Колыбельная

Gute Nacht! Gute Nacht!

Allen Müden sei's gebracht.

Neigt der Tag stille zu Ende,

ruhen alle fleiß'gen Hände?

Bis der Morgen ist erwacht.

Gute Nacht! Gute Nacht!

по Я. Гашеку

      Больной, засыпая в гостиной КРС, испытывал удачу, у какого медика он проснётся: среди трупных ароматов, крови и специй и под скрипичную мелодию — или у пьяненького Людвига, который подмигнёт при встрече у дверей того света, предложит пива для укрепления сил, расскажет что-нибудь смешное или познавательное, вселит надежду на лучшее.       —..Это ещё что. У нас был обычай, начиная с первого курса и со всеми, кто переводился: ты не студент гинекологического, если не подремал хоть раз — по-настоящему, до прихода злого препода...       — Ну!?       — В женском кресле, ноги рогаткой.       Два наёмника, сидящий и лежащий, уточнили подробности, подавили смех из уважения к студенческой традиции. Да, молодой белый халат, женщина ли, мужчина ли, должны были так вжиться в роль пациентки и лечь на её место — да не смогли за шесть лет доказать преподавателю, что не балуются так, не ломают оборудование. "Сняли бы ещё штаны, и мы произвели осмотр, попрактиковались на живом наглядном пособии!" Посмеялись-посмеялись, с позором свели вместе затёкшие бёдра и слезли с кресла; и впредь усвоили урок — ставить у двери сторожа. К последнему курсу спать в кабинете в свободную безнадзорную минуту имел право любой успевший запрыгнуть и раздвинуть ноги, давным-давно прошедший инициацию, и никто не забавлялся, не щекотал ягодицы, не выпрямлял колени, издеваясь над негибкими сухожилиями.       — Вы, медики, везде засыпали? — произнёс пулемётчик КРС, что приволок на себе бездыханного солдата по темнеющему лесу.       — Те, кто ночами зубрил... или веселился, не щадя себя. — "Хотя казалось бы, врачи..." — Мы теперь не люди, что ли? Кутили дни и ночи тайком от коменданта, только со знанием, что именно повредим и чем наутро привести себя в порядок. В остальном отличий не было.       — Тогда как ты спишь на этой кушетке? — Солдат поёрзал и разболтал валики и квадратики полотенец под собой. Медиган рубцов не оставил и не заставил накладывать швы, но внутри, на месте пересаженной печени, сохранялся смутный дискомфорт.       — Запросто.       — Арендовал бы ты комнату.       — И буду спать на метровом слое пыли, вредно.       — Что помешает убраться?       — Наоборот, что вынудит. Ничего. Медпункт надо по возможности содержать в чистоте... — Он с улыбкой посмотрел на чердачок, где птицы спрятались на ночь, — а комната огнём гори. И чем заставить её?       — Вещами отсюда.       — Какой в этом смысл...       — Ну, как знаешь. — Разговор, тем более на тему докторского сна, действовал солдату на его ленивую совесть. Сквозь полудрёму он слушал Людвига, и дребезжащий нервный голос спроваживал Оле-Лукойе от его глаз, не закрытых каской. — А когда тут мы лежим..?       — Я лежу у друзей. Так можно, никто не против.       — В таком-то случае я освобожу? — Мистер Доу приподнялся, и от него нехотя отклеился слой махрового отреза.       — Спи здесь! Ты должен быть рядом с медиганом до... до утра. Вдруг что-то случится, не приживётся.       — Тебе приятнее на человеческом матрасе. — Хэви не спрашивал, а уже утверждал на основании слов Людвига. Медик, угодивший в ловушку, подумал и, не надумав что-то путное, махнул: "Не обращайте внимание".       — Не-не-не, я, пожалуй, пойду. Мне с подрывником надо кое-что выяснить.       — Завтра на поле выяснишь! — и Фёдор легонько пихнул его: "Не спорь, ничего не добьёшься". — Да знаю я... — И его осенило вдруг. Усмехаясь, придержал мистера Доу, произнёс тихо:       — А если колыбельную спою?       — Здрасте. Я кто тебе, ребёнок маленький? — и замолчал. Рассудил: часы без сознания под лечебной пушкой не считаются за полноценный сон. Тёплый синий луч, как пуховое одеяло, только пуще растопил его — и солдату, по правде говоря, очень не хотелось вырываться в прохладный мир, брести чёрной ночью до общежития. Доктор укладывает обратно на постель, ему самому ночлег найдётся, чего тогда мистер Доу разыгрывает сцену и отнимает у себя минуты отбоя? Он рухнул на смятые полотенца, ругнулся; с Людвигом и Фёдором вяло перестелил их.       Устроился на боку поудобнее, отказался от покрывала ("Я что, баба? Настоящие мужчины должны обходиться малым!" — На самом деле под простынёй он вкрутую сварился бы) — и Людвиг обернулся к пулемётчику:       — Где же разместить тебя?..       — Зачем?       — А кто слушает колыбельные сидя? Поместишься на лавке? — "Отчего ж нет?" — Возьми моё пальто с вешалки, если хочешь, сейчас я принесу.       — Нет-нет, — снял свитер и скомкал; улыбнулся: "Чудак".       Людвиг замурлыкал на немецком, нестройно, дрожа и с растерянными глазами, медленно согреваясь и смелея. Встал и засновал невдалеке, у столиков — не коснулся шприцев и ножей, чтобы распределить в урну или автоклав, раздражить чуткий травмированный слух металлическим звоном. Слабой рукой в перчатке смахнул слезу, что душила его с первых секунд, трусливо взглянул на Фёдора. Тот обнял шерстяной бордовый кулёк под головой, потупил взор, и на его веки тоже навернулась сверкающая нить влаги. Сорвалась крохотная капля с ресниц.       Медик спохватился и приглушил холодный свет на потолке, зажёг настольную лампу. Как бы ни трясся, не умолкал. Одно то, что и пулемётчик, и солдат не умели разобрать слова детской песенки, отвлечься на примитивный сказочный сюжет, убаюкивало сильнее. Слова не слова, ласковая неразбериха.       Заметив, что мистер Доу не шевелится, Людвиг приблизился и вслушался в неглубокое сопение. Накрыл его собственным халатом и пролепетал: "Спокойной ночи". Фёдор почувствовал по ритму, что медик оборвал на половине строчки, по снижению тона — что безмятежный и длинный рассказ подходил к концу и впереди лишь рефрен.       — Бесподобно, — шепнул. — Это тебе в детстве пели?       — И я пел.       — Детский сад был в доме?       — Да, трое. Точнее, когда четвёртый подрастал, с ним уже нянчились сёстры, а я готовился к экзаменам, потом в университет переехал. Почти не видел, как он взрослеет...       — Это не твоя вина. Надеюсь, для них ты был лучшим на свете братом.       "Ложись и спи", — всхлипнул он через ком в горле, растроганный.

