Глава 46

Всего лишь бард: Утро получается... хмурым. И, что удивительно в этом городе, даже не у нас с Катой. – Нужно пойти поговорить с Джахейрой, – бормотал я прошлым вечером, перебирая кудряшки. – Да. И поужинать, – так же тихо отвечала мне магичка. А потом мы оба отключились и не просыпались до первых солнечных лучей. Поэтому совершенно ожидаемо, что следующий день начался с разноса, пусть и несколько менее эмоционального, чем я рассчитывал. – О да, это было очень дальновидно – пойти к себе вскрывать посылку от дьявола и завалиться спать! – ворчит Арфистка, пока мы поглощаем завтрак прямо в гостиной – удрать с ним в комнату нам уже не позволили. – Джахейра, неужели ты переживала? – я методично чищу варёное яйцо, к превеликому неудовольствию женщины отказываясь испытывать стыд. – Да, за сохранность этой таверны! Смерть двух идиотов я пережить ещё смогу, но мало ли какое зло они выпустили, разбирая адские подарки? А вы ещё и заперлись так, что я уже хотела звать Гейла расплетать это нагромождение охранных чар. – Значит, и зло бы не выбралось наружу, верно? – теперь я смеюсь, представив себе какое-нибудь разгневанное исчадие, запертое в нашей комнате. – Мы бы выпустили гораздо больше зла, если бы нас разбудили. Судя по лицу друидки, она готова была гнать нас из постели розгами. – Что оказалось в послании? И ради всех богов, объясните уже эту историю с Мол? Я почти ничего не поняла, кроме того, что она каким-то образом влетела в контракт с Рафаилом. – Каким-то образом? Пока магичка не начала рассказывать (если вообще захочет) про послание, я решаю немного просветить Арфистку по поводу тифли. Раз уж девчонка сама почти всё разболтала, хранить эту тайну не имеет смысла. – Маленькая мразь замахнулась на кресло гильдийской главы, едва только оказалась в Убежище. А дьявол любезно согласился расчистить ей путь, если ты понимаешь о чём я. Я сам видел её контракт в Доме Надежды, и формулировка была предельно точна – не спасение, не отчаяние, не помутнение рассудка. Чистые, но незрелые амбиции, которые Рафаил с огромной радостью готов был претворить в жизнь. Теперь рогуля ловко разыгрывает карту обиженки, но не смей говорить мне, что она всего лишь ребёнок и не ведает, что творит! И Джахейра понимает, я вижу это по её взгляду. Всё: и высказанное, и невысказанное. – Так вот зачем вы вообще к нему сунулись. – Только не спрашивай, как я об этом узнал. – Мне хватает седых волос, Амбер. Хоть на мне это менее заметно, чем на тебе. Кажется, она даже забыла, что спрашивала Кату о подарке Марцелла. Пока Арфистка не знает, по какому поводу ей беспокоиться сильнее, напарница напоминает, что она вообще-то нам кое-что обещала: – Чтобы не множить твою седину в грядущих боях, нам нужно пополнить расходники и вооружиться. Что удалось добыть? – Почти всё, что ты просила, подождите. Женщина ненадолго удаляется, чтобы вернуться из комнаты уже с грудой вещей. На быстро освобождённый столик кладутся две кожаные сумки – добротные, но без украшений – и узкий ящичек с зельями и красками. Последним ложится пояс с парными кинжалами и обновлённые ножики для Катрионы. – Даммон спрашивал, всё ли у вас в порядке, и признаться, я не нашлась, как правильно ему ответить. И прежде чем ты схватишься за ножи, Амбер – забери сначала свои вещи. – А, хм... откуда? В руках Джахейры больше ничего нет, однако ответ приходит сам – вместе с Уиллом, гружёным стопкой одежды, полотенцами и мешком бытовых мелочей. Бегло оценив простоту дизайна, мы с Катой делаем вывод, что закупался Клинок явно не у Фигаро. Ну хоть куртку не забыл. – А где плащ? – интересуюсь я, перебрав всё. – Какой ещё плащ? – бурчит Уилл. – Белый. Рейвенгард всё ещё не понимает, о чём речь, зато Арфистка усмехается: – Ну вот теперь я верю, что ты не доппельгангер. – Продолжая тему твоей преждевременной седины – вечером заглянет гость, – магичка прячет зелья в сумку. – Пожалуйста, постарайся придержать своё шипастое радушие, он хоть и не враждебен сейчас, но откровенно злить его тоже не стоит. Уилл и Джахейра реагируют одновременно. – Опять