Часть 8. Рамён

Рамён, о котором говорил Бомгю, действительно оказался рамёном. Точнее — рамёном по авторскому рецепту Чхве Бомгю, который он за студенческие годы довёл его до состояния, когда блюдо переставало быть просто лапшой из пакетика и становилось чем-то, за что друзья готовы были мыть его посуду. Кай, кажется, ожидал чего-то другого. Он сидел на высоком стуле у кухонной стойки и с интересом наблюдал, как Бомгю выуживает из шкафа ярко-красные упаковки. Тот искренне обрадовался, когда обнаружил их в супермаркете, схватив сразу недельный запас. Кореизация земного населения шла полным ходом. — Думаю, если ты откроешь какое-нибудь рамённое местечко, то оно станет очень популярным, — Кай отодвинул миску, проглотив всю лапшу меньше, чем за пять минут. Бомгю поперхнулся и потянулся за салфетками. — Хочешь, чтобы я открыл ресторан? — откашлявшись, спросил он, скомкав салфетку. — Если только когда стану очень старым. Но, скорее всего, это будет забегаловка с жареной курицей. — Жареная курица? — Кай скептически приподнял бровь. — А как же рамён? — Курица — это классика жанра, — Бомгю начал загибать пальцы. — Увольняешься, плачешь три дня, потом снимаешь помещение семь на девять метров и вешаешь, к примеру, вывеску «Курица по-пусански». Это проверенный веками путь. А я человек серьёзный, я не играю с судьбой. Кай рассмеялся, подперев щеку рукой. — В Корее какой-то особый культ жареной курицы, да? Мама как-то говорила, что у вас этих ресторанчиков больше, чем «Макдоналдсов» во всем мире. — Именно! — Бомгю назидательно поднял палочки в воздух. — Это основа национальной экономики и душевного равновесия. Ты вообще понимаешь, что такое наша доставка курочки? — Просвети же, — Кай удобнее устроился на стуле, подперев подбородок уже обеими руками. — Представь: два часа ночи. Ты сидишь на берегу реки Ханган. Тебе грустно из-за несданного экзамена или, наоборот, ты отмечаешь удачный день. Ты делаешь пару кликов в приложении, и уже через полчаса к тебе, сквозь кусты и толпу таких же отдыхающих, прорывается курьер на скутере. И он привозит тебе её — горячую, хрустящую курочку двойной обжарки, щедро политую сладко-острым соусом яннём! — Бомгю вдохновенно прижал ладони к груди. — И она лежит в идеальной картонной коробочке, а рядом — кубики маринованной редьки дайкон. Это не еда, Кай. Это экстренная психологическая помощь. Кай снова засмеялся, живо представив эту картину. — Звучит классно. А на Гавайях курицы — это скорее… соседи. Ну, или стихийное бедствие, в зависимости от их настроения, — он пожал плечами. Бомгю удивленно моргнул. — В смысле? Вы их не едите? — Мы их просто терпим, — усмехнулся Кай. — Они гуляют абсолютно везде. На пляже тусуются, устраивают разборки. Так что, если ты решишь открыть здесь свою забегаловку, тебе даже не придется искать поставщиков — мясо само будет приходить к тебе на крыльцо и возмущенно кудахтать. Глаза Бомгю хитро блеснули. Он оперся локтями о столешницу. — Звучит как безупречный бизнес-план! — Да, но только есть парочка нюансов, господин серьезный бизнесмен, — Кай наклонился вперед, не скрывая широкой улыбки. — Во-первых, эти местные куры очень спортивные и бегают явно быстрее, чем ты. Во-вторых, они настолько жёсткие, что у нас даже есть рецепт. Кладёшь курицу в кастрюлю, добавляешь воду и камень и варишь. Как только камень станет мягким, курицу выбрасываешь и ешь камень. Бомгю на секунду завис, переваривая услышанное, пока Кай не засмеялся и тут же поморщился, прижав ладонь к боку. Шутка это была или кулинарная традиция, Бомгю решил не выяснять. После еды они перебрались в гостиную на диван, и разговор плавно перетёк на темы обо всём и ни о чём сразу. Кай с увлечением перечислял, сколько ещё ненормальных людей живёт на этом острове (Бомгю не запомнил ни одного имени). Что его мама никогда не приходит на его соревнования, но ждёт, когда он скажет результат. Бомгю в ответ делился воспоминаниями о своих школьных годах и смешных неудачах на экзаменах. Рассказал, как впервые взял в руки гитару. Потом в приоткрытое окно влетел ветер, раскидав занавески, и Кай тут же поделился, что у местных ветров есть свои имена. У пассата своё, у того, что приходит с другой стороны, своё, и у каждой долины на этом острове свой ветер. Все они называются по-разному и половину названий Кай знал только на слух, от отца. А кто-то знал наизусть почти двести штук. — Моаэ, — перечислял Кай, откинув голову на подлокотник дивана и глядя в потолок, — северо-восточный. Кона — тёплый. Наулу приносит дождь. Быстрый такой, минут на десять. И ещё есть один, у него название длинное, я вечно путаю, он бывает только по утрам там, где мой дом… Голос у него становился всё медленнее, паузы между словами — всё длиннее. Кай второй раз за вечер зевнул и Бомгю заметил, как тот всё глубже сползает по подушкам дивана. День был длинным. День был, если честно, безумным. Бомгю, поймав себя на том, что просто слушает, почти не вникая в местные понятия, поднялся отнести чашки из-под кофе. Посуды было немного, но он мыл её долго. За окном над раковиной ничего не было видно, кроме собственного отражения: взъерошенный тип с облупившимся носом. Загорелый, кстати. Не такой, как местные, конечно, но уже и не тот бледный призрак, что неделю назад. Бомгю тёр кастрюлю и думал о том, что сегодняшний день не помещается в голове целиком. Вода из крана шумела, перекрывая гул океана за окном. Свелл всё ещё не ушёл, нагоняя волны на берег. Как будто ничего не произошло. Для океана, надо полагать, ничего и не произошло. Бомгю поставил последнюю миску сушиться, вытер руки и вернулся в гостиную. — Всё, я свободен, можем… — начал было он, но осекся на полуслове. В комнате царила тишина. Кай уже