Часть 3. Штрихи на бумаге

На следующее утро Бомгю проснулся раньше будильника. Это было настолько ему несвойственно, что он несколько секунд лежал неподвижно, уставившись в потолок с лениво крутящимся вентилятором и пытаясь понять, что случилось, а потом его тело напомнило о вчерашнем. Болели плечи. Болел пресс. Болели мышцы на внутренней стороне бёдер, о существовании которых он узнал вот прямо сейчас. Даже пальцы на ногах болели. Синяк на голени расцвёл за ночь и теперь напоминал маленькую галактику. Бомгю попробовал сесть в кровати, но спина ему в этом отказала. Тогда он повернулся на бок и кое-как спустил ноги с кровати, издавая звуки, которые больше подходили восьмидесятилетнему старику, встающему с кресла. — Так, — сказал Бомгю самому себе. — Это нормально. Это значит, что мышцы работали, да? Это хорошо. Это… Он попытался потянуться. В районе лопаток хрустнуло. — …адски больно, вот что это. В душ он пошёл сразу, без вчерашних десяти минут уговоров. И даже умудрился не простонать, когда горячая вода ударила по забитым мышцам. Ну, может, один раз простонал. Всё его тело ныло и очень убедительно аргументировало в пользу того, чтобы никуда не идти, а остаться лежать на кровати. Бомгю этому отчаянно сопротивлялся. Он намазался кремом от солнца ещё гуще, потому что нос приобрёл подозрительный розоватый оттенок и без пятнадцати девять уже был на пляже. Утреннее солнце едва выбралось из-за облаков, его свет был мягким и рассеянным, и казалось, словно на мир наложили фильтр. Ветер дул сильнее и бледно-бирюзовые волны накатывали на берег чаще, с более выраженными гребнями, расползаясь по мелководью широкими белыми языками. Далеко, за линией пены, ожидаемо виднелось несколько точек — сёрферы. Бомгю поймал себя на том, что прищуривается, пытаясь разглядеть среди них Кая, отвернулся и подошёл к Мэг. Она стояла у стойки с досками и что-то просматривала в блокноте, зажав ручку между зубов. Розовая чёлка сегодня была распущена и ветер болтал её над глазами. — Алоха, — поприветствовал Бомгю. Мэг подняла взгляд, вынула ручку изо рта и посмотрела на него с нескрываемым удивлением. — Смотри-ка, — протянула она. — Снова пришёл. — Я же записался, — сухо ответил Бомгю, стараясь не морщиться, пока опускал рюкзак на песок, чтобы не выдать себя. — Все записываются. Половина не приходит на второй день. Особенно когда с непривычки всё болит. — У меня ничего не болит, — конечно же это была ложь. И они оба это знали. Мэг тихо усмехнулась и не стала возражать, чтобы не ущемлять и без того хрупкое мужское эго. Бомгю сел на песок около стойки с досками и посмотрел в сторону океана. Солнце уже начинало греть, но пока ещё не жалило, и ветер приносил запах соли и чего-то фруктового. — Кай уже в воде? — спросил он. — Где же ещё, — пробормотала Мэг, делая пометки в блокноте. Бомгю снова прищурился, всматриваясь вдаль, и почти сразу его взгляд зацепился за знакомую фигуру, почти у линии прибоя, где волны только начинали подниматься. Это точно был Кай — он узнал его по силуэту и по тому, как плавно и расслабленно тот двигался. Кай сидел на доске, свесив ноги в воду, и смотрел на горизонт. В какой-то момент он повернул голову, вероятно, заметил Бомгю на берегу и поднял руку в приветствии. Бомгю машинально поднял в ответ. — Он что действительно каждое утро так? — снова спросил он, глянув на Мэг, стараясь при этом звучать нейтрально. Девушка дёрнула уголками губ, не отрывая взгляд от блокнота. — Каждое, — подтвердила она. — Триста шестьдесят пять дней в году. Ну, может триста шестьдесят. Пять дней он болел гриппом в прошлом январе и всё равно пытался выйти. Я спрятала его доску. Он нашёл запасную. Я спрятала и её. Он взял мою. Мне пришлось заблокировать дверь склада со снаряжением. Бомгю хмыкнул и продолжил смотреть. Кай поймал невысокую, но длинную волну и повёл доску вдоль гребня, слегка наклонившись, касаясь пальцами поверхности воды. Потом волна начала угасать, и он плавно сошёл с неё, опустившись на доску и развернувшись к берегу. Через пару минут он вышел из воды, привычным движением подхватил борд