дьявол? Серьёзно?! – Гость? Патлатый, желтоглазый и с чрезмерно длинным языком? – хмурится Арфистка. – С ухоженными локонами, здоровым блеском в глазах и очень красноречивый. Не знаю, почему я защищаю дьявола, это произошло непроизвольно. Возможно, хочется лишний раз подёргать щеночка за усы, возможно, я настолько впечатлился вчерашним представлением с Мол, что испытываю к Марцеллу нечто похожее на признательность. Даже бо́льшую, чем за своевременное спасение собственной жизни. – Точно, надо ещё купить шоколад, – вспоминаю, что нам предстоит задабривать гостя. – Вы что, теперь его кормите? – Клинок мгновенно вскидывается. – Как ещё вы ублажаете своего дьявола? – Пускай он лучше ест шоколад, чем треплет нервы, правда? Рекомендую взять приёмчик на заметку, Уильям, глядишь, и Мизора перестанет так яростно дёргать твой поводок. – Во сколько ожидать вашего... гостя? – деловито интересуется Джахейра. – Постараюсь не выпускать самых впечатлительных из комнаты. Но в следующий раз, будьте любезны, организовывайте встречи на нейтральной территории. Ох, Арфистка! Если бы мы только могли диктовать Марцеллу условия. Катриона ожидаемо фыркает: – Ты уж определись, выбираться на нейтральную территорию или “сидите в номере и не отсвечивайте даже с маскировкой”. Он придёт на закате. На лице Джахейры читается только желание поскорей покончить со всей этой историей и избавиться от нашего общества навсегда. Не знаю, догадывается ли она, что я тоже собираюсь отправиться в Невер, но не может не понимать, что Катриона не задержится здесь ни на один лишний день. – Пускай твой дьявол ограничится посещением вашей половины номера и придержит своё... красноречие, тогда мы все останемся довольны встречей. Уже в комнате магичка садится зачаровывать сумки, а я получаю возможность повнимательнее изучить свой новый гардероб. – А если у тебя появится непреодолимое желание что-нибудь сжечь, то не стесняйся – эти рубашки мне всё равно не жалко, – я как раз верчу в руках то, что приобрёл для меня Уилл, нахожу среди одежды самую приличную и переодеваюсь. На самом деле вещей на разбор не так много, так что у меня остаётся время и спуститься в бар за шоколадом, и проверить кинжалы от Даммона, и заняться настройкой уже своего главного инструмента. Скрипка оказывается капризной и своевольной – как и семья, которая её создавала – но если у нас получится договориться, то она будет выдавать гораздо лучший звук, чем подарок Альфиры. Иронично, что это уже третий инструмент, который дарят мне женщины. Я долго сижу на подушках у кальяна, пробуя смычком струны и подкручивая колки, добиваясь идеального звучания. Интересно было бы узнать, как она попала к Рафаилу, но вряд ли камбион вёл картотеку каждого экспоната в своём музее. Бродит ли по Дому Надежды душа человека, что владел ей раньше? Кем он был, чего добился, и какую память теперь несёт инструмент? Только барду-дилетанту не важны ответы на эти вопросы. Уже ближе к вечеру я встаю размять затёкшую спину и начинаю неспешные приготовления к визиту гостя. В этот раз на мне не будет ни одного кинжала, даже для “моральной поддержки”, хотя разговор явно предстоит непростой. Я не обманываюсь мягким тоном письма Марцелла – он придёт сюда не угощаться пирожными, а брать то, что уже считает своим. – Я закончила. А ещё я закончилась, и надо успеть как-то начаться до визита нашего красноречивого. Нужна помощь? – устало спрашивает напарница, наконец отложив в сторону своё рукоделие. – Нужна – продегустируй эти конфеты и пирожные, – я выкладываю десерты на отдельное блюдце. Не то чтобы я переживаю за их вкус, но вот магичке не помешает немного поднять настроение сладостями. Я тоже нервничаю, но мне такие ухищрения не помогут, поэтому просто стараюсь держать фокус на том, что в данной ситуации должен быть опорой, а не ещё одним фактором для тревоги. Время поистерить закончилось ещё вчера, а сегодня мы ждём Марцелла. – Более чем прилично, – сообщает напарница, ополовинив тарелку. – Но надо остановиться, а то у меня будет слишком довольное лицо, когда мы выйдем в гостиную. Пойдём наружу? – Да, будет лучше, если в этот раз двери мы откроем сами, а то мало ли как Надежда окрестит очередного гостя. Хотя я вовсе не уверен, что она откажется от комментариев даже сидя у камина. Она как раз там, наряду с Уиллом и Арфисткой – плетёт какую-то фенечку из нитей и бусин, сидя прямо на полу. А вот Клиночек заметно нервничает, причем выражается это не только в постукивании пальцев по подлокотнику кресла, но и в том, что рядом с ним примостилась рапира в ножнах. 