спал. Он умудрился уснуть за то время, пока Бомгю занимался посудой, обнимая обеими руками диванную подушку, как ребёнок обнимает плюшевого медведя. Голова съехала набок, к плечу, под неудобным углом. Тёмные волосы торчали во все стороны. На скуле белел пластырь, под ним начинал наливаться синевой отёк. Рот Кая был слегка приоткрыт. Он дышал ровно и глубоко, так, как спят люди, которых окончательно вымотал океан. — Кай? — позвал Бомгю тихо. Тот даже ухом не повёл. «Ну конечно. Конечно после целого дня в воде, ты вырубился на чужом диване». Он не помнил, когда в последний раз кто-то засыпал у него дома. В Сеуле у него никто не засыпал. В Сеуле к нему вообще редко кто заходил, потому что квартира была небольшой, а он вечно уставший, и проще было встретиться где-то на нейтральной территории, оплатить свой кофе и разойтись. — Ну и что мне с тобой делать, — вздохнул Бомгю. Дальше он действовал тихо. Сначала очень осторожно поднял с пола ноги Кая и уложил их на диван. Кай оказался слишком длинным для него, поэтому колени торчали в сторону. Потом он приподнял его голову и подсунул подушку, чтобы шея не затекла к утру. Кай тут же удобно уткнулся в неё щекой. В спальне нашёлся тонкий льняной плед. Вернувшись, Бомгю укрыл Кая до плеч, подсунув край под подбородок, и на этом он должен был остановиться. Бомгю знал, что должен был остановиться именно на этом, но допустил ошибку. Он выпрямился и посмотрел на Кая. В полумраке, с пластырем на скуле и взлохмаченными волосами, тот выглядел младше своих лет и совершенно беззащитным — и это было странно видеть в человеке, который сегодня днём нырнул под стену воды высотой с дом и вынырнул с улыбкой. Здесь, на диване, обнимая чужую подушку, он был просто парнем, который очень устал. Парнем, который почему-то умудрился за эту неделю занять в голове Бомгю столько места, что там стало тесно. «Иди спать», — приказал себе Бомгю. Он послушался. Почти. Сначала он выключил свет в гостиной, оставив только маленькую лампу у двери, чтобы Кай, если проснётся, не расшибся об незнакомую мебель. Потом ещё раз глянул на диван. Кай всё так же спал. «Спать, Бомгю. Иди. Спать». Он ушёл в спальню и закрыл дверь, оставив небольшую щель. Медик же сказала: присматривать. Это было вовсе не из-за желания слышать чье-то дыхание через стену. Это было следование врачебным рекомендациям. Совершенно другое дело.

_____

Спалось плохо. Сначала Бомгю долго лежал на спине, смотря в потолок. Он ожидал, что после такого дня он отключится, едва его голова коснётся подушки, но всё сработало ровно наоборот. Тело гудело от усталости, а голова всё продолжала работать. Мысли, которым полагалось стихать к полуночи, только разогревались, и все об одном: о двадцати секундах и о белом кипящем пятне, в котором не было ничего. Где-то после четвёртого переворота с боку на бок, сон всё-таки настиг его. И Бомгю приснился океан. Но это был не тот, дневной и бирюзовый, который позволял Бомгю ловить его волны. Он был другой — серо-стальной, встававший горой за горой во всю ширину бухты, а небо над ним темнело и наливалось тяжестью. Бомгю стоял на берегу и видел вдалеке доску и маленькую, знакомую до боли фигуру на ней. — Кай! — крикнул он, но ветер съел его голос. На горизонте начала вставать волна. Она была неестественно огромной, черной у основания и угрожающе свинцовой на гребне. Она была больше, чем днём. Она была больше, чем всё, что Бомгю когда-либо видел. Океан будто высасывал воду от самого берега, обнажая скользкие камни, чтобы собрать всю свою ярость в один колоссальный удар. А Кай, эта крошечная темная точка в этом царстве стихии, даже не пытался уйти и грёб к ней. — Не надо! — Бомгю побежал в воду, но ноги по колено увязли в тяжелом, как мокрый бетон, песке. — Кай, нет! Волна встала стеной. На её гребне крошечный Кай поднялся на доску. На какую-то долю секунды Бомгю показалось, что всё обойдется — Кай заскользил вниз по отвесному склону, как делал это сотни раз. Но океан не собирался играть по правилам. Вода под доской вдруг вздыбилась, гребень обрушился раньше времени с оглушительным, утробным грохотом, ломаясь пополам. Кай сорвался вниз. Тонкая полоска доски взмыла в воздух, оторвавшись от лиша, и исчезла в серой пене. А следом тонны воды рухнули прямо на то место, где секунду назад был человек. Всё исчезло. Осталось только белое, яростно кипящее месиво. Один. Бомгю начал считать вслух, захлёбываясь солёной водой: семь, восемь, девять. Ледяная вода вокруг была по грудь, и она не пускала его. Пена клокотала, не собираясь расступаться. Волны перемалывали сами себя. Каждое число длилось вечность. Четырнадцать. Восемнадцать. Двадцать. Сейчас. Он должен вынырнуть сейчас. Бомгю смотрел в место, где закрылась волна, и ждал, что сейчас всплывёт тёмная мокрая голова, Кай отфыркнётся от воды и улыбнётся ему, потому что он всегда выныривает с улыбкой. Двадцать одна. Двадцать две. Но чёрная точка не появлялась. — Вынырни, — Бомгю услышал, как дрожит его собственный голос. — Ты обещал. Ты обещал, что знаешь этот океан… Тридцать. Тридцать пять. Пена осела. Океан за рифом разгладился и стал плоским и блестящим, как зеркальная гладь, и в этой гладкости было что-то настолько неправильное, что у Бомгю свело горло. Сорок. А потом под водой зажглось. Голубое, призрачное свечение расползалось от того места, где всё случилось, широкими медленными кругами, мерцая и переливаясь. Свет добежал до мелководья и вспыхнул вокруг Бомгю, а в голове прозвучал тихий голос: «Они светятся, когда радуются». Бомгю открыл рот, чтобы позвать Кая, и не смог — воздуха не было, как будто это его накрыло тонной солёной воды и держало на глубине. Он рванулся из последних сил вперёд и вода вдруг