и направился к ним. Сегодня Кай был в чёрной лайкре с закатанными рукавами до локтей, и это, по правде говоря, было нечестно. Лайкра облегала, как вторая кожа, подчёркивая всё, что Бомгю пытался не замечать: линию плеч, длину рук, талию, которая переходила в… — Доброе утро! — улыбка Кая уже была на месте, а Бомгю понял, что пялится. — Ты пришёл! — Привет, — Бомгю поднялся, отряхнул шорты от песка и пробормотал. — Почему все так удивляются, что я пришёл? Я же записался. — Записаться и прийти — разные вещи. — Кай поставил доску на ребро, прислонив к стойке, и стряхнул воду с волос. Несколько капель долетели до Бомгю. — Как себя чувствуешь? — он окинул его взглядом. — Нормально, — соврал тот. — Правда? — Кай прищурился. — Совсем ничего не болит? — Ну, может, чуть-чуть. — Покажи, где. Бомгю неопределённо повёл плечом. — Везде, — признал он наконец. — Везде болит. Меня будто переехал грузовик. Мэг рядом фыркнула, а Кай рассмеялся и его смех прокатился по утреннему пляжу, смешавшись с шумом волн. Бомгю поймал себя на мысли, что у этого человека порог смешного скорее всего находится на уровне плинтуса. Или что Каю просто нравилось смеяться. Или, может, что Каю нравилось смеяться над тем, что говорил именно он. Бомгю тут же отогнал последний вариант. — После первого урока всегда так. Завтра будет ещё хуже, — предупредил Кай. — Третий день — пик боли. Потом отпустит. — Спасибо, что поднимаешь мне настроение. — Но оно того стоит, не так ли? — Кай сказал это с такой спокойной уверенностью, что Бомгю на секунду ему поверил и даже не захотел спорить. — Ну что, пойдём? Сегодня без суши. Сразу в воду. — Без суши? — Без суши. В смысле — без тренировки на суше, — Кай запнулся, засмеялся. — Хотя суши тоже не будет. Прости. — Худшая школа серфинга. Ноль звёзд.

_____

Прежде чем войти в воду, Кай заставил его размяться. Простые базовые движения, которые Бомгю делал ещё на физкультуре в школе, и которые уже благополучно забыл. Но больные мышцы превращали каждый наклон в маленькое испытание на прочность. Он скрипел зубами и старался не стонать вслух. Кай, стоя рядом, делал те же движения, только плавнее, как будто его тело было сделано из другого материала. Из чего-то более гибкого. Из воды, может быть. Они провели минут пять в растяжке. Кай показывал, Бомгю повторял. Иногда Кай поправлял его, касаясь плеча или поясницы. Это были те же профессиональные касания, как и прежде, но Бомгю — как и прежде — замечал их все. Он чувствовал, как теплеют кончики ушей, и надеялся, что это от солнца. Когда Бомгю снова лёг на доску, тело и руки сами нашли правильное положение. Плечи ныли, но упрямо гребли, несмотря на сопротивляющуюся воду. Он уже не боялся. Или, точнее, боялся чуть меньше. Кай держался рядом, сидя на своей доске, и направлял голосом. — Левее. Подожди. Подожди. Вот — сейчас! Бомгю вскочил. Поймал баланс. Стоял — секунду, три, пять, семь. Волна несла его к берегу, ветер бил в лицо, и всё тело звенело от адреналина. Бомгю услышал, как Кай за спиной крикнул что-то восторженное. Потом доска вильнула и он упал. Вынырнув, он вытер лицо и обернулся. Кай показывал два больших пальца вверх. И улыбался. Этой своей чёртовой улыбкой. «Тебе конец, Чхве Бомгю. Тебе совершенно, бесповоротно конец». Между заходами они сидели на досках, покачиваясь на волнах за линией пены, и ждали следующий подходящий сет. Солнце грело спину, а их ноги болтались в тёплой воде. Вышло как-то так, что Бомгю заговорил первым. — Как ты вообще начал? — Что — сёрфить? — Ну да. С детства? Кай прищурился от бликов отражающихся на воде. — Мне было четыре, когда отец привёл меня на пляж. Я был мелкий, тощий, и отчаянно боялся волн. Они казались просто огромными. Он поставил меня на доску и сказал: «Раз ты Кай, то не утонешь». Бомгю нахмурился. — Подожди. Это что, имеет какой-то смысл, или твой отец просто был сумасшедшим? Кай повернулся к нему и в его глазах появился тот особый блеск, словно он собирается рассказать что-то, что рассказывал уже сто раз, но каждый раз с удовольствием. — Потому что «кай» на гавайском — это море. Ну