120 сантиметров почти управляемого хаоса: Он привык вписывать себя в пространство. Возникать на сцене как самый уместный её участник. Кровь и ад, я долгие годы сопротивлялась мышлению в таких терминах. Его терминах, как мне казалось. Пока в моей жизни не появился ещё один… заядлый театрал. Амбер не просто думает постановкой, он ею живёт, и это… заразительно, пожалуй. Для Марцелла, привыкшего быть режиссёром во всём, просьба (или даже требование) заходить через дверь – это вызов, новое условие, которое необходимо соблюсти и при этом не потерять свой стиль и управление. Конечно же он мастерски справляется, игнорируя закрытый замок и невозмутимо проходя через защитный контур. Выглядит мой дьявол как всегда безупречно. Боги, Мистра великая и всё Плетение, как я докатилась до того, чтобы не только его так называть, но и признавать подобные факты без попыток обозвать его напыщенным пижоном? Сегодня явился в кожаном плаще с широкими рукавами и множеством заклёпок – он вообще в курсе, что на Материальном Плане лето? – и ослепительно-белой рубашке, кричащей “мне нет нужды тратить время, перемещаясь по вашему городу и собирая на себе пыль и грязь”. Ну и да, действительно с ухоженными локонами, интеллигентно сверкающий глазами, какие там ещё комплименты ему рассыпал Амбер? И разумеется он рад наличию зрителей. – Прекрасные дамы, отважные господа, – исчадие обозначает вежливый кивок головой, – доброго вечера. Я не успеваю ответить, потому что с тихим вскриком Надежда срывается со своего места и с неожиданной ловкостью забирается к нам на диванчик, прячась за моей не то чтобы слишком уж широкой или высокой спиной. Скрывается она не очень успешно, но кажется, здесь срабатывает странная, но всё-таки логика: “если я не вижу опасность, то и наоборот тоже”. – Он же меня не заберёт? Обратно, в тюрьму? Я кидаю извиняющийся взгляд на Марцелла и отворачиваюсь к дворфийке, успокаивающе касаясь её плеча: – Всё будет хорошо, лапушка, он не к тебе. Потом оборачиваюсь обратно к своему дьяволу (а ведь после первой неосторожной оговорки я раньше могла сказать “зато я – не его”, сейчас же такая самоподдержка недоступна): – Здравствуй. Проходи, и извини, мне придётся чуть отвлечься. Ты сногсшибательно подействовал на одну маленькую женщину. “Проводи дорогого гостя, пожалуйста, я успокою свой трофей”, – прошу я Амбера. Тот кивает и заставляет себя оторвать предостерегающий взгляд от Уилла. Действительно, наш колдун реагирует на инфернальное вторжение чрезвычайно остро: нервно сжимает и разжимает кулаки, очевидно борясь с желанием схватиться за рапиру. Как будто она ему поможет хоть в чём-то, кроме как порезаться. Я обнимаю съёжившуюся от ужаса дворфийку и осторожно глажу её по голове. Марцелл мягко заговаривает с ней, но деликатно не приближается: – Мои глубочайшие извинения, Надежда, я ни в коем случае не хотел вас напугать. Могу заверить, что ваша прежняя тюрьма перестала использоваться для подобных целей. Однако я не приглашаю вас оценить изменения обстановки самостоятельно – это было бы слишком грубо. – Предлагаю пока пойти заварить чай, – Амбер поднимается с диванчика, отвлекая внимание на себя. – К моменту возвращения Катрионы он как раз дойдёт до идеальной кондиции. Оба удаляются, и дворфийка постепенно успокаивается. – Всё нормально, лапушка моя, видишь – он ушёл. – Он ведь пришёл оттуда. Он точно не сможет меня забрать? – И даже не захочет. А если захочет – я ему не позволю. Уильям! – резкое обращение заставляет щеночка вздрогнуть и всё же схватиться за свой клиночек. Ну хотя бы не парой