***

      Напрасно полусонный Людвиг прибился к пулемётчику СИН с надеждой, что его-то ничем не растолкать — хотя бы в отличие от любезного Инжи или Тавиша. К последнему негоже входить не только из-за вечно бдящего лидера и союзников; необговорённый визит Людвига для подрывника — это всегда призыв к действию, а сейчас медик слишком утомлён и трезв, а значит, вооружён целомудрием.       Судя по гробовой тишине, всех, от Шпиона до усыплённого Фёдора, объял сон. А Михаила, как выведено на практике — самый крепкий.       Хэви разбросал конечности по двуместной кровати, которую он занял диагонально от края до края. Людвиг не боялся, что его раздавят как муху: за пулемётчиком физического вреда не знали ни в какое время. Прижался к мягкому туловищу и отключился, одетый, в несвойственной позе, не сдернув кусок одеяла на свою долю.       Когда он опять вздрогнул всем телом, пулемётчик не выдержал, подвинул ногу — и Людвиг потерял опору, разбуженный, встретился с такими же туповатыми глазами. "Ты чего?" — "Сон приснился". — "А..." Оба едва поняли друг друга, не озаботились и не утомили лишним. Хэви догадался отползти к стене, уступить часть скрипучего пружинного матраса, Людвиг расположился во весь рост... и бессвязно забормотал ещё до того, как Михаил провалился в небытие. "Да что такое?!" — он затаил дыхание, зная по-немецки лишь "спасибо" и "до свидания".       Вскрикивая и тяжело дыша, медик хватался за его сорочку и чуть-чуть скоблил плотную кожу. Отбивался от пальцев Хэви так отчаянно, что упал бы на стёртый ковёр без поддержки второй Михаиловой руки — и Хэви прекратил играться с ним, пищащим котёнком. Загляделся на то, как Людвиг расчёсывал нос о простыню, заламывал шею, напряжённо твердил одно и то же, верно, не опознаваемое и другим немцем. Он проснулся сам по себе, вновь поднял глаза на Хэви — и испугался. Михаил играл в его очередном кошмаре не последнюю роль, он и был корнем страха. Отправить бы его, думал пулемётчик, к полуночнику Ман-Ди толковать видение.       "Мне уйти?.." — Слова спутались в кашу.       — Почему? Лежи, коль пришёл.       — Я мешаюсь?       К Михаилу никогда не перебираются ночевать, следовательно, сегодня к тому есть исключительный повод, даже если Михаил — антагонист его сна, сдаёт Людвига гестаповцам, стучит капитану на его смертные грехи или вершит самосуд. Утро всё прояснит. И обнаружит, скольких Людвиг потревожил до Хэви, до инстанции, после которой лишь безлюдный и захламлённый чердак.       — Нет, всё в порядке. Ложись. — Хэви придавил его к себе.       Медик разомлел от жара тучной груди, обхватил сокомандника немощной рукой; забыл о вымышленной обиде — и засуетился вновь. Катастрофа продолжилась, Михаил вздохнул и похлопал его по спине. Когда очнётся и потянется на выход, извиняясь за беспокойство, он перевернёт подушку. Недурно было бы, размышлял, сплести пару слов на немецком, пусть пригласив для этого Делла; достучаться до Людвига, ввязнуть в его трагедию и спасти, разрешить от надоедливого плена.       Дрёма окутывала Хэви и отлетала с каждым новым кряхтением Людвига. Михаил вздохнул ещё раз, почти с негодованием. Почесал стриженую голову и унял дрожь, пробасил: "Спи, моя радость, усни..." Текст он помнил не до конца (сколько лет минуло с ночей, которые он просиживал у люльки младшей сестрички...) и со второй строчки взялся импровизировать. Выходило ни то ни сё. Как Фёдор не отделял слова в немецкой колыбельной, так и русский язык был для Людвига непостижимой тайной, цепью разнообразных звуков. Однако...       "Похоже на наше..."       — Что говоришь? — певучий и мягкий голос вмиг огрубел.       — Не хочу умалить ваше творчество, — Людвиг отлип от сорочки, — но я слышал похожее на немецком.       — Хм-м-м...       — Schlafe, mein Prinzchen! es ruhn, Schäfchen und Vögelchen nun; Garten und Wiese verstummt; Auch nicht ein Bienchen mehr summt, — улыбаясь, прошелестел он, не соблюдая ритм, а лишь цитируя.       — Давай перевернём подушку и ты опять попробуешь уснуть. — "Признайся, я...?" — Nyet! не мешаешься!