Часть 6. Радужный шейв-айс

Бомгю не помнил, как дошёл до виллы. Ноги, очевидно, донесли его автоматически, потому что он стоял посреди гостиной, всё ещё в мокрой одежде, с которой капала морская вода, уставившись в стеклянную стену, не видя своего отражения. Это было странное состояние — как будто кто-то взял и выключил ту часть мозга, которая обычно вела бесконечный комментаторский репортаж о происходящем. Стянув с себя одежду и бросив её комом в углу ванной — завтрашняя проблема, — Бомгю встал под душ и простоял там непозволительно долго, смывая остатки соли и того голубого свечения, которое всё ещё мерещилось на коже. Переодевшись, он улёгся на большую кровать и уставился в темнеющий потолок. — Так, — сказал Бомгю самому себе. — Так-так-так. Это была обычная тактика — проговорить всё вслух, чтобы разложить по полочкам. На работе это всегда работало. Концепция разваливается? Разбей на этапы. Клиент недоволен? Сформулируй проблему. Запаниковал посреди ночной лагуны, потому что вода светится и инструктор красивый? Ну… — Ты поцеловал его, — произнёс Бомгю, проверяя, изменилось ли что-то от того, что он это проговорил. Ничего не изменилось. Бомгю поцеловал своего инструктора по сёрфингу. Как будто имел на это право. Как будто он не был туристом, который уедет, едва у него кончится отпуск. Как будто с Каем у него не должны быть сугубо профессиональные отношения, чёрт возьми. — О боже, — простонал Бомгю и накрыл лицо подушкой. Из-под подушки голос звучал глуше, но не менее обвиняюще. — Что я творю. Проблема была даже не в самом поцелуе. Поцелуй, если разобрать его, как концепцию, был… хорошим. Очень даже хорошим. Кай ему ответил. Кай даже переплёл с ним пальцы и сказал, что думал об этом последние два дня. Это была не та ситуация, где ты ошибся и неправильно что-то считал. Да и маргарита здесь была ни при чём. Кай хотел того же самого и это объективно был успех. Проблема была в том, что за хорошим всегда приходит «а что дальше». Бомгю убрал подушку и снова уставился в потолок, где вентилятор крутился с той же ленивой невозмутимостью, что и всегда, как будто внизу не лежал человек, разрушающий себя ментально в режиме реального времени. Так, а что дальше-то? Он сам же предупредил Кая — неуклюже и по-дурацки, как будто Кай был ребёнком, который не понимает, что туристы улетают. А Кай только посмеялся над ним. И вот это, если честно, и не давало покоя. Потому что через десять дней Бомгю сядет в самолёт, проведёт восемь с лишним часов рядом с храпящим соседом, приземлится в Инчхоне, и всё это станет просто красивым воспоминанием. Историей, которую он, может, однажды расскажет Субину, опустив половину деталей. А Кай останется здесь. Здесь его дом, его работа, его друзья. Бомгю для него — временное явление, как волна, которая пришла и уйдёт обратно в океан. И завтра у него будет новый ученик. Или послезавтра. И он улыбнётся ему своей дурацкой улыбкой, и будет учить вставать на доску, и, может быть, приведёт однажды ночью в светящуюся лагуну, а там… Бомгю резко сел. — Нет, — сказал он в темноту. — Стоп. Ты не будешь ревновать человека, которого знаешь три дня, к гипотетическим будущим ученикам. Это уже патология. Он потянулся к телефону, лежащему на тумбочке. Экран вспыхнул, слепя. Половина первого ночи. В групповом чате висели непрочитанные сообщения в ответ на его «Иду тусить с местными. Если меня съедят акулы, заберите мой комп». Субин ответил: «Кому он нужен». Тэхён: «Не лезь в воду ночью». Бомгю усмехнулся. Поздно, Тэхёни. Очень, очень поздно. Он начал печатать: «Я кое-что сделал». Палец завис над кнопкой отправки. Если он это напишет — это станет реальным. Появится в чате, его прочитают, начнут спрашивать, и придётся отвечать, формулировать и превращать во что-то глупое, что называют «курортный роман». Бомгю стёр сообщение и вместо этого написал: «Жив. Устал. Спокойной ночи, придурки». И выключил телефон, не дожидаясь ответа. Он лёг обратно и закрыл глаза. Потом открыл. Перевернулся на бок. На другой. Сбил простыню в комок, поправил подушку и вытянул ноги. Где-то на периферии сознания крутилась одна назойливая мысль: что будет утром? Что делать, когда он увидит Кая? Что сказать? «Привет, классный поцелуй, давай забудем»? «Извини, это маргарита»? «Я ничего такого не имел в виду»? Последнее было бы откровенной ложью. Он имел в виду именно это. Он имел в виду это с того момента, как Кай вышел из воды в первый день. Может, Кай сам сделает вид, что ничего не было. Может, так будет проще для всех. Может, он вообще жалеет — да, точно, он наверняка жалеет. Может, тоже не спит и смотрит в потолок. Или — что более вероятно — спит сном праведника, потому что он местный, а местные, как известно, не парятся по пустякам. Каю-то наверняка не привыкать. Наверняка у него каждый второй сезон вот такой турист с горящими глазами. От этой мысли стало неприятно. Даже слишком. — Хватит, — сказал Бомгю себе и собственный голос в тишине прозвучал почти жалко. — Спи. Просто спи. Он перевернулся на живот и снова закрыл глаза. Уснул он только под утро и ему снилось что-то синее.

