VII.Собака,крыса и жучки.

Нираги лежал на койке и смотрел в потолок. Прошло уже три дня с тех пор, как Чиаса сказала ему про разрешение. Три дня, а он всё ещё не придумал, как его получить. Потолок был серым, с трещинами. Одна трещина напоминала молнию. Другая – карту Японии, если сильно прищуриться. Чиаса говорила, что для прогулок за территорией нужно разрешение от лечащего психиатра. Личное разрешение, с подписью и печатью. Без него даже за ворота не выпустят. Но как, блять, ему дадут разрешение, если его даже на территорию больницы выпускают редко, только под присмотром, и то не больше часа в день? У него в карточке – буйный, агрессивный, склонный к побегам. Сами же написали. Сами же и верят в эту хуйню. «Давай, думай, Сугуру, думай… Боже, тупая бошка..» Нираги постучал себя кулаком по лбу. Тупой. Тупой. Тупой. Он перевернулся на бок, потом на живот, потом снова на спину. Койка скрипела под ним, как живая.

***

— Что думаешь, а? — спросила Чиаса, подходя сзади к Сато Рэн. Он сидел за своим столом в кабинете, листал карты пациентов. Был уже вечер, за окном темнело, и только настольная лампа освещала комнату жёлтым, усталым светом. Чиаса положила руки ему на плечи. Пальцы мягко, почти невесомо прошлись по воротнику халата. — Ничего — ответил Сато, не поднимая головы. Чиаса лишь хмыкнула. Она знала его второй год – не любовь, не дружба, что-то среднее, что-то удобное для них обоих. Он был старше, лысеющий, с брюшком и вечно недовольным лицом. Но должность позволяла ему многое. В том числе – закрывать глаза на некоторые вещи. — Как твои пациенты? — спросила Чиаса, скользя пальцами по его плечам. — Арису… Нираги? — Почему спрашиваешь именно про них? Сато посмотрел на неё исподлобья. Взгляд тяжелый, изучающий. Как рентген. — Первые имена, что в голову пришли, просто… — Чиаса пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботной. — Как думаешь, можно ли их уже выписывать на прогулки за территорию? Она начала массировать его плечи — разминала зажатые мышцы, надавливала на точки, которые, как она знала, заставляли его довольно жмуриться. — А ты хочешь их выгулять, что-ли? — Сато хмыкнул. Чиаса рассмеялась – наигранно, но достаточно правдоподобно. Рука Сато скользнула к её воротнику, отодвинула ткань в сторону. Пальцы прошлись по ключице. Чиаса поджала губы. Нуу, это же ради Нираги. Она улыбнулась, наклонилась и поцеловала Сато в щеку. — Сделаешь? — Посмотрим. — ответил он, но в голосе уже не было жёсткости.

***

Две недели. Четырнадцать дней. Нираги притворялся. Каждую минуту, каждый час, каждый ебанный день. Он ел кашу без гримасы отвращения. Он улыбался санитарам. Он не спорил, когда ему говорили, что пора спать. Он не огрызался, когда сосед по палате начинал свой вечерний монолог про инопланетян. «Я нормальный. Я адекватный. Я не опасен.» Он повторял это про себя как мантру. — Сугуру, как настроение? — спрашивала какая-нибудь медсестра. — Хорошо — отвечал он с лёгкой улыбкой. — Спасибо, что спросили. — Не скучаешь по дому? — Конечно, скучаю. Но я понимаю, что мне нужно лечиться. Вы мне помогаете. Он врал так убедительно, что сам начинал верить. Верить, что он действительно хороший. Верить, что он заслуживает свободы. Верить, что когда он выйдет – всё будет по-другому. Но внутри, глубоко, пустота оставалась. Только теперь она была обёрнута в фальшивую улыбку и вежливые слова. И с горем пополам – с десятком унизительных бесед, с двумя отказами, с просьбой «ещё понаблюдать» ему дали разрешение. Арису, как ни странно, разрешение дали почти сразу. Чиаса сказала, что Сато даже не спорил. «Он не предоставляет угрозы – сказал Сато. – Для других? Да. Для себя? Не точно, но других он не тронет». Нираги хотелось плюнуть ему в лицо. Но он сдержался. Улыбнулся. Сказал «спасибо, доктор».

