VIII. Сеанс откровенностей.

Нираги было стыдно. По-моему, стыд – это его основная и главная эмоция. Единственная, которая осталась, когда всё остальное выжгли, выскребли, выкинули в мусорный бак вместе с детскими надеждами и юношескими мечтами. Ему было стыдно, что он так облажался. Стыдно, что его план провалился. Стыдно, что он выглядел как урод внешне – наверное, когда его тащили обратно в изолятор, у него были растрёпанные волосы, перекошенное от злости лицо, грязная одежда. Он мельком видел своё отражение в стекле машины – и отшатнулся как от удара. Кто бы мог подумать, что Сугуру Нираги, который всегда следил за собой, который тратил часы перед зеркалом, чтобы выглядеть безупречно, будет выглядеть как бомж, которого поймали на помойке? Пустота так и давила. Она была везде – в груди, в голове, в костях. Она просачивалась сквозь пальцы, когда он пытался за что-то ухватиться. Единственный, кто мог заполнить эту пустоту – Арису. Он хотя бы вызывал иногда эмоциональный отклик. Злость, отвращение, иногда... нуу, типа радости? Нет, слишком громкое слово. Что-то другое. Что-то, что Нираги не мог назвать. Что-то, что не давало ему уснуть по ночам. В изоляторе он уже восемь дней. Восемь дней в каменном мешке, без окон, почти без света. Восемь дней одиночества, если не считать санитаров, которые заглядывали в глазок каждые полчаса. Восемь дней, за которые он успел перебрать в голове все возможные варианты развития событий. Заебался. Конкретно заебался. Он совсем один в этой ебаной палате. Стены сжимаются, воздух становится гуще, в голове – гул, который не проходит, даже когда он зажимает уши руками. В первый день Нираги злился на Арису. На второй – начал скучать. На третий – начал его слышать. Это правда, он слышал. Голос Арису звучал у него в голове, тихий, ровный, без интонаций. «Нираги» – говорил он. И только. Только имя. Но этого было достаточно. — Арису - прошептал Нираги в темноту. Голос Арису был прекрасен. Его пушистые нечёсаные волосы – прекрасны. Его огромные карие глаза – прекрасны. Его губы – ещё лучше. Арису умел молчать, и это было самым прекрасным из всего, что он умел. Нираги закрыл глаза. Он помнил его тело. Худощавое, костлявое, с выступающими ключицами и тонкими запястьями. Он помнил, как трогал его в душевой – холодный кафель, тёплая кожа, дрожь под пальцами. Он помнил, как сжимал его тонкую талию, как входил в него, как тот кричал в тряпку... Нираги, не открывая глаз, провёл ладонью по груди, по животу, скользнул под резинку потертых треников. Он погладил себя через нижнее бельё. Медленно. Вспоминая. Наверное, Арису был послан ему судьбой. Послан, чтобы заполнить пустоту. Послан, чтобы стать его вещью. В углу под потолком висела камера. Но Нираги было уже всё равно. Дрочить – не незаконно. Нельзя наказать за то, что он трогает себя, думая о ком-то. Он сжал пальцы сильнее, закусил губу и прошептал в темноту: — Арису.

