Часть 2

Игнасио захлопнул телефон. С глухим стуком опустил раскладушку на тумбу, с силой прижал руки к вискам, пытаясь физически удержать расплывающиеся мысли. Отвлечься. Подумать. Открыть кран. Холодная вода хлынула на грязные руки, смывая пыль и липкий жар Мексики. — Что же делать? — прошептал он, но в ответ увидел лишь свой дрожащий отраженный взгляд. Он вышел из туалета, стряхивая с рук капли воды. Три недели с того разговора, и ни одного упоминания Густаво Фринга. Три недели нескончаемого ада: руки Лало на плечах, на затылке, на пояснице. Каждое прикосновение оставляет след, зудящий где-то внутри. Похлопывания — якобы дружеские — заставляют мышцы каменеть. Хочется сжаться в комок, закрыться руками. Хочется защититься от чужого запаха, который уже въелся в кожу. Три недели персональных пыток — и каждое последующее решение все глубже закапывало его, затягивало в систему. Картель, смерть, Фринг — это слишком абстрактно, слишком далеко. А Лало был здесь. Руки в масле и испарина на лбу. Лало работал внимательно и методично, будто всю жизнь только этим и занимался. Не отрываясь от работы, сказал: — Десятку. Игнасио подал ключ. Чужие пальцы задерживались на его руке дольше необходимого. Точно не случайно — у Лало вообще всё не просто так. — Завтра навещаем Дона Эладио, — буднично сказал Лало, — если понравишься, то получишь повышение. Он наконец оторвался от машины и посмотрел в упор. Хотелось отвернуться, но Игнасио выдержал и это, и дурацкий смех, от которого внутри всё переворачивается. — Думаешь, что я тебя не замечаю? — вытирая руки тряпкой, спросил Лало. Медленно, специально растягивая слова, играя на нервах. — Замечаю. Правда. — А если не понравлюсь? — Тогда, — он сделал шаг навстречу, нарушая все мыслимые границы, — тогда мы решим этот вопрос по-другому. Не волнуйся, Начито, я найду, чем тебя занять. Воздух стоял неподвижно, наполненный запахом нагретой резины и сухой травы. В его доме, рядом с этой машиной, в тени кустов было ещё жарче, чем там — на пустынной дороге. Он будто горел и гнил одновременно, и этот леденящий душу страх исчез и больше не помогал. Игнасио смотрел куда-то вдаль, поверх машины, в безжизненное небо. Лало говорил ещё что-то, но Игнасио уже не слушает. Внутри что-то надломилось, но вместе с тем пришло облегчение и осознание, что эта больная привязанность ни к чему не приведет. Он позволит этому случится. *** В эту ночь Игнасио не спит. И вроде всё решено — Лало Саламанка умрет через несколько дней, но что-то тёмное, до этого неизведанное, копошится внутри. Отец заплатит за предательство своей жизнью, если Игнасио оступится. Значит, оступаться нельзя. Но убить Лало в собственном доме? Втянуть ещё десяток невинных людей? А точно ли здесь есть невинные? Или он просто ищет оправдание тому, что вообще задумывается о необходимости смерти Лало Саламанки? Тело поднялось само, помимо воли. Быстро натянув футболку и джинсы, он тенью выскальзывает из гостевой комнаты. В доме тихо, только гудит кондиционер и где-то вдалеке лают собаки. Бесшумно ступая по бесконечному коридору, Игнасио направляется на кухню. Проходит мимо спальни Лало. Дверь приоткрыта, но свет не горит. Мысль закончить все здесь и сейчас пришла внезапно и застряла где-то под ребрами. Он не взял пистолет — дурак, оставил под подушкой. Ужасная халатность. Или расслабленность, что делает ситуацию ещё страшней. Может, стоит его задушить? Когда дело касается его босса, воображение работает слишком хорошо, подкидывая невероятно реалистичные образы: он видит, словно наяву, как его руки смыкаются на шее, как чужое лицо темнеет, а в подушечки пальцев отдает беглый пульс; ощущал, как под руками ходит кадык — чуть сильнее, и хрустнет, став последним звуком, который услышит Лало. — Заходи, — доносится из сумрака комнаты. Он медлит, но всё же толкает дверь. Босой, в полурасстёгнутой рубашке, не заправленной в брюки — слишком по-домашнему, слишком лично и уязвимо. Смотрит в зеркало. — Закрой дверь, — не оборачиваясь, бросает Лало. Игнасио закрывает. Щелчок замка звучит как взведённый курок. Здесь, внутри, царил полумрак, и только по полу разлился лунный свет, пробивающийся сквозь жалюзи. Он подходит сзади, смотрит на него. На себя смотреть просто невыносимо — помятый, с некрасивыми пятнами румянца, внезапно выступившими