***

За завтраком, когда почти все уже разошлись, Нираги подошёл к Арису. Тот сидел за столом в углу, один, и смотрел в пустую тарелку. Каша была съедена – или выброшена? Нираги не знал. — Арису — начал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Как ты себя чувствуешь? Для приличия. Чтобы не подумали, что он только о побеге и думает. Пусть видят – он заботится о товарище. Он эмпатичный. Он нормальный. Арису замер. Медленно, очень медленно опустил взгляд. На свои руки. На ложку. На пятно на скатерти. Куда угодно, только не на Нираги. Как он себя чувствовал? Он не задумывался об этом. Вопрос был сложным. Слишком общим. Слишком расплывчатым. Что значит «как»? Хорошо, плохо, нормально – эти слова не описывали то, что внутри. Внутри было пусто. Всегда пусто. С самого рождения, наверное. Или нет? Арису не помнил. Может когда-то там что-то было, но он не помнил. — Никак — ответил Арису. Тихо, ровно, без интонации. — Как всегда — сказал Нираги. В его голосе было что-то похожее на отвращение. Или на усталость. Арису не различал. Арису поморщился, как будто его толкнули. Но его никто не трогал. Просто слово. Просто звук. Почему он так реагирует? — План — сказал Нираги, понижая голос. — Помнишь план? Какой план? Плана не было. Нираги просто сказал, что им надо сбежать. Сказал – и всё. Ни карты, ни маршрута, ни запасного выхода. Только слова. — У нас не было плана — ответил Арису. Нираги раздражённо цокнул языком. Громко. Так, что несколько человек обернулись. — Да… Точно. — Он поморщился, как от зубной боли. — Значит, импровизируем. Ладно. Я всё сделаю. Ты… ты просто не делай ничего лишнего. Идёшь за мной, когда я скажу, ясно? Слышал, нас скоро на прогулку за территорию выпишут. Он прислонился к стене, сложил руки на груди. Делал вид, что расслаблен. Но Арису видел, как его пальцы барабанят по предплечью – нервно, быстро. Арису всё ещё смотрел в пол. Прогулка? Ему было достаточно прогулок на территории больницы. Там есть двор с чахлыми деревьями и бетонными скамейками. Там можно наблюдать за жучками, которые ползают по трещинам в асфальте. И за толстыми, вонючими крысами, которые вылезают из-под мусорных баков по вечерам. Крысы, по крайней мере, были предсказуемыми. Они просто жили своей крысиной жизнью – ели, размножались, умирали. Арису просто кивнул. Нираги ухмыльнулся. Он ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл в свою палату. Руки в карманах, плечи расправлены – идёт, как будто уже свободный человек. Думал о том, что скоро свобода. Скоро он не будет здесь – не будет дышать этим спёртым воздухом, не будет видеть эти трещины на стенах, не будет слышать этот гул голосов за стеной. Скоро. Почему же он берёт с собой Арису? Нираги на мгновение замедлил шаг. Почти остановился посреди коридора, пока кто-то не толкнул его локтем, бормоча «отойди». Он не знал. Как будто так было правильнее. Но когда Нираги был правильным? Когда он делал что-то просто потому, что это «правильно»? Никогда. Может, ему просто нужна игрушка для битья? Да такой может стать кто угодно. Хоть Энджи, хоть тот парень с татуировками, хоть кто-то из санитаров. Может, он влюбился? Фу. Ни за что. Это слово для детей из сказок и героев дурацких сериалов. Нираги Сугуру не влюбляется. Нираги Сугуру вообще ничего не чувствует – кроме злости, пустоты и редких вспышек удовлетворения, которые длятся не дольше сигареты. Тогда почему? Мысль о том, чтобы уйти без Арису, вызывала… Нираги сжал кулаки. Что это было? Как описать? «Сердце кровью Обливается» — слишком пафосно, слишком мерзко, слишком…эм. Он не знал. Он отбросил эту мысль, как дохлую муху. Он просто… Арису. Вот и всё.