_____

Когда прозвенел будильник, Бомгю, против всех законов природы, уже не спал. Он лежал на спине и смотрел в потолок. Спал он, кажется, часа три, рваными кусками, и в каждом перерыве просыпался с одной и той же мыслью, которая ждала его наготове, как собака у двери. Он мог не пойти. Эта мысль появилась снова, как и в первое утро, только теперь у неё было больше аргументов, но все они, как один кричали о его трусости, аккуратно завёрнутой в благоразумие. Бомгю сел в кровати, опустив ноги на прохладный пол, и потёр лицо ладонями. — Нет, — сказал он. — Если не пойдёшь — будет только хуже. Будешь сидеть тут и накручивать. Пойдёшь, будешь вести себя нормально, и всё станет на свои места. «Нормально». Будто он знал, что это значит в данных обстоятельствах. Больше всего времени в утренней рутине Бомгю потратил, стоя над кучей своих неразобранных вещей, выбирая шорты и футболку, словно это имело какое-то значение, словно Кай вообще обратит внимание, потом разозлился на себя за то, что вообще об этом думает, и взял первое, что попалось под руку. Дорога до школы казалась короче, чем обычно. Бомгю замедлял шаг, тянул время, разглядывал пляж, и всё равно хижина выросла перед ним слишком быстро. Он издалека попытался разглядеть привычную розовую чёлку, рассчитывая сначала встретиться с Мэг. Ему нужна была Мэг, нужны её колкости, которые можно отбивать, не задумываясь, нужны эти десять минут пустой разминочной болтовни, за которые он успеет собрать лицо и решить, как смотреть на Кая. Но Мэг не было. Зато у стойки с досками, спиной к нему, стоял Кай. Он перебирал лиши, распутывая узлы, и в утреннем свете его фигура казалась обманчиво обычной — просто инструктор, готовящий снаряжение к уроку. Чёрная лайкра, влажные волосы — всё-таки сёрфил с утра, а не проспал, как вчера. Бомгю замедлил шаг, увидев его. Сердце, предатель, тут же ускорилось, а желудок сделал какой-то невозможный акробатический трюк. «Просто поздоровайся. Как человек. Это не сложно». — Привет, — сказал он и голос дал петуха на последнем слоге. Кай обернулся, увидев Бомгю, и улыбнулся. — Доброе утро! Хорошо спал? И всё. Это было — Бомгю смотрел и не верил, хотя и думал — ровно то же самое «доброе утро», что и вчера. И позавчера. Та же интонация, та же улыбка и та же лёгкость. Будто не было никакой лагуны. Будто не было поцелуя. Будто Бомгю всё это придумал, лёжа на доске посреди светящейся воды. — Нормально, — ответил Бомгю и на этот раз голос не подвёл, потому что что-то внутри слегка похолодело. — Отлично. Сегодня поработаем над разворотом. Ты уже встаёшь стабильно, пора учиться рулить. И Кай пошёл к воде, не оглядываясь. Бомгю стянул футболку через голову и последовал за ним, пытался понять, что он чувствует. «Он ведёт себя так, будто ничего не было». С одной стороны, это было облегчением. С другой…

_____

Урок не задался с самого начала. Бомгю не мог сосредоточиться. Он ложился, начинал грести, но думал вовсе не о волне, пропуская её и по итогу беспомощно болтаясь на доске. Кай, надо отдать ему должное, держался профессионально. Поправлял и объяснял заново. Ни разу не повысил голос. Ни разу не показал, что Бомгю его раздражает. Даже когда Бомгю в четвёртый раз упал, при этом не попытавшись встать. — Ты слишком рано переносишь вес, — подсказал Кай, подплывая ближе. — Нужно дождаться, пока доска поймает волну, а потом уже вставать. — Я знаю, — огрызнулся Бомгю, забираясь обратно. — Тогда почему не делаешь? — Потому что у меня не получается. — У тебя получалось раньше. — Ну, значит, сегодня не получается. Кай помолчал. Потом кивнул на горизонт: — Ладно. Давай ещё раз. Вон та волна. Бомгю погрёб. Волна подхватила доску. Он начал вставать — и снова рухнул, плашмя ударившись боком о воду и подняв тучу брызг. Накрыло с головой, прокрутило, и он вынырнул злой, с водой в носу и с залепившими лицо волосами. — Да твою же!.. — Эй, — Кай уже был рядом. — Всё нормально? Это обычное дело. Не злись. — Я не злюсь! — рявкнул Бомгю и осёкся. Потому что он, конечно, злился. И вовсе не на волны. Кай