исчезла. Он открыл глаза. Бомгю жадно хватал ртом воздух, впиваясь пальцами в сбившуюся простыню. Грудь ходила ходуном. Футболка прилипла к спине, а тонкое одеяло сбилось в жгут в ногах. Несколько секунд Бомгю просто рвано дышал, словно только что бежал, и пытался сообразить где он и почему так шумно. Сон. Это был сон. Он сел на кровати и вдруг вспомнил, что за дверью спит человек из этого сна. Дышит — или нет, и вот откуда он знает, откуда он может это знать, не проверив? «Не надо, — сказал себе Бомгю. — Это был сон. Ложись обратно». Но он уже стоял посреди спальни. Ноги сами понесли его в гостиную. Маленькая лампа у двери всё так же отбрасывала тусклый желтый свет на мебель. Кай лежал на диване точно в той же позе, в какой Бомгю его оставил. Плед немного сполз, открывая плечо, подушка была крепко прижата к груди. Бомгю подошел ближе, затаив дыхание, и всмотрелся в его лицо. Грудь Кая мерно вздымалась и опускалась. С тихим, едва слышным присвистом он выдохнул воздух через приоткрытые губы и чуть нахмурился во сне, перехватывая подушку поудобнее. Бомгю медленно выдохнул, чувствуя, как тяжесть в груди наконец-то рассыпается. Он прикрыл глаза на секунду, успокаивая бешено стучащее сердце. — Идиот, — прошептал он. — Ты полный идиот. Логика подсказывала простое: человек жив, дышит, спит, всё в порядке — иди обратно в постель. Но сон всё ещё стоял под веками и Бомгю знал, что стоит ему закрыть глаза, как он снова начнёт считать. Так что обратно он не пошёл. За стеклянной стеной было серо. Плотная, грязно-свинцовая краска закрасила тот вид, за который Бомгю переплатил при бронировании. Океана не было видно. Вместо него — сплошная стена дождя, косо бьющая в стекло, и вода, стекающая по нему широкими дрожащими лентами. Бугенвиллия за окном металась и колотилась о стену дома. Бомгю вспомнил про приоткрытое окно и пошёл его закрывать. На полу перед ним уже собралась лужа. Пришлось сходить за полотенцем. Урока сегодня не будет. Вот что означал этот дождь. Кай проснётся, посмотрит на эти бесконечные потоки воды и скажет лёгким тоном что-нибудь вроде «не сегодня», без какого-нибудь сожаления, потому что океан никуда не денется, он тут всегда. А у Бомгю останется на день меньше. Разобравшись с лужей, он вернулся в дивану. Кай за это время не сдвинулся ни на сантиметр. Он всё так же обнимал подушку, подтянув к ней колени насколько позволял диван, а он не позволял почти ничего, так что одна нога свисала вниз, упираясь пяткой в пол. Бомгю поправил плед и, вместо того чтобы уйти, сел на пол, привалившись спиной к журнальному столику. Отсюда было хорошо видно. Лампа у двери давала тёплый жёлтый свет с одной стороны, а от стеклянной стены шёл рассеянный холодный, и они встречались где-то на скуле Кая. Под пластырем и вокруг него кожа налилась тем некрасивым лилово-сизым, который завтра станет ещё хуже. Сколько он так просидел, Бомгю не знал. Время в сером предрассветном сумраке текло иначе. Дождь всё так же хлестал по стеклу, иногда переходя в мелкую морось, но после снова обрушиваясь сплошной стеной. Казалось, что нет ни острова, ни океана, ни даже Сеула. Только эта вилла, полумрак и тихий звук чужого дыхания. В какой-то момент Бомгю понял, что просто сидеть и смотреть — этого мало. Мысли, которые не находили выхода, крутились в голове по одному и тому же кругу, и нужно было чем-то занять зудящие руки. Он тихо поднялся и на цыпочках прокрался в спальню. Взяв скетчбук и карандаши, Бомгю зажал их под мышкой и так же бесшумно вернулся в гостиную, снова опустившись на пол у столика. Свет от лампы у двери падал на страницу под углом — не идеально, но этого было достаточно, чтобы видеть линии. Он с тихим шелестом откинул обложку, пролистал несколько изрисованных страниц, остановившись на чистом, чуть шероховатом листе. Несколько минут он сидел, держа карандаш в руке, не решаясь начать. В последнее время Бомгю стал рисовать гораздо чаще. Иногда получалось очень хорошо, иногда выходили только быстрые скетчи, похожие на клубок серых нитей. Что-то он тщательно заштриховывал, как какую-то улику, а что-то рисовал по несколько раз. Бомгю подтянул колено к груди, устроив на нём скетчбук удобнее, поднял глаза на Кая и, глубоко вдохнув, коснулся остриём грифеля бумаги. Первую линию он провёл почти не глядя. Лёгкая, едва намеченная ось головы. Направление плеч под пледом. Линия руки, свисающей с дивана. Всё это он наложил быстро, в три движения, как что-то заученное. Дальше рука пошла сама. Бомгю рисовал, поднимая глаза каждые несколько секунд. Вывел тёмные брови, закрытые веки и ресницы, обозначив их короткими штрихами. Нос — с маленькой горбинкой. Россыпь родинок, едва заметных при таком свете. Мягкий изгиб расслабленных приоткрытых губ. Волосы он рисовал долго. Кай был лохматым, как бездомный щенок, и Бомгю пришлось потратить время, чтобы уловить динамику этого абсурдного беспорядка. Графит скользил по зернистой бумаге с сухим шелестящим звуком. Пальцы уже измазались до второй фаланги. Бомгю растёр тень подушечкой большого, оставив на бумаге серый бархат. Он дошёл до линии шеи, до того места, где она переходила в плечо, и поднял глаза, чтобы свериться, обнаружив, что на него смотрят. Бомгю дёрнулся от неожиданности так, что карандаш проехал, оставив небольшую царапину поперёк шеи. — Господи! Кай медленно моргнул, прогоняя остатки сна. Его глаза, ещё мутные и расфокусированные, остановились на Бомгю. — Прости, — хрипло пробормотал он. Его голос был низким и сиплым спросонья. — Я не хотел пугать. — Давно ты?.. — Не знаю. Нет. Ты был занят. Бомгю опустил взгляд на рисунок и судорожно стёр большим пальцем лишнюю линию, испортившую рисунок, пытаясь унять колотящееся где-то в горле