на уставшем лице. Вблизи Лало ещё страшнее: с этими безумными, мертвыми глазами и улыбкой, резавшей, словно нож; с этой торчащей седой прядью, напоминающей о том, что даже он не властен над временем. Эта прядь нравилась Игнасио больше всего, ведь она делала его почти человеком. — Сними футболку, — голос низкий, мягкий, обволакивающий. Если не знать Лало, можно даже подумать, что он просит, а не приказывает. — Зачем? — последняя попытка сохранить хотя бы иллюзию контроля. Пауза затягивается ровно настолько, чтобы Игнасио успел пожалеть о своём вопросе. Он медлит ещё мгновение, встречаясь с ним взглядом в зеркале, а затем резким движением, в котором больше злости, чем покорности, стягивает футболку через голову и небрежно бросает её на пол. Ночной воздух коснулся груди, но прохладней не стало. Лало отрывается от застывшего отражения и поворачивается к Игнасио почти вплотную. Его взгляд ощутим, как горячая ладонь, как кипяток, как жар — он скользит от плеч по ключицам и сокращающемуся прессу, к поясу джинс и обратно. — Ты отлично сложен, Начито! Я даже немного завидую, — восклицает Лало и, посмеиваясь, обходит его. Останавливается сзади, и Игнасио видит в зеркале, как тот склоняет голову, рассматривая его затылок, линию позвоночника, перекатывающиеся мышцы. Пальцы, играючи, находят грубый рубец, — а это что? — Туко, — выдавил Игнасио, не оборачиваясь. Он рассказывает историю без лишних подробностей, следя за отражением Лало, пока тот изучает его тело, медленно, с каким-то только ему присущим животным интересом. Полумрак комнаты подсвечивал изгибы торса, выявляя рельеф и шрамы, которые пересекали загар, словно нити. Одни — тонкие трещины, другие — следы глубоких ран. — Так, получается, можно сказать, что в тебе тоже течет кровь Саламанок? Игнасио вздрагивает, словно от сильного удара. Он удивлённо вскидывает брови, встречая в зеркале насмешливый взгляд Лало. Это замечание внезапно всколыхнуло в груди что-то, обнажило самый сильный страх — стать похожим на них. — Марко, — напоминает он, кружа над тонкой кожей живота, но не дотрагиваясь до старых ран, оставленных людьми Густаво, — переливание крови. Мне докладывали, когда передавали дела. Так что технически… Игнасио закрывает глаза. Он знает, что будет дальше. От постыдного образа, как в нем может оказаться не только кровь Саламанок, бросает в жар. Мучительное ожидание сводило низ живота сладкой, почти болезненной, судорогой. Хотелось откинуться назад и вжаться в чужое тело, голой спиной почувствовать прохладу рубашки, попытаться затушить этот огонь, но он лишь сглотнул вязкую слюну и заставил себя замереть, запрещая даже намёк на слабость. — Мы… casi parientes, — шепот. Лало делает шаг вперед, и теперь между ними не остается воздуха. Игнасио чувствует спиной тепло тела сквозь тонкую ткань одежды. Чужая рука ложится ему на грудь, тяжело и властно, накрывая сердце. Большой палец задевает сосок и Игнасио судорожно выдыхает, вцепившись взглядом в их отражение. В ушах шумело собственное сердце, заглушая всё вокруг. Интересно, как сейчас бьётся сердце Лало? Ровным, расчетливым набатом, наверняка только так — в отличие от его собственного, готового разорвать грудную клетку. — Ты красивый, когда боишься и хочешь одновременно, — хватка становится сильнее, — я запомню. Перед глазами мелькают красные всполохи, не имеющие ничего общего со страхом. Игнасио чувствует, как внутри поднимается то тёмное, древнее, что позволяет ему выживать в этом аду. То самое, что не даёт заснуть. Сейчас. Резко откинуться назад, ударить затылком в переносицу. Развернуться, вцепиться в горло. Сдавить. Пока эти безумные глаза не закатятся, а эта проклятая улыбка не сотрется с лица. Но ничего не происходит. Он просто стоит, позволяя Лало трогать себя, и ненавидит себя за это так сильно, что тошнота подступает к горлу, расцветая желчью на корне языка. — Я знаю, о чем ты думаешь, Игнасио Варга, — говорит Лало, — и мне нравится, что твои мысли именно об этом. Повисла тишина, гнетущая и вязкая. Улыбка медленно сползла с лица, и глаза, до этого поблёскивающие в мраке комнаты, потухли. Он отступил вглубь помещения, прямо в чернильную густоту, растворяясь в темноте комнаты. — Иди спать, Игнасио, — голос звучит устало, — завтра долгий день. Игнасио снова беспрекословно подчиняется.