подплыл ещё ближе. Их доски почти соприкоснулись. — Что с тобой сегодня? — спросил он, и в его голосе впервые за день прорезалось что-то помимо инструкторского спокойствия. — Ничего. Всё отлично. — Бомгю. — Я сказал — всё отлично! Повисла пауза. Волна прошла под ними, мягко приподняв обе доски. Кай смотрел на него внимательным взглядом, слегка нахмурившись, и под этим взглядом Бомгю вдруг почувствовал себя голым. Как будто вся его злость, вся его бессонница, всё его незнание, как себя вести, было написано у него на лбу большими буквами. — Ладно, — сказал он тише. — Не отлично. — Я вижу. — Конечно, ты видишь. Ты всё видишь. Кроме того, что… Бомгю остановил себя и отвёл взгляд, уставившись на волны. Вода вокруг них была зеленовато-синей, прозрачной, и где-то глубоко под досками проплывала тень. — Кроме чего? — спросил Кай. — Забудь. — Бомгю откинул волосы с лица. — Давай дальше. Какая следующая? — Сейчас никакая, — голос Кая стал твёрже. — Передохни минуту, ты головой не здесь. Так ты только наглотаешься воды или приложишься о дно. — Я просто хочу попробовать ещё раз, в чём проблема? — Проблема в том, что ты психуешь. — Я не психую. — Психуешь, — спокойно сказал Кай. — И это нормально, со всеми бывает. Но не в воде. В воде это опасно. Ты понимаешь? Бомгю поджал губы. На языке уже вертелось что-то едкое, что выпустило бы наконец наружу это дурацкое, иррациональное раздражение, которое весь урок копилось у него под рёбрами. Что-нибудь вроде: а тебе-то откуда знать, что у меня в голове, ты вон вообще делаешь вид, что вчера ничего не было. Но Кай смотрел на него таким взглядом, в котором не было ничего, кроме инструктора, который отвечает за безопасность ученика. И это сбило весь запал. — Понимаю, — сказал он сухо. — Правда? — Да. Ты — инструктор, я — ученик. Я всё понял. Кай смотрел на него ещё секунду, потом кивнул. — Тогда давай ещё пару заходов и на берег. Вон та волна — она твоя. Бомгю молча развернулся и начал грести.

_____

Оставшаяся часть урока прошла почти нормально. Почти — потому что Бомгю удалось затолкать эмоции куда-то глубоко, туда же, куда он обычно заталкивал раздражение на бестолковых клиентов и усталость от бесконечных созвонов. Когда время вышло, они молча направились к берегу. Солнце уже поднялось высоко и жарило вовсю, и пляж заполнялся людьми — семьи с зонтиками, пара бегунов, кто-то выгуливал собаку у кромки воды. Мэг уже сидела на своём обычном месте, но была занята разговором с каким-то туристом, который жестикулировал слишком активно. Бомгю плёлся за Каем к стойке с досками, держа свою под мышкой. Внутри всё ещё был тот неприятный осадок, смешанный теперь со стыдом. Он вёл себя как капризный подросток. Завтра надо будет извиниться. Или сегодня. Или просто сделать вид, что ничего не было — у них, похоже, это теперь что-то вроде вида спорта. Они дошли до стойки. Бомгю наклонился, чтобы поставить доску в паз, рядом с другими — между голубой стеной хижины и высоким стеллажом, в узком кармане тени, куда не доставало солнце. И в этот момент рука Кая вдруг легла ему на запястье. Бомгю не успел даже толком повернуться — Кай мягко, но решительно подтолкнул его глубже в тень, за стеллаж, туда, где их не было видно ни с пляжа, ни от хижины. Доска выскользнула у Бомгю из рук и беззвучно осела на песок. — Кай, что… Договорить он не успел. Кай развернул его к себе, прижал спиной к тёплой деревянной стене хижины и поцеловал. У Бомгю в голове стало совсем пусто, словно тот самый комментаторский репортаж, который не затыкался всю ночь и всё утро, разом оборвался на полуслове. Спина упёрлась в нагретую стену, Кай был совсем близко и целовал его совершенно не так, как в лагуне. Там было мягко и осторожно, как ответ на неозвученный вопрос. Здесь же — требовательно и уверенно, как будто Кай ждал этого всё утро. Одна его ладонь легла Бомгю на щёку, чуть поворачивая голову, вторая упёрлась в стену рядом с его головой, отрезая путь к отступлению. Бомгю выдохнул в поцелуй, вцепился пальцами в его плечи и ответил, больше ни о чём не думая. Это