сердце. — Который час? — спросил Кай. — Не знаю. Рано, — Бомгю кивнул на стеклянную стену, за которой серое месиво даже не думало светлеть. — Шторм пришёл. Урока не будет, да? — Да, сегодня точно без сёрфинга, — в голосе Кая действительно не было ни капли сожаления. Он завозился, приподнимаясь на локте, и тут же скривился, вспомнив про рёбра. Бомгю дёрнулся было встать, но Кай махнул рукой, останавливая его, и осторожно устроился на боку, подложив под него подушку, которую обнимал до этого. — Ты почему не спишь? — Не спалось. — Плохой сон? Бомгю мог бы сказать про шторм, например, либо придумать какую-нибудь несуществующую привычку просыпаться на рассвете, чтобы порисовать. Кай всё равно бы не смог проверить. И всё это было правдой, и всё это было враньём одновременно. — Что-то вроде того, — наконец произнёс Бомгю, решив, что на сложную ложь у него просто нет сил. Он снова опустил глаза на набросок, потому что смотреть на Кая в этот момент было невозможно. — Приснилось, что ты снова полез под ту волну. Только она была больше. И ты не вынырнул. Он не знал удивился Кай или нет. Может, ему всё равно. Кай молчал. Бомгю сжался в ожидании, что тот сейчас переведёт всё в шутку, скажет что-нибудь нелепое, но он не стал. Вместо этого Кай медленно сел на диване, осторожно перенося вес, и спустил босые ноги на пол, так что теперь они оказались почти друг напротив друга. — Но я вынырнул, — тихо произнёс он. — Во сне — нет, — Бомгю добавил пару штрихов к тени на рисунке. — Я снова считал. Долго. Вода стала гладкой, а тебя всё не было. И я понял, что всё. А потом проснулся и пошёл проверять, дышишь ты или нет. Как дурак, — он усмехнулся. — Бомгю… — Не надо, — Бомгю мотнул головой. — Не извиняйся. Я не для этого рассказываю. Я рассказываю, потому что… — он покрутил карандаш в измазанных графитом пальцах, — потому что я не смог уйти обратно. Сел тут. А потом понял, что нужно занять руки. Вот и всё. Какое-то время был слышен только тяжёлый, монотонный гул дождя и раскаты далёкого грома где-то над горами. Бомгю бездумно скользил грифелем по бумаге. — Я понимаю, — сказал Кай. Бомгю поднял на него взгляд. — Я знаю, что ты чувствуешь. Я тоже стоял на берегу и ждал. И один раз действительно никто не вынырнул. Бомгю не знал, что ответить. Вчера Кай полез на ту волну, зная — лучше кого бы то ни было, — что на берегу стоит человек, который сейчас переживает. Бомгю думал, что океан — это то, что Кай любит. А океан был тем, что забрало у него отца, и Кай всё равно выходил туда каждое утро и смеялся, и учил туристов вставать на доску, и говорил, что вода — это дом. Это было не бесстрашие. Бомгю раньше думал, что бесстрашие. Это было что-то гораздо более упрямое и гораздо менее объяснимое. — Прости, — выдохнул он наконец, сглотнув вязкий ком в горле, потому что молчание тянулось слишком долго. — За то, что заставил тебя это вспомнить. Кай качнул головой. — Я это не вспоминаю. Оно просто всегда там. Кай глубоко вздохнул, словно стряхивая с себя оцепенение. Его взгляд упал на скетчбук, который Бомгю всё ещё держал на коленях. — Покажешь? Бомгю инстинктивно прижал блокнот плотнее к груди. Показывать свои наброски было сродни тому, чтобы дать кому-то прочитать личный дневник. Особенно, когда объектом был сам просящий, спавший минуту назад в самой нелепой позе. — Там… — начал он. — Просто набросок. Проверял, не забыл ли, как держать карандаш. — Ты рисовал меня? Бомгю закусил губу, сильнее вцепившись в обложку. — Он не закончен, — попытался найти он отговорку, — Тут свет отвратительный, линии грязные вышли. И вообще, я тебе там шею перечеркнул, когда ты на меня уставился. — Бомгю, — мягко перебил его Кай, протягивая руку. — Пожалуйста. Обещаю не смеяться и не критиковать, даже если у меня там глаза на разном уровне. Бомгю ещё секунду держал скетчбук, потом вздохнул, словно сдаваясь перед чем-то неизбежным, медленно оторвал его от груди и вложил в чужую руку. — Только не придирайся, — хрипло попросил он. Кай бережно взял альбом, стараясь не делать резких движений, чтобы не потревожить бок, и развернул страницами к свету. Секунды тянулись, как густая смола. Бомгю успел сто раз пожалеть о своём решении, наблюдая, как взгляд Кая скользит по линиям, по растёртым теням и по спутанным штрихам. Если честно, это было просто невыносимо, сидеть и ждать, пока другой человек смотрел на свой портрет, который ты нарисовал, не имея права ни отвернуться, ни даже как-то пошутить, потому что тогда всё станет ещё хуже. А потом Кай сделал то, чего Бомгю не предусмотрел. Он перевернул страницу назад. — Эй… — О, тут ещё есть, — заметил Кай, листая дальше. Там был закат с веранды акварельными карандашами. Ещё один разворот — доски у хижины, воткнутые в песок, и Мэг на перевёрнутом ведре — три быстрых линии и розовое пятно чёлки. Ещё — лагуна: почти чёрный лист и оставленные белыми дорожки света на воде. Потом страницы закончили притворяться: Кай со спины, с бордом под мышкой, уходящий к воде; Кай в профиль, наполовину законченный, брошенный на середине скулы; Кай, сидящий на доске и глядящий на горизонт, — маленький, в четверть страницы, окружённый пустой бумагой. Затылок Кая. Его запястье. Его руки. Кай, Кай, Кай. И, наконец, разворот, на котором один и тот же рот был нарисован одиннадцать раз. Губы, приподнятые уголки, то, как всё лицо у Кая начинало улыбаться раньше, чем сам рот. Одиннадцать попыток, все неправильные. Бомгю сидел на полу, обхватив колени, и смотрел, как человек напротив листает доказательство. Хотелось провалиться сквозь пол, сквозь весь остров и вынырнуть где-нибудь в Сеуле, в своей маленькой квартире. Ему хотелось сказать что-нибудь спасительное. Что это просто натура. Что рисуют то, что