или океан. — Он провёл ладонью по воде, оставляя след из мелких волн. — Назвал меня так специально. Говорил, что с таким именем у меня нет выбора — придётся полюбить воду. Волна мягко подняла их на досках и опустила. Бомгю почувствовал, как в животе слегка ёкнуло, и понял, что это не от волны. — Красиво, — сказал он. — А отец сам сёрфит? — Сёрфил. — Пауза была короткой, но Бомгю её заметил. — Он умер, когда мне было тринадцать. Попал в шторм. — О, прости, я… — Не надо. Всё нормально, — Кай сказал это без той нарочитой бодрости, которой обычно сопровождают такие фразы. — Он успел научить меня главному. Остальное я уже сам. Бомгю не знал, что ответить. Он просто смотрел на профиль Кая — чёткую линию челюсти, влажные волосы, прилипшие к виску, — и думал о том, что этот человек, который смеётся над любой ерундой, наверное, не так прост, как кажется. — Он был прав, — наконец сказал Бомгю. — Насчёт имени. Ты… ну, выглядишь как часть всего этого. Он махнул рукой в сторону океана, понимая, как неуклюже это звучит. Но Кай повернулся к нему с таким выражением, будто Бомгю только что сказал что-то важное. — Спасибо. — Я не комплимент делал. — Всё равно спасибо. Бомгю почувствовал неприятную боль в груди и поспешил сменить тему. — Ладно, хватит философии. Третья волна, кажется, была моей. — Четвёртая, — поправил Кай, возвращаясь в режим инструктора. — Ты пропустил третью. Давай — вон та. Волна пришла, и Бомгю уже привычно лёг на доску, вытесняя все мысли из головы. На этот раз он сделал гораздо чище, чем все разы до этого. Устоял, пока доска не клюнула носом в песчаное дно и сошёл с неё сам, не упав. — Завтра уже можно будет ловить зелёные, — сообщил Кай, когда Бомгю вернулся на позицию. — Что это? — Волны, которые ещё не сломались, — пояснил он, глядя на горизонт. — Ты быстро учишься. — У меня хороший учитель. Это вырвалось раньше, чем Бомгю успел прогнать фразу через внутренний фильтр. Кай повернулся, снова посмотрел на него — и ничего не сказал. Его губы изогнулись, но уже немного иначе, чем обычно. Некоторое время они молчали, а потом Кай спросил: — А чем ты занимаешься? Ну, там. Дома. Бомгю ответил не сразу. Почему-то не хотелось говорить «дизайнер интерьеров для ресторанов». Это звучало скучно. Это было скучно. Особенно здесь, посреди океана, рядом с человеком, который в четыре уже научился стоять на доске. — Дизайнер, — сказал он коротко. — Интерьеры. — О, — произнёс Кай с неожиданным интересом. — Это же круто. Ты рисуешь? — Раньше рисовал. Сейчас больше… двигаю мебель в программе. — Но ты учился рисовать? — Ну да. В университете. До этого тоже, но в универе… — Бомгю запнулся, вспоминая что-то такое далёкое. Кай кивнул, как будто понял его. — Мне кажется, люди, которые рисуют, по-другому видят вещи. И смотрят иначе. Бомгю хотел пошутить, что сейчас он видит только дедлайны, но… Но почему-то не стал. Вместо этого посмотрел на океан — на то, как свет менялся на поверхности воды, как тени от облаков ползли по волнам. — Может быть, — тихо сказал он. — А ты? Ты всегда был инструктором? Кай качнул головой. — Не всегда. Учился в местном университете. Морская биология, — он кивнул куда-то в сторону, обозначая направление. — Потом бросил. — Почему? — В начале второго курса понял, что хочу быть в воде, а не изучать её в лаборатории. Начал работать в школе серфинга. Сначала помощником, потом инструктором. Вот уже три года. Бомгю задумчиво хмыкнул, поболтав ногами в воде. — Не жалеешь? — О чём? — Кай усмехнулся, словно ответ был очевиден. — О том, что каждый день просыпаюсь, и мой офис — вот это? — Он обвёл рукой океан, небо и берег. — Нет. Не жалею. Да и все эти пробирки и таблицы не моё. Я знаю этот океан. Знаю, как ведут себя волны в зависимости от ветра, как меняется цвет воды перед дождём, где держатся черепахи в это время года. Я знаю его — вот здесь, — Кай коснулся ладонью груди. — А не вот здесь, — постучал пальцем по виску. Бомгю молчал, глядя на него. Это было странно. Если бы он решил бросить учёбу только из-за того, что рисовать он хотел больше, чем строить хоть какую-то