длилось дольше, чем в первый раз. И когда Кай наконец отстранился — всего на пару сантиметров, ровно настолько, чтобы можно было смотреть друг другу в глаза, — Бомгю увидел, что тот улыбается точно также, как вчера ночью. — Ты свободен сегодня вечером? — спросил Кай, и голос у него был ниже обычного. Бомгю смотрел на него совершенно потерянно, моргая, как человек, которого слишком резко разбудили. — Что? — Вечером. Ты свободен? — Я… — Бомгю сглотнул. — Ты сейчас… там, в воде. Инструктор и ученик. И я понял, принял, вообще молодец. А теперь ты… — Там был урок, — перебил Кай, и его улыбка стала шире. — Урок закончился. — Это… это нечестно, Кай. — Я знаю. — Ты всё утро вёл себя так, будто ничего не было! — Я знаю. — Ты даже не смотрел на меня! — Я смотрел. — Кай наклонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего у Бомгю перехватило дыхание. — Просто ты не замечал. Бомгю хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что Кай стоял слишком близко. Потому что его ладонь всё ещё лежала на его щеке, и большой палец медленно, почти задумчиво гладил скулу. — Так что насчёт вечера? — повторил Кай. — Свободен, — выдавил Бомгю. — Наверное. Да. Свободен. Боже, я же в отпуске. — Отлично. Я заеду в пять. — На этой своей Лило? — Хочешь прокатиться на ней? Бомгю фыркнул и это получилось немного нервно. — Я не уверен, что она выдержит двоих. Она и одного-то еле везёт. — Выдержит. Она крепкая, — Кай отпустил его и сделал шаг назад. — В пять. Будь готов. Он вышел из-за угла хижины и направился к Мэг, которая всё ещё воевала с туристом. Бомгю остался стоять у стены, прижав ладонь к груди, где колотилось сердце. — Вот же… — пробормотал он. — Вот же… Подходящего слова не нашлось. Он забрал свои вещи и пошёл к вилле. Ноги были ватными, в голове гудело, а на губах был вкус соли. Пять вечера. Он успеет переодеться и, может быть, даже немного прийти в себя. Хотя последнее — вряд ли.

_____

Вплоть до пяти вечера Бомгю занимался тем, что не находил себе места. Сначала он принял душ — третий за неполные сутки, что было уже почти неприлично, но кожа всё ещё казалась липкой от соли и солнца. Потом он стоял перед открытым холодильником и смотрел на его скудное содержимое. Сел на диван. Встал. Вышел на веранду. Посмотрел на океан, который продолжал свою бесконечную работу, равнодушный к тому, что какой-то кореец сходит с ума на его берегу. Бомгю пытался рисовать. Достал скетчбук, открыл его на чистой странице и просидел с карандашом минут пятнадцать, не нарисовав ни одной линии. Голова была занята совсем другим. Он до сих пор не мог понять, что он чувствует. Где-то посреди всего этого — облегчения, нервозности и идиотской радости, которую он пытался придавить, — крутилась одна непрошеная мысль: Кай играл с ним всё утро. Вёл себя так, будто ничего не было, наблюдал, как Бомгю варится в собственном соку, а потом затащил его за угол хижины и поцеловал так, что до сих пор подгибались колени. — Манипулятор, — сказал Бомгю скетчбуку и отложил его. — Красивый высокий манипулятор. Он лёг на кровать, закинув руку за голову. На часах было половина второго. Время тянулось и до пяти оставалась целая вечность. Бомгю не представлял, чем её заполнить, кроме как продолжать прокручивать в голове утро, поцелуй и каждое слово, которое они друг другу сказали. Он всё-таки задремал — сказались три часа сна, — и проснулся от того, что солнце переползло на другую сторону комнаты и било теперь прямо в лицо. Телефон показывал без четверти четыре. Бомгю подскочил с ощущением, что куда-то опаздывает, хотя опаздывать было ещё некуда. Умывшись холодной водой, чтобы согнать остатки сна, он встал перед той же кучей вещей, что и утром, снова пытаясь выбрать, что надеть, и снова злясь на себя за то, что это вообще его волнует. В итоге остановился на чёрной футболке и шортах, посмотрел на себя в зеркало. Волосы после океана высохли мягкой волной, и Бомгю их даже немного уложил, а потом разозлился и взлохматил обратно, потому что — ну что за бред, он же не на свидание собирается. — Это… Это