перед глазами. — Тут… тут не только ты, если что, — пробормотал Бомгю, не выдержав. — Там черепаха есть. И Мэг. — Да, одна черепаха, — согласился Кай, не поднимая головы. — И одна Мэг. — Ещё закат. — Ага. Кай долистал до последнего разворота — до спящего себя — и осторожно закрыл скетчбук, подняв глаза. В сером свете его глаза были тёмными, и в них Бомгю не заметил ни насмешки, ни привычной лёгкости — ничего из того, за чем тот обычно прятался так же ловко, как Бомгю за своим сарказмом. — Бомгю, — тихо начал Кай. — Помнишь, что ты сказал у фургончика? Бомгю фыркнул. Защитная реакция сработала быстрее, чем он успел её осознать. — Я много чего говорю, Кай. Я, знаешь ли, вообще болтливый человек, — он нервно повёл плечами. — Если я начну запоминать каждую свою фразу, у меня в голове места не останется. Вопреки словам, внутри всё сжалось. Кай не отвёл от него взгляда. — Я про то, что не хочешь тратить дни и осторожничать. Бомгю замер. Его пальцы, перепачканные серым бархатом карандаша, крепко вцепились в собственные колени. Он помнил. Конечно, он помнил это слишком хорошо, вплоть до своей быстрой интонации и дрожащих пальцев, и как потом весь вечер прокручивал в голове, не слишком ли много он на себя взял. — И что с того? — голос Бомгю дрогнул, выдавая его с головой. — Я думал, ты тогда имел в виду… что ты просто решил забить на последствия, — сказал Кай. — Ну, знаешь. Ты же в отпуске, и это нормально — делать, что хочется и не думать том, что будет потом. Люди ведь приезжают сюда именно за этим. И я согласился. Он сделал паузу, проведя подушечкой большого пальца по картонной обложке. — Я был прав? Бомгю смотрел на Кая. Смотрел на его потемневшие глаза, на то, как осторожно тот положил ладонь на скетчбук, словно защищая эти серые графитовые штрихи и одиннадцать нарисованных улыбок от всего мира. Он мог бы найти правильные, саркастичные или красиво обтекаемые фразы. Объяснить, что он чувствовал в Сеуле, как задыхался в привычном ритме жизни. Бомгю забалтывал страхи всю свою жизнь, но сейчас понял: любые слова будут просто шумом. Поэтому он не стал ничего говорить. Он поднялся с пола — ноги слегка затекли от долгого сидения, поэтому вышло это не так грациозно, как хотелось бы — и сделал шаг, оказавшись между колен Кая. Кай приподнял лицо, следя за каждым его движением. В его взгляде проскользнуло замешательство, перемешанное с замершим ожиданием. Бомгю медленно поднял руки и взял его лицо в ладони. Большой палец лёг рядом с пластырем, не задевая, ладонь обошла скулу с лиловым отёком. Кожа была тёплой со сна. Кай слегка качнул головой, уткнувшись в его руку, как ночью уткнулся в подушку. — Ты дурак, Кай, — тихо, почти беззвучно произнёс Бомгю. — Ты настоящий придурок, если действительно так думал. Он подался вперёд и поцеловал его. Кай ответил сразу, без малейшего удивления и без секунды растерянности, как в первый раз в лагуне, словно только этого и ждал. Скетчбук мягко выскользнул из его пальцев, шлёпнувшись об пол. Его ладони легли Бомгю на талию, горячие даже сквозь футболку, и потянули ближе. Бомгю опустился на его колени, упираясь своими в диван по обе стороны от бёдер, потому что стоять согнувшись было неудобно, а отстраняться — немыслимо. Целоваться с Каем было, как ловить волну. Тот же момент, когда перестаёшь грести и тебя несёт. Бомгю запустил пальцы ему в волосы и почувствовал, как Кай улыбается, не разрывая поцелуя. — Что? — пробормотал Бомгю ему в губы. — Ничего. — Ладони Кая скользнули вниз по его спине, под край футболки, и от прикосновения к голой коже Бомгю прошило до затылка. — Просто ты нарисовал меня спящим. Прямо как в кино. Это очень романти… Бомгю поцеловал его снова, сознательно затыкая, чтобы не слышать все эти глупости. Кай засмеялся, но его дыхание тут же сбилось, и его пальцы на спине Бомгю сжались уже без всякой осторожности. Бомгю целовал его и одновременно вёл ладонями по его шее, по челюсти, по всем этим линиям, потому что за неделю он нарисовал каждую из них по памяти. Когда он отстранился на пару сантиметров, чтобы вдохнуть, то увидел на скуле Кая, ниже пластыря, серый смазанный след. — У тебя… — Бомгю попытался стереть его большим пальцем и, разумеется, сделал только хуже, размазав шире. — Ой. — Что? — Я тебя испачкал, — сообщил он. — Ты весь в карандаше. Кай скосил глаза, безуспешно пытаясь увидеть собственную щёку. — Сильно? — Выглядишь, как один из моих набросков. Кай хмыкнул и, вместо того, чтобы стереть графит, вдруг перехватил руку Бомгю, развернул ладонью вверх и посмотрел на неё так же внимательно, как только что смотрел на страницы. Потом поднёс к губам и поцеловал в основание пальцев, где кожа была серой от въевшегося карандаша. Сердце у Бомгю сделало что-то незапланированное. — Мне нравится, — произнёс Кай. — Что они у тебя такие. — Грязные? — Создающие. — Знаешь, — протянул Бомгю, не отнимая руки, — врач велела проверять, вменяемый ли ты. Так вот, мне кажется… — Я вменяемый, — заверил его Кай. — Я никогда в жизни не был настолько вменяемым. — Это спорно. — Бомгю выпрямил спину, изображая строгость, что было довольно сложно, сидя у кого-то на коленях. — Хочешь поспорить? — рука Кая, лежащая на талии Бомгю, медленно скользнула чуть ниже. Бомгю фыркнул, хотя пульс стучал где-то в горле, напрочь разрушая остатки напускной строгости. — Ты добровольно нырнул под смертоносную волну, сломал доску, а потом отрубился на чужом диване, как ни в чём не бывало… — Зато я точно знаю, кто из нас двоих прокрался посреди ночи в гостиную, чтобы пялиться на то, как я сплю, — парировал Кай, приподняв бровь. — А ещё нарисовал кучу портретов. Бомгю возмущенно выдохнул, чувствуя, как предательски горят щеки. — Я рисовал тебя, потому