карьеру, родители бы просто отказались бы от него. — А твоя… — Бомгю начал и запнулся. — Прости, не моё дело. — Спрашивай, — с лёгкостью разрешил Кай. В его голосе не было ни капли напряжения. — Моя мама? Сказала, что я идиот. Но потом увидела, что я счастлив, и успокоилась. — И не страшно было? Кай помолчал. — Если чего-то бояться, можно всю жизнь просидеть на берегу. — Он посмотрел на Бомгю, и в его взгляде мелькнуло что-то понимающее. — А ты? Рисуешь сейчас? Не для работы, а так. Бомгю невольно усмехнулся. — Я даже карандаши не держал в руках последние полгода. Если не считать планшета для чертежей. — Жаль. Мне кажется, если умеешь что-то красивое — это надо показывать. Или хотя бы делать для себя. Бомгю хотел сказать что-то о том, что Кай даже его рисунков не видел, чтобы говорить красивые они или нет, но не успел — Кай резко повернул голову в сторону океана. — Сет идёт. Давай, твоя очередь.

_____

После душа и долгого лежания на кровати — минут двадцать, — глядя в потолок и чувствуя, как мышцы по одной перестают ненавидеть его, Бомгю решил прогуляться. Маленький городок (если это можно было назвать городком) Халейва находился в пятнадцати минутах езды от его виллы, но Бомгю решил пройтись пешком. Дорога шла вдоль берега, потом через мостик над узкой мутно-зелёной речкой, в которой плавно покачивались каяки, и вывела к главной улице, на которой расположились деревянные магазинчики в один-два этажа, выкрашенные в цвета, которые в Сеуле сочли бы вызывающими: голубой, коралловый, манговый. Сувенирные лавки с бесконечными магнитами и футболками «Aloha». Кафе с верандами, прокат велосипедов и лавки, продающие шейв-айс. Бомгю шёл по тротуару, и впервые за долгое время не чувствовал потребности смотреть в телефон. Всё здесь двигалось медленно. Люди шли, не торопясь. Машины ехали, не сигналя. Даже голуби — и те казались расслабленнее, чем сеульские. Он зашёл в магазин с одеждой. Потрогал гавайские рубашки — яркие, как галлюцинация, — примерил панаму, решил, что выглядит в ней как чей-то дедушка, и положил обратно. Потом — лавка с украшениями из ракушек. Магазин с укулеле. Книжный. И между книжным и магазином с ароматическими свечами, в узком проходе, который легко было не заметить, была ещё одна лавка. Маленькая, с деревянной дверью, выкрашенной в бирюзовый, и табличкой от руки: «North Shore Art Supply». В витрине — мольберт, тюбики с краской, пачка акварельной бумаги, и — скетчбук. Простой, в бежевой обложке из переработанного картона, с резинкой-застёжкой. Бомгю остановился перед витриной. Он не взял свой, потрёпанный, молескиновский, с загнутыми уголками и пятнами от кофе, потому что давно уже ничего в нём не рисовал, и не думал, что будет рисовать в отпуске. Но руки чесались. Они чесались ещё вчера вечером, когда он смотрел на закат и ловил себя на мысли, что мог бы поймать этот оттенок розового переходящий в лиловый. Они чесались и сегодня, особенно после разговора с Каем. Бомгю толкнул дверь. Внутри было тесно и прохладно, пахло деревом, льняным маслом и красками — запах, который Бомгю узнал бы из тысячи. На стенах висели акварели — местные пейзажи, волны, цветы, черепахи. На полках — банки с кистями, тюбики акрила, пастель в деревянных коробках. За кассой — женщина, японка, может, лет шестидесяти, в круглых очках и переднике, забрызганном краской. Бомгю подошёл к стойке со скетчбуками и взял один. Бумага была шершавой и плотной, с лёгким кремовым оттенком. Хорошая бумага. Бомгю знал разницу, потому что раньше это было важно, раньше он мог минут двадцать стоять в магазине, сравнивая текстуру. Он взял его, потом ещё набор графитовых карандашей от 2Н до 8В в жестяной коробке и небольшой набор акварельных, хотя и не планировал брать последние, но рука сама потянулась к ним. Женщина за кассой пробила покупку, завернула карандаши в крафтовую бумагу и спросила: — Художник? — Дизайнер, — ответил Бомгю. — Одно и то же, — сказала она и улыбнулась. Бомгю вышел из магазина с бумажным пакетом под мышкой и чувством, похожим на то, когда возвращаешься домой после долгого отсутствия.