***

Утром, когда они вышли с пациентами за ворота дурки, Нираги не мог поверить. Свежий воздух ударил в лицо – холодный, влажный, пахнущий бензином и осенними листьями. Он вдохнул его полной грудью, как воду после долгой засухи. Глаза слезились. Он даже на мгновение забыл о побеге, просто разглядывая улицу – обычную, серую, токийскую улицу с облезлыми домами и ржавыми оградами. Ему казалось, что он видит её впервые. Правда, он был не один. Группа состояла из восьми человек. Четверо мужчин, три женщины и Арису. Арису тоже был здесь. Нираги бросил на него короткий взгляд. Хорошо. Сопровождающей была Чиаса. Только она. Одна на восемь потенциально опасных пациентов. Арису это смутило. Он даже задал вопрос, когда они вышли за территорию дурки. — Почему только один сопровождающий? Кто-то из пациентов рявкнул: — Закрой рот! Арису закрыл рот. Он не обиделся. Он вообще редко обижался. Просто заткнулся, как ему сказали. Ему и не хотелось разговаривать. И лень было. Нираги шёл, засунув руки в карманы, и разглядывал улицу. Парк был маленьким – несколько чахлых деревьев, покосившаяся скамейка, забор из сетки-рабицы. Гулять разрешили только до ближайшего магазина и обратно. Нахуй идти в магазин, если денег нет? Чиаса шла впереди, то и дело оглядываясь. В её глазах была тревога. Она знала, что должно произойти. Но не знала, как именно. За два часа до прогулки Нираги договорился с одним из пациентов – тем самым, который постоянно сидел на транквилизаторах и трясся, даже когда не волновался. Парень согласился изобразить припадок. — За сигареты — сказал он, криво усмехаясь. — Дай пачку и я упаду так, что все ахуеют. Нираги дал пачку. У него были запасы – он копил их неделями, выменивая на таблетки и услуги.

***

Они гуляли уже минут двадцать, когда пациент с транквилизаторами начал представление. Сначала он замер. Просто остановился посреди дорожки, как вкопанный. Глаза стекленеют, лицо бледнеет – не постепенно, а рывками, будто кто-то выключает свет в комнате. Потом медленно заваливается набок. Не резко – как будто его отключают от розетки. Без крика, без предупреждения. Просто, раз и он уже лежит на земле, мелко трясясь. Плечи дрожат. Руки трясутся. Голова мотается из стороны в сторону, но не сильно, не в конвульсиях, скорее, как в ознобе. Изо рта появляется пена. Не густая, не как в кино – просто слюна, которую он взбивает языком. Прозрачная, с пузырями. Глаза закатываются ,видно белки, желтоватые, с красными прожилками. Всё тело выгибается дугой на секунду – мышцы напрягаются до предела, а потом расслабляется, как тряпичная кукла. Чиаса подбегает к нему в ту же секунду. Она не знала, что это будет выглядеть так реалистично. Ей просто сказали: «Выиграть время». Но не объяснили, как. И вот сейчас она стоит на коленях перед трясущимся телом и кричит: — Всем отойти! Дайте воздух! Кто-нибудь, помогите мне перевернуть его на бок! Другие пациенты сгрудились вокруг, образовав живой круг. Кто-то ахает, кто-то крестится, кто-то просто смотрит с пустым любопытством. Чиаса оглядывается – на секунду, на короткую, как выдох. Нираги нет. И Арису нет.

