч не цеплялся за них, разыскивал пациента за стенками и в кромешном мраке. Зажигался, и наёмники выбивали дверь, выносили Людвига, визжащего спросонья, переносили в кровать — на ковёр чьей-то спальни валиться с утра не так больно, как на истоптанную плитку медкабинета.       Его опьянение не было омерзительным или жутким, излишне навязчивым, пошлым. Однако умиление соскакивало с лиц, когда покатывался со смеху и хныкал в жирные кухонные тряпки, ронял убранство и тумбочек в чужих спальнях.       "Спорю, не донесёт кружку!"       "Метра-то два он должон пройти, он не так плох..."       "Там ковёр! Непреодолимая преграда, дальше ни-ни".       Донесёт или не донесёт; Людвиг следил за каждым шагом, ступал на носочки, за каблуками не ощущал земли и будто повисал в воздухе на тончайших шестах. Глядел на колебание светло-бурой пенки, не под ноги. Донесёт, не донесёт... донос, не донесёт. Донесёт... Нет!!       — Хватит! — Он поперхнулся комом в горле, кофейная шапка хлопнулась на тёмный ковёр, обласкала руки. Благо, остыла, пока он рассказывал про эти самые доносы в юности.       Вставать, оглядываться и идти на оклик, резко поднимать голову на благодетеля всё труднее. Крупные предметы и мебель стали непривычно шаткими, и Людвиг шутил, что им специально подпилили ножки. Мелкие же вовсе перестали существовать до конца праздника либо сжались до неразличимых колючек, льдинок, ватных подушечек. От голубей одни пушистые тельца и две лопасти; Людвиг обнимал и целовал всех, кто попадался на глаза, и ронял на друзей, кто ловил его и отводил на ближайший стул — и подносил к его носу живительный Криц. О, Крицкриг, как часто он выручал пациентов из КРС от опасных вмешательств, вызывал к жизни самого медика, этот убитый в доску пивной труп, ободрял его руки твёрдостью и щепетильностью движений, глаза — сравнительной остротой, мозг — свежестью и гибкостью рассудка!       Наёмники СИН встретили в медкомнате пулемётчика с вялым Людвигом в колыбели могучих рук, глянули на часы — минула бессонная ночь со среды на четверг, время полчетвёртого — и кивнули друг другу: "Доставай Криц". Делл, более всех приближенный к полу, сгрёб забытые бутылки в мусорный пакет, поснимал перья с этажерок и ширм... Услышал скаутово:       — А где Криц должен быть?       — Людвиг поставил его в гардероб. Несколько раз повторил мне, куда и в какое отделение, чтобы я нашёл в случае его отклю... — "Там тоже нет". — Отключки. Как это?!       — Там стоковый, а не Криц. Он перепутал.       — А Крицкриг где? — Хэви собрал воедино и озвучил их перепуганные мысли. Джереми шепнул: "И что делать?" и тоже не получил внятного ответа.       — Сирена через два часа, а мы не ложились. Мы все обречены! — Инженер боялся, скорее, не за состояние их и медика, а за отношение капитана к их полуночной болтовне обо всём. Выломил дверь, на цыпочках пробежался по базе, забыв спросить у кого-то о последнем маршруте Людвига. Суетным топотом разбудил подрывника, озаботил и его.       — Когда мы под Крицем ходили на карте? — первый вопрос Тавиша; пауза. — Пока кто-нибудь останется и приглядит за доком. Подрубите ему стационар, что ли.       — Да бесполезно, — пробормотал скаут, но послушно нырнул обратно в кабинет.       — Чё, прям никто не помнит?.. То-то же, сами с ним напиваетесь, вокруг ничего не видите и не слышите, уши в узел, глаза в кучку!       — А вдруг на крыше сарая, где он вчера сидел? — буркнул Хэви. — Его сняли, а Криц нет?       — Или там, да, сходи, посмотри. Умоляю.       "Не надо умолять", — с этими словами удалился во двор.       — Сомневаюсь, что там есть, — сказал Делл, отправился с Тавишем по кладовым и прачечным. — Там был один Людвиг. И две бутылки.       — Агась, и три голубя.       Следующий разбуженный — Джейн, ко всеобщему сожалению — встряхнул подчинённых воплями, неуместными и неуважительными для столь раннего утра. Ему доказали, что Крица нет в общежитии, и все собрались в кабинете морально давить на Людвига, на комочек в помятом белом халате и под зажжённым стацем.       — Может, Пиро знает?       — Он тебе не ответит. По недавним картам его пустил, начиная со вчерашней, — заявил солдат.       — А оружия-дублёры там не хранятся? — хватился Делл, и его волнениям нашлись контраргументы:       — За ним и послал. Запустил телепорты раньше положенного — ради вашей нацистской дуры! — и послал. Штраф возьму со всех поровну, даже с неповинных!       — Точно найдётся?       — Я-то откуда знаю! Велю своё с собой таскать, не ошибётесь, на кулаках драться никогда не будет оправдания.       "Сам ты нацистская дура", — Людвиг заныл настойчивее обычного, так, что его стон даже услышал Инжи, самый чуткий к его соматическим бедам. Всем пристанет переживать, когда медик сам ляжет в устойчивом боковом положении — но нет, зацепился пальцами за воротник халата как за одеяло, поджал ноги; дрожь его не била, просто накрыло уныние и нежелание какое-то время воспринимать мир и жить в нём.       — Кликнем Ман-Ди? — прошелестел Делл. — Он в пять утра ещё не спит.       — Но уже ложится, пошлёт нас ко всем чертям. — Джейн махнул, дескать, принесите стакан воды из рукомойника. Набрал в рот, чуть солоноватой и ледяной, и выплюнул на Людвига. Он встрепенулся как его голубь, вспомнил только, что не снял очки; положил на край этажерки, вытерся — и отвернулся. Устал даже обращать внимание на людей.       — Если дело касается Людвига, он долго не ляжет, — возразил скаут, вошедший с Михаилом и пустыми руками.       — Конечно. Когда Людвиг с головой разбитой валялся...!       — Кто старое помянет, тому глаз вон, — Хэви обошёл койку, дотронулся до лба медика. — У него температуры нет?       — Чего не хватало... — Делл присоединился к осмотру, но много не вычислил: запотела рука в перчатке.       — В свой светлый праздник расхвораться придумал, сапожник без сапог, лебедь умирающий. — И Людвиг ёжился, окунал замёрзшее лицо в рукава от его сурового голоса. — Жив-здоров, но просыпаться не хочет.       — У него, сколько... — Тавиш отвернулся на будильник, потёр глаз. — Часа полтора, может, два. — Джейн упёр кулак в бок:       — Даже если Людвиг крякнул, у нас в запасе второй медик. — И оборвал возмущение союзников: — Позволили своему спиться — получайте! Где второй такой же врач нам возьмётся?       — О, ну представь Уберменша на его месте! Чё он устроит!       — Пьяный Уберменш... жуть, — сказал Делл про себя, но Джейн подхватил:       — Нас ждёт полный "Дойчланд, Дойчланд убер аллес". Четвёртый Ре...       "Четвёртого Рейха не бывать... — хрипнул Людвиг вдруг сквозь сон. — Третий последний и навечно, четвёртого non datum..."       — А! — оглушил его солдат. — Можешь же! — Что Людвиг может, не уточнил. — И на работу выйдешь как огурчик, побежишь в кадриль.       "Не буду". Выдал посмешить команду, и только. Джейн быстро отвлёкся на скаута:       — Живо, беги помогай Пиро! Потеря Крица — это убыток! Я замучусь доказывать, что мы не сбыли его! Ищите все немедленно! — и разведчик ушёл, оглядываясь.       — Новый не дадут?       — Потребуют компенсацию за прошлый! — сотрясал он хрупкий звенящий интерьер, волновал голубей наверху. — Или Инжи соберёт новый. Оу! Инженер!       — Без чертежей трудно это провернуть.       — Нам отыскать Криц на двухэтажной базе труднее. Двух... О, чёрт!       — Думашь, кто из красных его увёл? Нас подставить?       — Разумеется, это не исключено!! — "Ради небес, потише. У нас головы трещат, у Людвига и того хуже". — Нехрен было накидываться всю ночь! Глаз не сомкнули, поди, больные головы на свидание с подушкой опоздали! Любите вы медика!.. Инжи, иди собирай криц! Чего встал!       Покинул собрание со вздохами и надеждами на помилование и Делл. Сирена. "Рановато на этот раз..." — похолодел Тавиш.       — Так! Все идём завтракать и на карту без этой долбаной капустницы!       — Слишком грубо, — напомнил о себе Хэви, что спрятался на корточках за опущенной кушеткой.       — Но справедливо.       — Почему капуста? — не понял подрывник, и Михаил прояснил:       — Это их фирменное блюдо, Людвиг не говорил лично тебе?       — Нам всем, вродь, не г'рил, он такое не любит, не усваивает.       — А пиво, значит, в добрый путь! — вспылил Джейн — и приподнял шлем: Людвиг тяжело развернулся из клубочка, с зажмуренными глазами опустил обутые ноги, вздрогнул: подошвы сразу ударились о плитку. "Мы опустили её к полу, чтобы небольно ушибся", — улыбнулся Тавиш, хотел подхватить его; дёрнулся, не подать ли воды первым долгом.       — Ещё пива, — Людвиг разлепил один глаз, и получилась хитринка. Будто он натурально не замечал нависшего капитана в упор.       — Куда-а-а!       — В добрый путь. Пожалуйста, из холодильника принеси, — твердил подрывнику. И тот вырвался из лап Джейна, выполнил просьбу со словами: "Холодное, не приморозься".       — Тебе бы по-хорошему яиц с томатным соком... — смягчился наконец Джейн, видя его неустойчивым в сидении на краю кушетки и с чувством тошноты, вполне заметным в опухшем румяном лице. Людвиг не оценил предложения: "Фу" и обидел его, истинного американца.       — Вы клин клином вышибаете? — нахмурился Хэви, и медик вместо ответа откупорил бутылку об угол перекладины и штанги, пригубил. Отставил, не осушенную даже до половины.       — С ужина осталось что-нибудь?..       — Пошли, я тебе яйца сварю! — Джейн в приступе великодушия и заботы сдёрнул его, повалил с больных ног на пол. Людвиг опять задремал в щели между овощными ящиками и не отдал себе отчёта, утрудил Хэви тем, что пришлось его, затёкшего, оттуда выковыривать и разгибать. "Не хочу томатный сок". — А кто тебя спрашивает! Не ужинаешь — будешь кашей на воде питаться, восстанавливаться!       Им в дверях повстречались скаут и Пиро. "Где у нас фонарик?" — загалдели и заухали сквозь противогаз.       — Вам зачем? На Фронтире сейчас светло, без него обойдётесь.       — Криц не там!       — А где вы его нащупали? — прищурился Тавиш. Пиро приподнял маску и защебетал:       — Я отнёс его в кладовую к медику, куда он ушёл. Чтобы он проснулся и Криц был здесь же, рядом... — "И никому не сказал, черныш?!" — Думал, что медик, когда будет выбираться, найдёт его, обрадуется... что не придётся ползти до кабинета...       "Уж сразу "ползти", — Людвиг без конца смущённо поправлял очки. — Детское прямодушие".       — Извините меня...       — А мне-то чего не сказал, что перенёс?! Почему на карты побежал? Языка нет сказать?       — Ваше капитанское слово закон. Мог быть нужен второй Крицкриг!.. Пока первый у Людвига...       — В кладовке. Спать ему больше негде, кроме кладовой, к туалету поближе! Взял моду! Если уж Пиро на этом сосредоточился!.. — Джейн вёл компанию до кухни и ругал по большей части одного медика. — Давай всё твоё оборудование туда перетащим, будешь оперировать на картошке! Режешь и морковь грызёшь, чем плохо?       "О, как вы меня не уважаете", - отзывался Людвиг, смеясь.