же не свидание? — спросил Бомгю у самого себя. Кай не сказал «свидание». Он сказал «я заеду в пять», что могло означать что угодно. Может, они едут чинить что-то в школе. А может, Кай решил, что Бомгю нужна ещё одна порция местных красот в воспитательных целях. — Это просто… вечер. Местный парень показывает туристу остров. Что-нибудь такое. Бомгю сам себе не верил. Он вышел на веранду, сел в плетёное кресло, закинул босые ноги на перила в своей привычной позе, и стал ждать. Океан лениво накатывал на берег, солнце уже сползло к нижней трети неба и начинало золотиться по краям, обещая очередной немыслимый закат. Бомгю достал телефон. Четыре пятьдесят семь. Убрал его. Достал снова. — О боже, — пробормотал он, одёрнув самого себя. — Возьми себя в руки. Он закрыл глаза, откинул голову на спинку кресла и попытался дышать так, как, по идее, дышат спокойные люди. Получалось плохо. Потом, перекрывая ровный шум океана, раздался звук, который Бомгю узнал сразу же — кашляющий, дребезжащий рёв, будто кто-то завёл газонокосилку, которая отчаянно не хотела жить. Звук полз вдоль берега, становясь громче, обрастая дополнительными подозрительными нотами. Бомгю открыл глаза и сел прямо. — Не может быть. Лило вырулила из-за поворота грунтовки и поползла к вилле, переваливаясь на ухабах, как пожилая, но очень упрямая черепаха. В свете предвечернего солнца она выглядела ещё более авантюрно, чем при первой встрече. На ней, выпрямив спину и абсолютно невозмутимо, сидел Кай. Он подкатил к самой веранде, заглушил двигатель и опустил подножку. Сняв солнцезащитные очки, он зацепил их за вырез футболки и посмотрел на Бомгю снизу вверх. — Алоха! Бомгю медленно спустил ноги с перил. — Ты… — он указал на мотоцикл. — Ты серьёзно приехал на этом. — А ты думал, я пешком от дома пойду? Тут минут тридцать, не меньше. — Я думал, что у тебя, может, есть машина. Нормальная. С четырьмя колёсами. — Есть, — сказал Кай. — У Нико. Но он на ней сегодня уехал. Бомгю подошёл к краю веранды, скрестил руки на груди и оглядел мотоцикл от руля до выхлопной трубы. Кай тем временем протянул ему шлем. — Надеюсь, ты не передумал. Обещаю тебе кое-что вкусное. Бомгю спустился, подошёл, взяв шлем, и повертел его в руках. — Эта штука меня спасёт, если твой мотоцикл решит развалиться на ходу? — Не развалится. — Кай похлопал по облезлому баку с такой нежностью, словно гладил кота. — Я же сказал, она крепкая. И мы поедем медленно. Тут везде ограничение пятьдесят. Бомгю хмыкнул и натянул шлем, повозившись с застёжкой под подбородком. — А ты? — Что — я? — Тебе шлем не нужен? — Он один. — Кай пожал плечами с такой обезоруживающей беспечностью, что Бомгю на секунду захотелось его придушить. — Гостю — лучшее. — Это безответственно. — Это Гавайи. Бомгю хотел возразить что-то про статистику дорожных происшествий, но Кай уже подвинулся вперёд на сиденье, освобождая место позади себя, и похлопал по нему ладонью. — Залезай. Держись за меня. Бомгю посмотрел на узкое сиденье, на спину Кая, на расстояние между ними, которого через секунду не станет, и понял, что вся его дневная нервозность была так, цветочки. — Если я умру, — сказал он, перекидывая ногу через сиденье, — я буду тебя преследовать. Я знаю, где ты работаешь. — Договорились. Сиденье действительно было узким, колени Бомгю тут же оказались прижаты к бёдрам Кая, а грудь — почти к его спине. Он осторожно положил руки ему на талию — едва касаясь, как будто Кай мог обжечь. — Так ты свалишься на первом же повороте, — заметил Кай, не оборачиваясь, и Бомгю расслышал в его голосе улыбку. — Держись нормально. И, прежде чем Бомгю успел решить, что это значит, Кай взял его руки и сам сомкнул их у себя на животе, прижав крепче. — Вот так, — сказал он. — Готов? Бомгю, уткнувшийся подбородком почти ему в плечо, с колотящимся сердцем и ладонями на его животе, очень порадовался, что Кай не может видеть его лица. — Готов, — соврал он. Ехать на Лило оказалось одновременно ужасно и прекрасно. Ужасно — потому что мотоцикл трясся на каждой неровности, тарахтел так, что