_____

Он вернулся на виллу к пяти и почти сразу устроился на веранде в кресле, с босыми ногами на перилах и скетчбуком на коленях, глядя на то, как солнце вместо того, чтобы просто зайти, устроило целый спектакль: сначала окрасило облака в золотой, потом — в медный, потом — в тот невозможный розово-лиловый, который Бомгю, как дизайнер, назвал бы «маджента с примесью лаванды». Небо над океаном выглядело как незаконченная акварель, где художник использовал слишком много воды и слишком много краски, и поэтому всё смешалось и расплылось, но именно поэтому получилось так, как нужно. Бомгю покрутил карандаш в руке, заточенный перочинным ножом, который он нашёл на кухне, и посмотрел на раскрытую первую страницу скетчбука. Он не знал, что хочет нарисовать. Это было непривычно, потому что на работе всегда было техзадание и каждый штрих подчинялся задаче. А для себя он не рисовал уже… он даже не мог вспомнить. Год? Полтора? В университете он рисовал постоянно. В кафе, в метро, на лекциях, на полях тетрадей. Руки были вечно в чём-то — в угле, в пастели, в краске, которая не отмывалась по несколько дней. Ему нравилось приходить домой с фиолетовыми пальцами и синими запястьями. Нравилось, что краска забивалась под ногти и не вымывалась до конца. Это было доказательством, что он что-то делал. Что он что-то создавал. А потом — работа. Программы. Мышка вместо карандаша и пиксели вместо штрихов. Всё стало чище и быстрее. И где-то в этот момент руки перестали пачкаться. Сейчас задачи не было. Только чистая страница и карандаш. Бомгю провёл первую линию, от одного края до другого. Пальцы двигались сами, как будто тоже устали от контроля. Линия стала двумя. Потом — контуром. Он рисовал бездумно, позволяя карандашу вести. Это было похоже на медитацию, или на то, как он представлял себе медитацию, если бы когда-нибудь ей занялся. Мысли приходили и уходили, как волны за перилами. Океан шумел. Лёгкий вечерний ветер приносил запах цветов и трепал страницы. На бумаге появились руки. Одна ладонью вверх, с длинными пальцами и мозолями на подушечках. Вторая — в движении, как будто что-то поправляющая. Бомгю не заметил, когда именно абстрактные линии стали чем-то конкретным. Он заштриховал тени. На костяшках, где кожа натягивалась. Между пальцами, где свет не доставал. Карандаш ложился мягко, графит скользил по зернистой бумаге. Закат за перилами догорал, и небо стало тёмно-синим, с первыми робкими звёздами. Бомгю включил фонарь на веранде и продолжил. Добавил деталей, текстуру кожи, морщинки на сгибе пальцев, шершавость ладони. Эти руки знали физическую работу, но были бережными. Руки человека, который поправляет положение плеча новичка на доске, показывает, как ставить ступню, и мягко разворачивает запястье в правильный угол. Бомгю остановился, посмотрел на рисунок. И понял, чьи это руки. Длинные пальцы, мозоли, запястья, которые он нарисовал с такой точностью, будто видел их тысячу раз, а не дважды. Бомгю медленно закрыл скетчбук, засунул карандаш в жестяную коробку и откинулся на спинку кресла, уставившись в небо, которое стало совсем тёмным, только сотни тысяч звёзд. — Ну вот, — сказал он звёздам. — Ну вот и всё. Бомгю прижал скетчбук к груди и закрыл глаза. Он вспомнил, как водитель такси сказал ему, что двух недель будет достаточно, чтобы влюбиться. Он тогда просто хмыкнул. Ему хватило двух дней.