***

Нираги хватает Арису за руку. Резко, почти грубо. Пальцы сжимают тонкое запястье – слишком сильно, наверное, оставит синяки. Но сейчас ему плевать. Он бежит. Бежит так быстро, как только может. Арису едва поспевает за ним – спотыкается, дышит ртом, его шлёпанцы шаркают по асфальту. Нираги почти тащит его за собой. Арису легче, чем кажется – в нём почти нет веса, одни кости и кожа. Как мешок с тряпками. Они сворачивают в переулок. Потом в другой. Потом ещё. Дома становятся ниже, грязнее. Где-то лает собака. Где-то играет музыка. Слишком много шума. Слишком много запахов: выхлопные газы,сырая земля. Слишком много людей: мелькают лица, пятна одежды, тени. Арису привык к тишине. К простору в четыре стены. К предсказуемости. А тут… всё неправильно. Они останавливаются в каком-то переулке, чтобы отдышаться. Нираги прислоняется к стене, разглядываясь в мутное стекло припаркованной машины. В груди жжёт. Лёгкие горят. — Твою мать – шепчет он. — Твою мать, мы сделали это. Мы… Он не заканчивает. Потому что рядом с Арису уже стоит собака. Дворняга. Среднего размера, рыжая, с висячим ухом. Шерсть грязная, на боку проплешина. Она не рычит, не скалится, просто подходит ближе, тыкается носом в коленку Арису, трётся об него, как кошка. Арису не то чтобы ненавидел собак… Он вообще никого не ненавидел. Это слово было слишком сильным, слишком точным, чтобы применять его к живым существам. Он применял его только к ситуациям. К ситуациям которые были неправильными. Громкими. Страшными. И прямо сейчас – он ненавидит. Собака слишком близко. Она двигается. Быстро. Непредсказуемо. Хвост мелькает, как молния. Она лает – не громко, но Арису кажется, что звук заполняет весь мир, каждый уголок его головы, каждую клетку. Собака тыкается носом в коленку. Арису дрожит. Весь. Крупной, видимой дрожью. Он делает шаг назад. Потом ещё. Потом ещё – пока не упирается спиной в холодную кирпичную стену. Он закрывает уши руками. Давит. Сильно. До звона. Но собачий лай всё равно пробивается – не через уши, через кости, через зубы, через позвоночник. — Арису, ты чё? Не начинай, только не сейчас, блять! — Нираги хватает его за запястья, пытаясь оторвать руки от ушей. — Да твою мать, пошли уже, я тебя просто умоляю! Арису кричит. Не слово – просто звук. Высокий, пронзительный, вибрирующий. Как сирена. Как пожарная тревога. Он вырывается, пытается оттолкнуть Нираги, пинается, царапается. Собака, испугавшись, начинает лаять громче. Люди оборачиваются. Женщина с сумками замирает на углу. Подросток на велике останавливается. Нираги понимает – всё. Пиздец. Конец. Через три минуты подъезжает служебная машина. Чиаса заплаканная, с красными пятнами на лице – стоит в стороне и не смотрит в его сторону. Кто-то из пациентов сообщил персоналу о побеге. Не тот, с припадком – тот честно отыграл свою роль и теперь, шатаясь, стоит под руку с санитаром. Другой. Нираги не знает кто. И знать не хочет. Их находят через час. К тому времени Арису уже замолк, сидит на корточках у стены и смотрит в одну точку. Нираги стоит рядом – не рядом, а на расстоянии вытянутой руки. Курит. Сигарету дал прохожий, который сжалился. Сигарета — последняя.

***

Снова изолятор. Ебаный изолятор. Только теперь – на целых две недели. Четырнадцать дней в каменном мешке, без окон, почти без света. С койкой, привинченной к полу. С дверью, в которую заглядывают каждые полчаса. Нираги сидел на койке, обхватив голову руками. Это всё из-за Чиасы! Не смогла вовремя отвлечь овца! Это всё из-за Арису! Если бы он не заорал на пустом месте, они бы ушли. Убежали бы. Скрылись. Начали новую жизнь. Это всё из-за того придурка, который распиздел всем, что они сбежали! Насколько Нираги знал,Чиасу уволили. Нираги сжал кулаки. — Так ей и надо — прошептал он. Голос прозвучал глухо.

***

Арису лежал в своей палате. Ему ничего не сделали. Даже не наказали. Сато посмотрел на него, вздохнул, сказал: «Плохой поступок, Рёхэй. Веди себя хорошо». И всё. Чиасу уволили. Нираги в изоляторе на две недели. Ну и хорошо. Арису повернулся на бок, достал из тумбочки телефон. Кто-то – может, санитар, может, другой пациент — воткнул зарядку в розетку, и батарея была почти полной. Он нашёл игру. Змейка. Чёрно-белые пиксели ползли по экрану, собирая точки, удлиняясь, ускоряясь. Арису играл. Сосредоточенно, даже губу прикусил. Счёт рос. Двадцать. Сорок. Семьдесят. Он почти не думал о побеге. О собаке. О Нираги. В голове был только пиксельный хвост, который не должен врезаться в стену. Круто. День почти идеальный. Почти. Идеально ничего не бывает. Арису сбился – змейка врезалась в стену на сотне очков. Он вздохнул, нажал «новая игра» и начал заново.