закладывало уши, и Бомгю не покидало стойкое ощущение, что они оба вот-вот превратятся в живописное пятно на гавайском асфальте. Прекрасно — потому что всё остальное. Дорога шла вдоль берега, и справа тянулся океан, отливая расплавленным золотом в свете опускающегося солнца. Тёплый ветер бил в лицо и лез под футболку, растрепав выбившиеся из-под шлема волосы. Бомгю держался за Кая крепче, чем требовалось, и оправдывал это исключительно вопросами безопасности. Они свернули с грунтовки на нормальную дорогу и поехали дальше, туда, где Бомгю ещё не успел побывать. Берег то открывался, то прятался за стенами зелени, мелькали редкие дома с верандами, заваленными досками, с велосипедами, прислоненными к заборам, и полотенцами, сохнущими на верёвках. Кто-то поливал газон из шланга и помахал Каю свободной рукой. Кай помахал в ответ, на секунду отпустив руль, и Бомгю инстинктивно вцепился в него сильнее. — Не делай так! — крикнул он сквозь рёв двигателя и ветер. — Это Дядя Билли! — крикнул Кай в ответ, как будто это всё объясняло. — Мне всё равно, кто это! Держи руль двумя руками! Кай засмеялся, и Бомгю почувствовал как этот смех завибрировал у того в груди и отдавался в его собственных ладонях, прижатых к его животу. Это было невыносимо. И Бомгю не хотел, чтобы это заканчивалось. Через минут десять, когда солнце опустилось ещё ниже, а тени вытянулись поперёк дороги, Кай свернул на узкую обочину перед маленьким придорожным ларьком. Это была даже не постройка — скорее, ярко-жёлтый фургончик с откидным окном, над которым висела вывеска, нарисованная от руки: «Aunty Keilani's Shave Ice». Рядом стояло несколько пластиковых столиков под выцветшими зонтиками, а на верёвке покачивались разноцветные бумажные флажки, потрёпанные ветром и солнцем. Кай заглушил двигатель и наступившая за этим тишина показалась оглушительной. Только океан где-то за фургончиком и звон цикад. — Приехали, — сказал он, опуская подножку. Бомгю слез — не очень грациозно, потому что ноги затекли, — и стянул шлем. Волосы под ним превратились в нечто невообразимое, и он попытался пригладить их рукой, что только ухудшило ситуацию. — Шейв-айс? — спросил он, оглядывая фургончик. — Лучший на острове, — Кай прислонил Лило к покосившемуся столбу и зацепил шлем за руль. — Не тот, что туристам продают на главной улице. Тётушка Кейлани сама делает сиропы из фруктов. — Это очередная местная легенда, как миссис Танака? — Все хорошие люди на этом острове — местные легенды. — Кай направился к окошку и Бомгю пошёл следом. — Привыкай. За окошком обнаружилась маленькая полная женщина с седыми волосами, собранными в пучок, и с таким загаром, какой получается только за десятилетия под этим солнцем. Увидев Кая, она просияла и разразилась потоком слов, половина из которых была явно не на английском, а Кай отвечал ей так же легко, перемежая английский гавайскими вставками. Женщина перегнулась через прилавок, взяла его лицо в ладони и потрепала за щёки, как делают с детьми, и Кай это покорно стерпел, только засмеялся. Потом её взгляд переместился на Бомгю, и брови поползли вверх с откровенным, неприкрытым любопытством. — А это кто? — спросила она, разглядывая его так, будто он был экзотической птицей, залетевшей к ней во двор. — Это Бомгю, — представил Кай. — Он из Кореи. Мой… — крошечная пауза, которую Бомгю успел заметить, и от которой что-то ёкнуло у него внутри, — ученик. Женщина снова посмотрела на Бомгю, теперь уже с чем-то вроде одобрения. — Красивый. Худой только. Тебя что, в Корее не кормят совсем? — Кормят, — пробормотал Бомгю, не зная, куда деть глаза. — Плохо кормят. — Она решительно мотнула головой. — Я тебе побольше положу. Кай повернулся к Бомгю, явно сдерживая смех. — Какой будешь? Бомгю уставился на меню, нарисованное мелом на доске. Манго, гуава, маракуйя, личи, кокос, что-то под названием «голубые гавайи» и десяток других, названий которых он не знал. — Я понятия не имею, — честно сказал он. — Выбери за меня. Ты же специалист по местным легендам. Кай посмотрел на него с чем-то очень похожим