***

Арису было странно. Не плохо, не хорошо – странно. Как будто он проснулся в чужом теле и не мог понять, как в нём двигаться, как дышать, как быть. Никто не докапывался. Не издевался (почти). И не лапал. Но по правде говоря, он чувствовал, что по нему кто-то ползает. Как будто он блохастый, ей-богу. Кожа зудела, мышцы напрягались при каждом звуке, при каждом движении в коридоре. Особенно болела задница. Боль не проходила, как будто застряла там, внутри, пустила корни, и никакие таблетки не могли её вытравить. Арису потер поясницу, прошипев сквозь зубы. Каждое движение отдавалось в костях. Он лежал на животе – так было легче, и смотрел в стену. Стена была белой. Скучной. Энджи не было. Его вызвали к психотерапевту. Арису один. Он почти задремал, когда дверь открылась. — Здравствуй, Рёхей - сказал Чишия. Арису не спешил поворачиваться. Медленно, очень медленно, он сел на кровати. Ноги свисали с края, пальцы рук сжали край простыни. Чишия стоял в дверях с улыбкой. Той самой улыбкой – мерзкой, приторной, как конфета, которая оказывается с гнильцой внутри. — Я принёс тебе таблетки - сказал он, протягивая руку. На ладони лежала маленькая белая таблетка и стакан с водой. — Выпей. Арису взял таблетку, покрутил её в пальцах. Потом положил в рот, запил водой. Горло дернулось,глоток. Чишия не уходил. Арису чувствовал это. Чувствовал его взгляд на себе – липкий, изучающий. Как муха, которая ползает по лицу, и ты не можешь её согнать. Чишия опустился на корточки перед кроватью, оказавшись на одном уровне с Арису. — Сегодня банный день - сказал он. — Знаешь, да? Арису вздрогнул. Тело отреагировало быстрее, чем мозг. Плечи поднялись к ушам, руки сжались в кулаки. Он вспомнил. Всё. Воду. Кафель. Холодную стену. Тряпку во рту. И руки – руки, которые трогали его там, где не надо. Он поднес указательный палец к губам и начал грызть ноготь. С хрустом. До крови. — Не грызи ногти — сказал Чишия с лёгким отвращением. — Это некрасиво и противно. Арису замер. Противно. Значит, он выглядит грязным. Он и есть грязный. Весь. Внутри и снаружи. Он издал недовольный писклявый звук что-то среднее между мычанием и всхлипом. — Нет — сказал он. Тихо, но твёрдо. — Не хочу. Чишия прищурился. Его взгляд скользнул по лицу Арису, задержался на дрожащих пальцах, на сжатых плечах. — А чего так? - спросил он, и голос стал приторно-сладким, как патока. — Тебя кто-то обидел? Арису молчал. Он смотрел в пол, в свои колени, в свои руки. Пальцы всё ещё дрожали. Обидел? Не то слово. Но умел ли Арису вообще обижаться? Это слово означало, что кто-то сделал что-то плохое, и теперь тебе плохо из-за этого. А Арису всегда было плохо. Всегда. С самого рождения. Как он мог понять, что такое «обида», если он не знал, что такое «нормально»? — Ясно — сказал Чишия. — Это Нираги, да? В его голосе не было ни капли сочувствия. Ни капли сожаления. Только любопытство – голодное, злое. Он протянул руку, чтобы дотронуться до Арису. До его руки, до запястья, где под тонкой кожей бился пульс. Арису отдернул руку и коротко вскрикнул. Высокий, пронзительный звук вырвался из горла, прежде чем он успел его остановить. Чишия поморщился. Едва заметно закатил глаза. — Можешь сказать, что он сделал? — спросил он. — А то мне скучно. Хочешь со мной поделиться чем-то? Арису на секунду поднял на него взгляд. В глазах Чишии было что-то… ожидание. Не сочувствие, нет. Арису никогда не умел врать. Или умел, но это давалось ему трудно. Ложь – это сложная конструкция, в которой надо помнить, что ты сказал, кому и когда. А у него и так голова была забита тревогой, звуками, запахами, чужими голосами. — Он… — начал Арису, и голос сорвался. — Он сделал… там… — он махнул рукой куда-то в сторону. — В душевой. Чишия выпрямился. На его лице застыла улыбка – широкая, почти радостная