минут ранее. – Расскажи Надежде, что если у меня не получится, ты сам уж точно не дашь её в обиду. Я аккуратно отрываю от себя так и не разжавшую цепких лапок женщину и отправляюсь в нашу комнату. Джахейра пока не проронила ни слова, но неодобрение в её взгляде можно консервировать и раскладывать по банкам – настолько оно плотное. За те пару минут, что я уделила передаче девы в беде в правильные руки, здесь уже сделали чай. Я накидываю тишину на комнату, сажусь в оставшееся свободное кресло и замечаю, что начинаю нервно болтать ногами. Лет пятнадцать не прорывался такой жест. – Сыр, как ты просил, и очень рекомендую вон то шоколадное пирожное с шапочкой из крема. Извини за Надежду, Рафаил – настоящая рогатая падла – очень искалечил ей рассудок. Так что даже приличных дьяволов она теперь воспринимает... без восторга. – Последствия неаккуратных выборов Рафаила я всё ещё ликвидирую, но это ты взяла на себя. Очень мило с твоей стороны, моя дорогая Катриона. Он аккуратно перекладывает себе то пирожное. Медленно и со вкусом его дегустирует. Он не тянет время, я не могу его обвинить в какой-то театральности или демонстративности. Да и никогда не могла сделать это честно, без самообмана. Главное сейчас – это терпение. Дать ему почувствовать себя желанным гостем, даже если он знает, что кроется за приглашением. Позволить насладиться остальными угощениями. Не усыпить бдительность, я не тешу себя иллюзиями – просто соблюсти приличия. Всего лишь капельку терпе... – Почему ты мне не сказал?! Блядь. Я ведь совсем не в том положении, чтобы припирать его к стенке. Мой дьявол реагирует без гнева, со смешком. – Потому что это было бы грубым давлением, моя дорогая. Мы же только что говорили о неизящных решениях одного камбиона. Ты планируешь начать изучение пределов моего терпения, сравнивая меня с ним? – иронично поднятая бровь показывает вроде бы, что к этим пределам я пока не подбираюсь. – Нет, – уже тише отвечаю я. – Вас в принципе нельзя сравнивать. Масштаб не тот. Знаешь, я однажды сравнила. Когда попала в Дом Надежды. Чем закончилось, ты сам видел. Хотя навряд ли сам выбрасывал то, что осталось от этого индюка, из портальной комнаты. “Милая, говори, если потребуется помощь... в сглаживании горячих углов”, – Амбер, в отличие от меня, продолжает держаться спокойно, и это придаёт уверенности. Уверенности, чтобы невозмутимо слушать моего дьявола, к лицу которого наконец-то прилипает его вечная усмешка: – Разумеется я не стал марать руки об... это. Тем более что мой управляющий в Аверно обладает отличными организаторскими способностями, – я с шипением втягиваю в себя воздух ещё до того, как успеваю это осознать. Может, стоило выпросить у Джахейры успокаивающий чай, а не добывать вкусный? – И право слово, не нужно меня демонизировать. Я ведь тебе говорил. Что? Когда? Я непонимающе смотрю на него и пытаюсь понять, как задать этот вопрос... деликатнее, но он продолжает сам: – Катриона, ты ведь тогда была заморожена эмоционально, а не интеллектуально. Строгие холодные интонации как будто возвращают меня в ту беседку в тёмных землях. Хотя тогда в этом голосе плескалась преувеличенная забота. Ты себя так совсем угробишь. Вы можете ещё встретиться. На одной стороне. Но ведь это... – О, я вижу, что ты вспомнила. Дорогая моя, я был бы полным подонком, если бы тогда вывалил на тебя напрямую всю информацию: твой брат сейчас сидит за миниатюрным столом в моём кабинете и сортирует бумаги. Потом пойдёт раздавать пинки кухонной прислуге, тихо костеря погоду Нессуса на все лады, пока я не слышу. Если бы я это сделал, то ты, закованная в свой панцирь, за который так упорно цеплялась, с обледеневшей душой, просто подписала бы контракт. На одной только рациональности. Падла рогатая. Я надеялась, что стала гораздо уравновешеннее и устойчивее, но всего парой фраз он снова выбивает почву из-под ног. – Ты ведь этого и хотел. И тем более я всё равно его подписала. – Да, Катриона. В полной мере отчаяния. И уж точно с совершенной ясностью намерений. Согласись, совсем другая картина? То, как он