что… — он запнулся, лихорадочно пытаясь придумать достойное оправдание. — Потому что ты постоянно мельтешишь перед глазами! И вообще, на этом острове больше некого рисовать. Ты и черепахи. — То есть я в одной категории с рептилиями? — Кай тихо рассмеялся, и звук отозвался лёгкой вибрацией где-то под ладонью Бомгю, всё ещё лежащей на его шее. — Это честь. Кай улыбался, но его взгляд вдруг метнулся к глазам Бомгю и тут же опустился ниже, к губам, потом к ключицам, выглядывающим из-под выреза футболки. Он сглотнул, словно только сейчас до конца осознал, насколько близко они находятся, как тяжело Бомгю опирается на его бедра, и что пути назад из этой ситуации уже нет. Прямо под дурацким серым пятном от графита на скуле, делающим его похожим на мальчишку-хулигана, проступил едва заметный румянец. — Знаешь, если бы ты просто сказал прямо… — начал Кай, и голос его немного сел, потеряв всю насмешливость. Но Бомгю не собирался ничего говорить. Все слова застряли где-то в горле, да и не нужны они были сейчас. Вместо того чтобы выдавливать из себя какие-то неловкие признания, он просто подался вперёд, снова обхватил лицо Кая ладонями, пачкая его ещё больше в сером графите, и поцеловал, на самом деле не собираясь больше осторожничать. В этот раз поцелуй был глубже и горячее. Бомгю впился в губы напротив, сразу приоткрывая их, скользя языком по нижней губе, углубляя до такой степени, что у самого закружилась голова от нехватки воздуха. Кай судорожно выдохнул ему в рот, но ответил, с готовностью подаваясь навстречу. Его руки крепче сжали талию Бомгю, притягивая его вплотную к себе, так, что между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. Бомгю запустил обе руки в спутанные волосы Кая, стискивая пряди, и тихо прошипел, когда тот прикусил его нижнюю губу. Шум дождя за окном превратился в глухой, далёкий фон. Единственным, что имело значение, было горячее дыхание Кая и то, как колотилось его сердце — так близко, что Бомгю чувствовал этот ритм собственной грудной клеткой. Когда воздуха стало снова не хватать, Бомгю медленно разорвал поцелуй. Он мазнул губами по углу рта Кая, спустился по линии подбородка и прижался к пульсирующей жилке на шее. Кожа там была горячей, с едва уловимым запахом соли. Кай запрокинул голову на спинку дивана, подставляясь под прикосновения и просто растворяясь в этом моменте, доверяя Бомгю каждую секунду происходящего. Его пальцы, до этого гладившие спину, скользнули выше, под футболку Бомгю, обжигая кожу. Он неуверенно, смазанными движениями потянул ткань вверх. Бомгю оторвался от него ровно на ту секунду, которая потребовалась, чтобы вскинуть руки и позволить Каю стянуть футболку через голову. Та соскользнула с его плеч, прохладный утренний воздух тронул спину, но замёрзнуть Бомгю не успел — тёплые ладони Кая уже были везде. Он выгнулся под этими руками и вслепую стянул с Кая футболку тоже, окончательно растрепав его и без того хаотичные пряди, и небрежно отбросил её в сторону. Бомгю уже было подался вперёд, собираясь снова найти губы, когда его взгляд опустился ниже — и он замер. В тусклом свете лампы огромное лилово-чёрное пятно на рёбрах выглядело устрашающе. Оно расползалось по коже, словно чернильная клякса, и наваждение мгновенно спало, уступив место тревоге, от которой всё внутри похолодело. Бомгю осторожно протянул руку, остановив пальцы в сантиметре от ушиба, не решаясь коснуться. Вся тяжесть вчерашнего удара о доску или воду проступала на светлой коже немой уликой того, как близко они были к катастрофе. — Боже… — шёпотом выдохнул Бомгю, нахмурившись. — Ты уверен, что у тебя там ничего не сломано? Это выглядит просто жутко. — Эй, — Кай мягко перехватил его запястье и поднёс к своим губам, оставляя лёгкий поцелуй на костяшках. — Всё нормально. Правда. Это выглядит хуже, чем ощущается, клянусь. Просто ушиб. Заживёт… через пару дней. Он произнёс это так спокойно и уверенно, что ледяной ком в груди Бомгю начал понемногу таять. Кай медленно, стараясь не делать резких движений, потянул его за руку на себя. — Не останавливайся, — прошептал Кай почти в самые губы. — Пожалуйста. С этими словами он осторожно откинулся спиной на диван. Бомгю оказался сверху, сидя на его бёдрах и упираясь ладонями по обе стороны от его головы, чтобы не навалиться на него всем весом. Волосы упали ему на лицо, Кай убрал их обеими руками, заправив за уши, и оставил ладони там, на его скулах. Бомгю не двигался. Он позволил держать своё лицо, чувствуя, как большие пальцы Кая медленно, почти бездумно, провели по его скулам к вискам. Он смотрел сверху вниз на растрёпанного Кая, чья грудь тяжело вздымалась, и думал о том, насколько всё это было безумно. Неделя. Бомгю знал этого человека неделю. Как это вообще произошло? Как за одну жалкую неделю этот человек стал для него таким невыносимо важным? В Сеуле у него для этого имелись этапы. Переписка. Потом кофе. Ещё один кофе. Пауза, чтобы подумать. Он умел тянуть время не хуже, чем рисовал, — однажды растянул одно знакомство на четыре месяца, после чего они с тем человеком мирно разошлись, так и не поняв, зачем вообще начинали. А здесь оказалось, что неделя — это целая жизнь. И вот он уже сидит верхом на своём инструкторе. Это должно было напугать. Это и пугало, но где-то далеко, на периферии. Гораздо ближе, прямо здесь, под ним, был Кай — такой живой и уязвимый, со своим синяком и дурацким пластырем. Бомгю чувствовал сейчас так много, что его буквально распирало изнутри. Страх потерять, злость на безрассудство, жгучая, почти болезненная нежность и желание. И всё это смешалось в один тугой ком, который мешал дышать. Он медленно выдохнул, сдаваясь им, и наклонился, снова накрывая губы Кая своими. Бомгю