на удовольствие. — Доверяешь? — В последний раз, когда я тебе доверился, ты привёл меня в светящуюся лагуну, и я в итоге сделал кое-что необдуманное. — Видишь, как удачно вышло. Бомгю ждал, что Кай возьмёт что-нибудь предсказуемо туристическое — манго, кокос, голубую дрянь с подозрительным названием. Но тот наклонился к окошку и сказал тётушке Кейлани что-то, чего Бомгю не разобрал, и она одобрительно цокнула языком, словно он сдал какой-то экзамен. Тётушка Кейлани торжественно настрогала лёд в бумажный стакан и он получился таким тонким, почти как настоящий снег, потом полила его сиропами из бутылок без этикеток. Розовый, потом оранжевый, потом что-то глубоко-фиолетовое сверху. На дно, как объяснил Кай, она положила ложку мороженого, а сверху, в довершение всего, плеснула чего-то белого и кремового. — Это что? — с подозрением спросил Бомгю. — Сгущёнка с кокосом, — сказал Кай. — Не спорь, просто ешь. Стакан, который вручили Бомгю, был размером с его голову. Тётушка явно восприняла свою угрозу положить ему побольше, как личное обязательство. Они отошли к одному из пластиковых столиков — тому, что стоял ближе всего к краю площадки, где трава обрывалась и начинался спуск к небольшому, почти пустому пляжу. Отсюда открывался вид прямо на океан и закатное солнце. Бомгю поставил перед собой свой ледяной монумент и зачерпнул ложкой. Холод обжёг зубы, а потом во рту взорвался вкус — сладкий, но не приторный, с кислинкой и с чем-то цветочным, чего он не мог опознать. — Ох, — сказал он с набитым ртом. — Я же говорил. — Кай уселся напротив со своим стаканом, поменьше, и вытянул ноги в сторону, так что его щиколотка случайно — или не случайно — оказалась рядом с щиколоткой Бомгю. Какое-то время они просто ели. Солнце ползло вниз с той неторопливостью, которая на Гавайях, кажется, распространялась на всё подряд. Океан под ним начинал менять цвет на медный. Цикады продолжали звенеть в зелени за спиной. — Тётушка Кейлани и миссис Танака знакомы? — спросил Бомгю, чтобы что-нибудь спросить. — Конечно. Они вместе ходят в церковь по воскресеньям и потом полдня перемывают всем кости. — Кай поскрёб ложкой по льду. — Если ты завтра зайдёшь к миссис Танаке, она уже будет знать, что ты ел шейв-айс. — И что я худой? — И что ты худой, — серьёзно подтвердил Кай. — Это самая важная информация. Она пойдёт по острову первой. Бомгю фыркнул и зачерпнул ещё льда. Розовый сироп уже начал стекать по стенкам стакана и капать ему на пальцы, и он машинально слизнул его, не задумываясь, а потом поймал взгляд Кая, который проследил за этим движением, и почувствовал, как у него теплеют уши. — Здесь все всё друг про друга знают? — быстро спросил он, переводя тему. — Более-менее. Северный берег маленький. — Кай пожал плечами. — Иногда это раздражает. Иногда наоборот. Когда отца не стало, мы месяц не готовили себе ни разу. Кто-нибудь обязательно оставлял у двери еду. Каждый день. Иногда мама даже не знала кто. Он сказал это между делом, глядя на океан, но Бомгю отложил ложку. — Это… хорошо, — сказал он осторожно. — Что есть такие люди. — Да. — Кай помолчал. — В большом городе так, наверное, не бывает. — Не бывает. — Бомгю подумал о своём доме в Сеуле, где он не знал ни одного соседа, кроме того, который тренировался по ночам, да и то только по звуку. — У нас если кто-то оставит еду под дверью, это либо ошиблись адресом, либо что-то не то с едой. Кай засмеялся, и Бомгю поймал себя на том, что сказал это специально. Он начинал понимать, как это работает, и это было немного унизительно. Солнце коснулось воды, слегка расплющившись о горизонт, и небо вокруг него вспыхнуло целым ворохом оттенков, которые Бомгю по привычке начал раскладывать на составляющие: коралловый, потом тот невозможный розово-золотой, потом первая полоса лилового сверху, где день уже сдавался ночи. Он смотрел на это и чувствовал, как ледяная сладость тает на языке, как тёплый ветер трогает волосы, как чужая щиколотка лежит рядом с его собственной. И как где-то под рёбрами, под всей дневной нервозностью, медленно