произносит эти слова... Особым тоном. Я раньше его не слышала, но интуитивно сразу понимаю, что это строчки из моего договора. Нет, не понимаю, узнаю. И это, кажется, тот самый “горячий угол”, где мне просто необходима помощь. “Я не вывожу. Я сейчас взорвусь, он разозлится и просто испепелит меня, отправив на семейную встречу. Хотя нет, сразу в Нессус. Переплавит в монетку и будет кидаться ею в тех самых слуг на кухне, потому что теперь некому”. “Тише, дыши, пей чай, займи себе чем-нибудь руки, чтобы отвлечься”. – Позвольте подлить вам чаю, Марцелл, – Амбер переключает внимание исчадия на себя. – Раз уж речь зашла о вашем управляющем, то я хотел бы сказать спасибо за его... инициативу. И за то, что вы позволили этим дарам покинуть свою сокровищницу – скрипка просто великолепна: яркая, дерзкая, своевольная. Полностью в вашем вкусе, и если вы никуда не торопитесь, я мог бы познакомить вас с её звучанием. Ведь даже полная мера отчаяния – не повод забывать о благодарности. Какой-то частью сознания я даже воспринимаю эти слова, но пока важнее то, что можно выдохнуть. Вдохнуть. Выдохнуть. Как мне вообще могло прийти в голову, что это хорошая идея? Что я в состоянии выйти играть на одном поле с дьяволом, особенно теперь. Когда ему уже не нужно меня обрабатывать. Но ведь что-то ему нужно? На что я подписалась? Чай и правда вкусный. Надеюсь, он оценит. Не до такой степени, чтобы перестать издеваться – но чтобы не разозлиться. Жидкость в кружке начинает перегреваться, и я поспешно ставлю её на стол. – Я уже и забыл про вашу феноменальную вежливость, юноша! – ага, как будто ты что-то забываешь. – Мой управляющий в силу недостатка информации не смог в полной мере оценить всю иронию такого подарка. А мне ситуация показалась крайне забавной. Ну-ну, Катриона, если ты сейчас планируешь, как ловчее кого-нибудь испепелить, то учти, что эта рубашка способна гореть и при этом мне нравится, так что твоя чрезмерная эмоциональность рискует меня расстроить. “Может, предложить ему одну из твоих новых, от Уильяма? Как думаешь, налезет? Тебе не жалко – и ему не будет”. Между тем исчадие продолжает: – И конечно с моей стороны было бы слишком грубо отказываться от такого предложения. И глупо. Так что я с удовольствием оценю, как такой прекрасный инструмент живёт, а не задыхается в одиночестве за стеклом витрины. Всего лишь бард: Надеюсь, я не загнал в ловушку сам себя. Играть дьяволу... вовсе не то же самое, что смертным, а ни на одной другой мистической сущности я свои способности не испытывал. Будет ли для него это магией или просто красивой музыкой? Исказится ли эффект чар, если они подействуют? Я встаю за скрипкой, якобы невзначай коснувшись плеча женщины кончиками пальцев. Горячее. “Держись”. – Кстати, о вежливости, – говорю уже вернувшись обратно с инструментом. – Не такой феноменальной, как у меня, но, полагаю, это только вопрос времени. Чудесное преображение Мол я тоже оценил в полной мере – рад, что вы с ней обрели друг друга. Не знаю, ответит ли дьявол, но это неважно – я уже сосредоточился на инструменте, расположив его на плече. Всё это время любезных взаимных реверансов я лихорадочно соображал, о чём могу сыграть в присутствии Катрионы, ведь музыка подействует на них обоих. Что там любит Марцелл? Сладостный привкус отчаяния? Если я сыграю что-то такое, то магичка однозначно сорвётся, и хорошо, если дело не закончится смертоубийством. Если же я сосредоточусь на ней, создав успокаивающую, жизнеутверждающую мелодию, то дьявол сочтёт это оскорблением – я ведь вызвался играть для него. И судя по выжидающим огонькам в глубине янтарных глаз, он тоже осознаёт сложность моей дилеммы. А чего-то усреднённого, что подошло бы им обоим, как будто не существует, ведь они совершенно разные... или нет? Я сравниваю их не на уровне сил и возможностей, тут всё совершенно однозначно, а на способности видеть мир, отражать его... Вот оно! Мысль проходит сквозь тело молнией, застывая на кончиках пальцев невидимыми искорками магии, и скрипка перехватывает их, начиная звучать. Сегодня я не