целовал его так, словно хотел убедиться, что Кай действительно здесь, что это не продолжение его ночного кошмара. Он скользнул испачканными в графите пальцами по линии его челюсти и зарылся обеими руками в волосы, притягивая ещё ближе. Кай глухо простонал в поцелуй, когда бёдра Бомгю инстинктивно прижались к нему плотнее. Его ладони скользнули по его лопаткам, оглаживая изгиб спины и спускаясь к пояснице. Одно его прикосновение обжигало, заставляя кожу покрываться мурашками. Диван был слишком узким, но эта теснота сейчас казалась спасением, не оставляя пространства ни для чего, кроме них самих. Забывшись от нахлынувших ощущений, Кай попытался приподняться, податься вперёд, чтобы прижаться теснее. Мышцы его пресса напряглись, и Кай тут же сдавленно зашипел сквозь зубы. Бомгю отреагировал мгновенно. Его руки переместились на плечи Кая. Он мягко, но непререкаемо надавил на них, заставляя опуститься обратно на диванные подушки. — Лежи, — шёпотом скомандовал Бомгю. — Я могу… — Кай попытался снова приподняться, но Бомгю упёрся ладонью в его здоровую сторону грудной клетки, окончательно фиксируя на месте. — Я сказал, лежи, — повторил он, глядя Каю прямо в глаза сквозь упавшие на лоб пряди. Кай сглотнул, неотрывно следя за его лицом. — И что ты предлагаешь? — его голос сел, превратившись в хриплый шёпот. Бомгю наклонился, оставляя влажный поцелуй прямо между его ключиц. Почувствовал, как тот вздрогнул всем телом под его губами, и медленно поднял взгляд. — Расслабься, герой. Я всё сделаю сам. В глазах Кая промелькнуло удивление, которое тут же затопила безоговорочная покорность. — Хорошо, — согласился он. Бомгю сел ровнее, устраиваясь у него на бёдрах, и посмотрел вниз. Ему было чем заняться. Теперь, когда перед ним был не скетчбук, а оригинал, он видел всё то, что так отчаянно старался отобразить карандашом. Бомгю потратил часы, пытаясь поймать правильный изгиб шеи и то, как напрягаются мышцы на руках. Но сейчас он понял, насколько плоской и безжизненной была бумага. Ни один карандаш не смог бы передать этого лихорадочного тепла кожи. Ни одна штриховка не передала бы того, как часто бьётся жилка на шее, и как грудная клетка тяжело вздымается с каждым вдохом. Бомгю медленно скользнул ладонями вниз по груди Кая, бережно обходя лиловую гематому на рёбрах. Кай шумно выдохнул, и его руки, покоящиеся на бёдрах Бомгю, рефлекторно сжались. — Я не хрупкий, — хрипло нарушил он тишину, словно прочитав мысли. — Заткнись, — так же тихо ответил Бомгю, наклоняясь. — Я сам решу. Он снова нашёл его губы, и на этот раз поцелуй был совершенно иным — более тягучим и глубоким, но не скрывающим нетерпение, которое они оба не могли больше прятать. Избавляться от оставшейся одежды пришлось скомкано, путаясь в ткани и собственных руках. Бомгю опустился ниже с мучительной осторожностью, давая им обоим время привыкнуть к обжигающему чувству близости. Кай запрокинул голову, сжав зубы, и из его горла вырвался низкий, утробный стон, который мгновенно потонул в шуме дождя за окном. Его пальцы на талии Бомгю дрогнули, сжавшись сильнее. Из-за ушибленного бока каждое движение приходилось делать с вынужденной медлительностью, прислушиваясь к каждому вздоху под собой и сверяясь с выражением лица Кая, чтобы не причинить ему боль. Это сводило с ума и превращало каждое скольжение кожи о кожу и каждое соприкосновение бёдер в настоящую пытку. Бомгю водил ладонями по груди Кая, чувствуя, как колотится его сердце, оставляя на его коже бледные серые разводы от графита. Это выглядело так, словно Бомгю рисовал его прямо сейчас. Руки Кая двигались по его спине, очерчивая позвоночник и впиваясь пальцами в лопатки, когда тот намеренно замедлялся. Он поддавался навстречу, приподнимая бёдра, находя идеальный ритм трения, и направлял Бомгю тяжёлым скольжением ладоней по пояснице. Ловил его губы своими, отвечая на поцелуй с отчаянной жадностью, слизывая капельки пота с подбородка. Комната наполнилась звуками рваного дыхания и тихим шелестом сминаемой обивки. Это было похоже на то, как океан забирает тебя — но в этот раз Бомгю не сопротивлялся. Он позволил этой волне накрыть их с головой. Он почувствовал, как напряжение скручивается внутри и со стоном уткнулся лицом в изгиб шеи Кая, когда удовольствие стало почти невыносимым, балансирующим на грани боли. — Кай… — его голос сорвался, превратившись в хриплый, беспомощный стон. Руки Кая крепко обвили его плечи, удерживая. Бомгю судорожно вдохнул, зажмурившись. Мышцы живота свело судорогой, спина выгнулась сама собой, до хруста в позвонках. Он попытался удержаться на прямых руках, но локти предательски дрогнули, не выдержав веса его собственного тела. Бомгю рухнул вперед, едва успев сместить вес так, чтобы не придавить Каю ребра. Он уткнулся лицом куда-то в изгиб чужой шеи и горячего плеча, и просто позволил своему телу содрогаться. Удовольствие прокатывалось по нервам густыми, тяжелыми толчками, выжимая из горла глухие, скулящие звуки, которых Бомгю в любой другой ситуации устыдился бы до смерти. Впервые за долгое время ему было всё равно, что было до и после. Кай под ним глухо застонал. Рука скользнула на поясницу, с силой вжимая в себя. Последний, рваный толчок бедер, резкий судорожный выдох Кая, опаливший ухо Бомгю, — и его тело тоже напряглось, отдаваясь спазму, чтобы через несколько секунд бессильно осесть на подушки дивана. Шум шторма, хлещущего по стеклу, вернулся не сразу. Сначала сквозь пульс в ушах пробился звук их собственного тяжелого, сбитого дыхания. Бомгю лежал на Кае, уткнувшись носом куда-то ему под подбородок, и чувствовал себя так, словно с него заживо сняли кожу. Каждая клеточка тела пульсировала. Он тяжело сглотнул, пытаясь заставить легкие