***

Арису остался сидеть на кровати,когда Чишия вышел. И почувствовал панику. Нираги говорил ему никому не рассказывать. «Ты никому не скажешь – сказал он тогда, сжимая его запястья. – Никому. Иначе я сделаю это снова. Сделаю больнее». Арису проболтался. Снова не так. Почему его руки дрожат? Почему сердце колотится где-то в горле, не давая дышать? Он же просто ответил на вопрос. Он же не хотел ничего плохого. Он просто сказал правду. Правда всегда лучше лжи. Так говорили в книгах. Так говорили учителя. А если Чишия расскажет? Всем? Его возненавидят все. Ещё сильнее, чем сейчас. Будут тыкать пальцами, смеяться, говорить «аутист-феетишист», «извращенец» А если Нираги узнает? Он же сказал, что сделает больнее. Он снова придёт ночью. Или в душевой. Или где угодно. Он снова будет внутри него, снова сделает больно. Арису зажмурился, но видение не исчезло. Он видел лицо Нираги – перекошенное, злое, с горящими глазами. Он слышал его голос – шёпот, от которого по коже бежали мурашки. «Ты никому не скажешь». Арису вспомнил про вилку. Он поспешно сунул руку в дырку в матрасе. Пальцы нащупали холодный металл. Вытащил. Посмотрел на неё – на зубцы, на царапины на ручке, на тусклый блеск в тусклом свете лампы. Он не думал. Он просто действовал. Резко воткнул вилку себе в запястье. Коротко закричал, высокий, пронзительный звук, от которого заложило уши. Кровь хлынула на простыню, на руку, на матрас. Тёплая. Липкая. Настоящая. Боль пришла не сразу. Сначала шок. Потом огонь. Огонь, который разлился по руке, по пальцам, по всему телу. Арису смотрел на кровь. Кто-то за стеной кричал. Кто-то плакал. Где-то хлопнула дверь. Никто не пришёл. Никто не постучал. Всем было всё равно. На всех всё равно. На него – тоже. Арису вытащил вилку. Посмотрел на зубцы. Они были красными. Снова воткнул – рядом с первой раной. Глубже. Сильнее. Короткий вскрик. Ещё один.

***

Чишия вышел из палаты и прислонился к стене. Он переваривал разговор. Значит, изнасилование. Ну, он не удивлён. Он давно подозревал, что у Нираги с этим аутистом что-то нечисто. Слишком много взглядов, слишком много касаний, слишком много грязи, которая не должна была просочиться наружу. Чишия засунул руки в карманы халата и пошёл по коридору. Было ли ему жалко Арису? Нет. Ему было интересно. Чистое, холодное любопытство, которое двигало им всегда. Он любил наблюдать за людьми, когда они ломались. Любил смотреть, как они падают на дно, как их лица искажаются от боли, как они теряют всё, что у них было. Это было красиво. И сейчас у него был шанс – не просто наблюдать, а вмешаться. Подлить масла в огонь. Посмотреть, что произойдёт, когда два сломанных человека столкнутся в финальной схватке. Он уже представлял, как скажет Нираги, что знает обо всём. Как тот побледнеет, как его глаза расширятся от страха. Как он начнёт оправдываться, врать, пытаться выкрутиться. А дальше… Чишия ещё не придумал. Но это было самое интересное.

***

Нираги лежал на койке в изоляторе и смотрел в потолок. Восьмой день. Стены сжимались. Воздух становился всё плотнее. В голове всё ещё звучал голос Арису. «Нираги» — шептал он. — «Нираги». — Я здесь — прошептал Нираги в ответ. — Я рядом. Я приду за тобой. Он закрыл глаза и позволил себе вообразить. Вообразить, как он выйдет из изолятора. Как найдёт Арису. Как возьмёт его за руку и уведёт из этого проклятого места навсегда. Там, где они будут только вдвоём. Где никто не будет мешать. Где Арису будет принадлежать ему. Всецело. Полностью. Без остатка. Нираги улыбнулся в темноте. Пустота внутри чуть-чуть отступила.

***

Арису сидел на кровати и смотрел на свою руку Кровь. Много крови. Простыня красная, матрас красный, кожа красная. Он хотел встать. Хотел пойти в уборную, чтобы замотать раны. Хотел, чтобы никто не увидел. Но ноги не слушались. Тело не слушалось. Арису просто сидел и смотрел, как кровь капает на пол. И думал о Нираги. Почему он думает о нём? Почему, когда ему больно, он зовёт его? — Нираги — прошептал он. И заплакал. Впервые за долгое время. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с кровью, падая на руки, на колени, на простыню. Он плакал и не понимал, почему.