придумываю сюжет, не воспроизвожу в уме события, чтобы превратить их в эмоции, а поступаю ровно наоборот. Позволяю своим слушателям стать сюжетом, обоим и сразу, не пересекаясь и не мешая друг другу. Потому что сегодня я и моя музыка не желание, не боль, не забвение, она – зеркало. Я позволяю своей женщине и своему дьяволу смотреть в отражение моей души, но видеть не душу, а самих себя – такими, какими я их вижу. Не слабую слепую девочку, ничего не способную сделать без опоры на чужую руку. Не должницу, до которой её пытается низвести исчадие. Сильную, уверенную, красивую и невероятно желанную женщину, какой я её знаю и чувствую. Что до Марцелла... он тоже стоит перед зеркалом самим собой. Существом, внушающим одновременно восхищение и ужас, балансирующим на грани противоречий, но не скатывающимся ни в одну из крайностей. Я знаю, что он влюблён в этот образ. Слышу отголоски его эмоций, но не умом, как через ментальную связь – музыкой. Они вплетаются в мелодию, направляют её, структурируют, заставляя ноты выстраиваться в даже для меня непредсказуемом порядке. Сегодня я не привношу в игру ничего от самого себя. Я растворён на грани мира, памяти, самой природы жизни, чтобы ничего не мешало моим слушателям смотреть в зеркало. И видеть то, что они оба любят. Когда мелодия подходит к закономерному завершению, я чувствую себя выжатым, как будто дьявол не просто слушал музыку, а вытягивал её из меня, словно жилы. Но всё же нахожу в себе силы на театральный поклон. – Надеюсь, вы остались довольны этой маленькой импровизацией. Тот, кто стоит за сценой: Марцелл... Слушает. И смотрит. Не на барда – на то, что он так искренне показывает. Смотрит не только глазами – всем собой. Когда затихают последние ноты, а смертный, хотя играл явно на пределе сил, завершает выступление правильно, дьявол медленно, обозначая аплодисменты, касается пальцами одной руки ладони другой. Несколько раз. Весьма яркое проявление эмоций, практически высшая похвала, тем более она сопровождается лёгкой улыбкой. Он... не восхищён, конечно, хотя образ, нарисованный этим произведением, был действительно восхитительным, но всё же он впечатлён. Катриона полностью оправдала ожидания – всё ещё боевая бестия, огненная и нетерпеливая. Находит в себе смелость дерзить – даже лишившись почти всех прежних защит. Храбрится и старательно притворяется, что может одолеть ужас неизвестности, который он, Архитектор отчаяния, так аккуратно и ювелирно разлил в её душе. Этот коктейль эмоций куда приятнее, чем чай и сладости. Хотя надо признать, что шоколад с Материального Плана и то, как его используют местные кулинары, привлекает Марцелла куда больше, чем немалая часть скучных душ. Его сильная девочка так выросла… Сама – или почти сама – ставит сцену. Приглашает. Играет по правилам. Столько лет она сопротивлялась самой идее игры. Жёстко, бескомпромиссно, с вызовом. И вот он здесь, потому что она позвала. Уже не впервые, с каждым разом всё сильнее размывая память о своих прежних принципах и границах. А теперь девочка сидит рядом и сияющими глазами – его печать цвета заката над Нессусом – смотрит на своего смертного, который тоже оказался непрост. Не только внешнее вместилище терпения. Не только её цена, замочная скважина там, где раньше не было даже двери. Нет, этот юноша интригует сам по себе. Отдельно он не привлёк бы внимание Архитектора – и не пытался бы, что даже немного жаль. Но ради Катрионы бард добровольно вышел на чужую сцену и показал товар лицом. Этот инструмент действительно может звучать, даже отдельно. Но куда интереснее получается дуэт. Марцелл тонко усмехается. Ему нужны они оба. Он в общем-то уже получил их обоих. Осталось только закрепить успех. О да, он однозначно не ошибся, выбрав именно такую формулировку для контракта своей дорогой девочки, своего столь долгого проекта. Ничего удивительного – он никогда не ошибается. Пожалуй, он сегодня расскажет ей чуть больше, чем планировал. Или даже намного больше. Всего лишь бард: Убедившись, что Марцелл остался доволен, я возвращаю внимание к своей