поднимается то, что он весь день старательно затаптывал. «Сейчас или никогда». Бомгю опустил ложку в полурастаявший лёд и не стал её доставать. — Слушай, — начал он, не отрывая взгляда от своего стакана. Это было сложнее, чем встать на доску. На доске хотя бы было понятно, что делать — упёрся руками, подтянул ноги. А тут не было инструкции. — Про сегодняшнее утро. Ложка Кая на секунду замерла, потом продолжила движение. — Что про утро? — Не делай так. — Бомгю наконец поднял глаза. — Не делай вид, что не понимаешь. Ты весь урок вёл себя так, будто вчера мне приснилось. А потом затащил меня за хижину и… — он неопределённо махнул рукой. — Вот это вот. Кай отставил свой стакан. Улыбка с его лица не ушла, но стала серьёзнее. — Тебя это разозлило. — Меня это… — Бомгю хотел сказать «разозлило», но это было не совсем то слово. — Меня это запутало. Я всю ночь не спал. Лежал и думал, что я всё испортил. Что, возможно, ты пожалел. Что теперь будет вечно неловко, и мне придётся приходить на уроки и делать вид, что мы просто инструктор и ученик. А ты пришёл, спокойный такой, сказал «доброе утро», и я… — Бомгю замолчал, не решаясь сказать, что едва не утонул от обиды. — А я должен был сделать что? — Я не знаю! — Бомгю выдохнул и сполз чуть ниже на стуле. — Что-нибудь. Не знаю. Не вести себя так, будто тебе всё равно. Кай помолчал, глядя на него. Потом перевёл взгляд на закат. — Мне не всё равно, — сказал он наконец. — Просто… — он медленно подбирал слова. — Мэг была рядом. И туристы. И я на работе, Бомгю. Я не мог при всех взять и… — он повёл рукой, повторяя жест Бомгю. — Вот это вот. Это бы выглядело, не знаю. Как будто я каждого второго ученика за хижину таскаю. — А ты не каждого? — Ты издеваешься? — Чуть-чуть, — признался Бомгю и впервые за весь разговор уголки его губ дрогнули. Кай фыркнул. — Я не умею это, — продолжил он. — Когда вокруг люди, я как-то… закрываюсь. Проще быть инструктором. Понятно, как себя вести. А там, у хижины, когда никого не было — это было первое, что я смог. — Он посмотрел на Бомгю. — Я не делал вид, что мне всё равно. Я думал, так правильнее. Не лезть к тебе на людях и дать самому решить, хочешь ты этого или это была только ночь и маргарита. И, к тому же, мне не хотелось, чтобы кто-то трепал твоё имя по острову, где, как ты только что выяснил, все всё про всех знают. Бомгю смотрел на него и чувствовал себя на редкость глупо. — Так ты… — начал он. — Ты вёл себя так, потому что оберегал меня? — Я вёл себя как идиот, судя по всему. — Кай слегка улыбнулся, но виновато. — Прости. Я не подумал, что ты решишь, будто я жалею. Мне в голову не пришло. Бомгю издал какой-то невнятный звук — не то смешок, не то выдох — и закрыл лицо рукой. Они снова замолчали. Солнце уже наполовину утонуло. Бомгю смотрел на краски заката и думал, что вот опять — слишком красиво, и опять рядом не тот человек, которого можно было бы потом просто забыть. — У меня десять дней, — сказал он, как заклинание, которым пытался отгородиться от чего-то, что уже случилось. — Девять. Один уже почти прошёл. — Девять, — поправился Бомгю. — Это мало. — Мало, — согласился Кай. Бомгю посмотрел на него, на то, как оранжевый свет лежал на его скуле, на линии челюсти и на тёмных волосах, и наконец решился. — Тогда я не хочу тратить их на то, чтобы делать вид, что мы просто инструктор и ученик, — сказал он быстро, пока не передумал. — Давай будем… не знаю. Тем, что есть. И я уеду, и всё закончится, и это нормально. Но я не хочу провести их, осторожничая. Кай молчал секунду. Потом улыбнулся едва заметной и обращённой только к Бомгю улыбкой. — Хорошо, — согласился он. Он протянул руку через стол и коснулся кончиками пальцев ладони Бомгю. Пальцы у него были холодные от льда, и Бомгю подумал, что никогда в жизни не держал ничью руку, которая нравилась бы ему больше. За их спинами тётушка Кейлани, которая, разумеется, всё это время подсматривала из своего окошка, удовлетворённо хмыкнула и потянулась за телефоном — у миссис Танаки определённо будет о чём поговорить в это воскресенье.