снова работать в нормальном ритме, но грудь всё равно поднималась резкими, неровными рывками. Рука Кая медленно, словно нехотя, поднялась и скользнула в спутанные влажные волосы Бомгю на затылке. Пальцы слабо, но успокаивающе перебирали пряди. Вторая рука тяжело покоилась на его спине. Комната постепенно наполнялась другими звуками. Какое-то время они лежали молча. Сил не было даже на то, чтобы натянуть обратно плед, скинутый на пол. — Знаешь, — хрипло нарушил тишину Кай, его грудная клетка завибрировала под щекой Бомгю. — Мне кажется, ты такой же ненормальный, как и все остальные на Северном берегу. — Почему это? — пробормотал Бомгю, даже не открывая глаз. — Потому что адекватный человек не будет рисовать одиннадцать улыбок в своём альбоме, — с лёгкой улыбкой в голосе произнёс Кай. — Он просто поцелует. Бомгю фыркнул прямо в тёплую кожу на его шее, оставив там влажный след, но спорить не стал. У него не было сил даже на сарказм. Тело ощущалось тяжёлым, и единственным, чего хотелось сейчас — это провалиться в сон прямо так, в тесноте чужих рук. Они лежали на узком диване, переплетя ноги, укрытые одним только полумраком комнаты. За стеклянной стеной шторм немного стих, превратившись в монотонный дождь. Но свинец на небе даже не думал рассеиваться, обещая долгий, беспросветный день. Дыхание у Кая постепенно выровнялось, его пальцы всё медленнее перебирали волосы Бомгю, пока не замерли совсем. Бомгю тоже начал проваливаться в вязкую, спокойную полудрёму. Идиллию разрушил звук, который в этот момент казался здесь максимально чужеродным. Гул вибрации раздался откуда-то с пола, из брошенной в спешке кучи одежды. Кай глухо застонал, запрокинув голову. — Это твой или мой? — спросил Бомгю, не поднимая головы. — Мой, — Кай с сожалением выдохнул и нехотя разжал объятия. — Прости. Мне нужно ответить. Бомгю скатился с него, ёжась от резко нахлынувшего прохладного воздуха. Кай, придерживая бок, свесился вниз и, пошарив рукой в кармане брошенных джинсов, выудил телефон. Экран ярко осветил его лицо, подчеркнув пластырь и синяк на скуле. Увидев имя звонившего, Кай заметно напрягся. — Мама, — одними губами произнес он, бросив на Бомгю виноватый взгляд. Бомгю кивнул, натягивая на себя брошенный ранее плед. В памяти всплыл их недавний разговор о том, что мать Кая никогда не приходит на соревнования, но всегда ждёт результатов. А учитывая тот факт, что сын не ночевал дома, а за окном бушует настоящий апокалипсис, звонок ранним утром явно не предвещал ничего хорошего. — Да, мам, — Кай ответил на звонок, его голос прозвучал хрипло. Он откашлялся и повторил: — Да, я не сплю. Он замолчал, слушая быстрый поток слов на том конце провода. Бомгю не мог разобрать ни слова, но тревожная интонация читалась безошибочно. Кай закрыл глаза и потёр переносицу свободной рукой. — Мам, всё нормально, — голос Кая стал мягким и успокаивающим, с тем самым тоном, которым, наверное, говорят с людьми, стоящими на краю обрыва. — Я не на улице. Я у… — он запнулся, и Бомгю увидел, как дрогнул его кадык. — Я у друга. Всё хорошо, честно. Я даже близко к воде сегодня не подходил. Женщина что-то быстро и взволнованно заговорила в ответ. Кай слушал, глядя в пол, и на его лице появилось выражение виноватой нежности. — Прости, что не предупредил. Я уснул и не слышал штормового предупреждения. Я знаю, знаю. Не волнуйся, я сейчас соберусь и приеду. Он сбросил вызов и отложил телефон на столик. Тяжелый вздох потонул в раскате грома за окном. — Прости, — сказал Кай, поднимая на Бомгю глаза. В них читалось искреннее сожаление. — Мне нужно ехать, показаться ей на глаза. Она места себе не находит. У нас… ну, ты понимаешь. После отца она тяжело переносит такие штормы, если меня нет дома. — Конечно, — сразу ответил Бомгю, кутаясь в плед. Реальность медленно, но верно отвоёвывала свои позиции. Он не стал спрашивать, как Кай планирует показать матери, что с ним всё в порядке с таким синяком на полтуловища. Это было не его дело. Кай начал одеваться. Движения давались ему с трудом — натягивая футболку, он снова сдавленно зашипел, когда ткань задела рёбра. Бомгю молча наблюдал, как он застёгивает джинсы. Полностью одевшись, Кай подошёл к дивану. Он всё ещё выглядел растрёпанным, а на скуле всё ещё красовался серый отпечаток от пальцев Бомгю. — Прости, что так вышло. Я правда не хотел бы уходить. — Уверен, что сможешь вести своё подобие мотоцикла? — нахмурился Бомгю, кивнув на его бок. — Может, такси вызовешь? — Доеду. Не в первый раз. Я напишу тебе, как только освобожусь. Ладно? Бомгю кивнул. — Ладно. Кай мягко улыбнулся, наклонился и поцеловал его долгим, медленным поцелуем. — До связи, художник, — прошептал он прямо в губы. — Пока, герой. Кай отстранился, выпрямился, подхватив свой телефон, и пошёл к выходу. Щёлкнул замок. Сквозняк на секунду принёс в гостиную рёв дождя и запах мокрой зелени, а затем входная дверь захлопнулась. В доме мгновенно стало невыносимо тихо. Бомгю остался один. Он сидел на диване, плотно укутавшись в плед, и смотрел на то место, где только что стоял Кай. На коже всё ещё чувствовалось тепло чужих прикосновений. Взгляд упал на пол, где лежал раскрытый скетчбук со смазанными графитовыми портретами. Бомгю медленно спустил ноги с дивана, поёжившись от прикосновения к холодному полу, и поднял его. Страницы слегка помялись. Он открыл разворот с одиннадцатью набросками улыбки, которые сделал несколько дней назад. Одиннадцать попыток зафиксировать то, что невозможно было удержать на бумаге. Бомгю провёл большим пальцем по самому удачному наброску, окончательно размазывая линии, и закрыл альбом. Прижав его к груди, он медленно завалился на диван, уткнувшись лицом в подушку. Подушка пахла океаном.