женщине. Ката уже не похожа на бомбу с зажженным фитилем, но и не скована льдом самоконтроля, она... тоже стала самой собой, и теперь мы смотрим друг на друга искренние, почти обнажённые, не смущаясь даже присутствия постороннего. Хотя можно ли называть посторонним своего дьявола? “Когда мне кажется, что я не могу любить тебя сильнее, ты всё равно находишь способ показать новую свою грань”, – сообщает магичка, будто и вовсе забыв про исчадие. “Ты всегда можешь сильнее, любовь моя. Всегда. Сражаться, любить и даже противостоять своему дьяволу. Ты готова продолжить?” “О да, понятия не имею, понравится ли ему то, как успокоилась я, но он точно не выглядит разочарованным”, – женщина наконец-то оборачивается к гостю. – Да, вот примерно это я имела в виду, когда мы договаривались о приглашениях на чай. Ты доволен, что всё же выкроил время, чтобы заглянуть? На лице Марцелла отражается какая-то внутренняя борьба. Он не уверен в ответе? Или его эмоции связаны с чем-то иным? – Я доволен. Катриона, дорогая моя, будь любезна, подлей чаю. Магичка с некоторым недоумением смотрит на почти полную чашку, но подчиняется. – А вы, юноша, не собираетесь вернуть нам своё общество в более уютном формате? Да, и вон то пирожное, дорогая, будь любезна. Я, словно настоящий артист, которому позволили покинуть сцену, кланяюсь ещё раз, возвращаю скрипку на столик у кровати и сажусь в кресло. Марцелл начал переставлять фигуры – это тревожно и желанно одновременно, значит, мы приближаемся к кульминации встречи. Чай себе я подливаю самостоятельно, с наслаждением чувствуя, как жидкость обволакивает пересохшее горло, хотя с момента выступления не произнёс ни слова. Катриона подкладывает дьяволу лучшие угощения и слушает его рассуждения о преимуществах климата Аверно перед Нессусом, вставляя редкие реплики. Я же практически выпадаю из беседы, устало наблюдая за ними и ожидая развязки. И она приходит – вместе с неуловимо меняющейся тональностью разговора: – Знаешь, Катриона, твоё отчаяние очень... изысканное. Оно приправлено годами нашего знакомства, наблюдением, как ты росла и оформлялась... в грозную силу. Твоя одержимость огнём, или одержимость огня тобой – никогда не интересовался такими мелочами в вашем волшебстве – казалась знаком. Пророчеством. У меня был план, ещё когда я шёл сюда… а ты действительно заставила меня пройти куда больше, чем обычно, пусть и от вашего порога. План добавить в это отчаяние новую нотку, выдержать его... достаточно долго. Однако я должен признать, что ошибался. А мой преданный и такой исполнительный управляющий обладает, кроме таланта найти практически что угодно, ещё и отменной интуицией, не притупившейся даже после смерти: некоторые инструменты созданы, чтобы звучать. Он вскидывает руку, делая изящное движение запястьем, и в ней проявляется лист пергамента. Контракт. Её контракт? Наш? Дьявол протягивает лист сразу нам обоим, так что мы с Катой рефлекторно сдвигаем кресла и склоняемся над текстом. “Договор о неотложном вмешательстве. Между Марцеллом, далее именуемым Архитектором, и Катрионой, некогда – но не сейчас, о нет! – именуемой Кнопкой. С этого момента Архитектор предоставляет Катрионе силы и средства спасти одну жизнь по её выбору. В качестве платы и признания долга Катриона, некогда – но не сейчас, о нет! – именуемая Кнопкой, обязуется оказать Архитектору услугу – служение на протяжении одного вечера, в месте по выбору Архитектора, в срок не позднее одного года со дня подписания. Настоящим Архитектор подтверждает, что никакие иные обязательства или права, включая права на душу, свободу или будущие услуги, из сего акта не проистекают. Долг считается исполненным по окончании указанного вечера.        Подписано в полной мере отчаяния и принято с совершенной ясностью намерений”. Возможно, оттого, что я вижу контракт впервые, до меня не сразу доходит подлинность этих слов. Не может всё быть так просто, дьяволы всегда играют только в свою пользу, тут должен быть подвох, мелкий шрифт... но их как будто бы нет. Или это я настолько плохо разбираюсь в адской бюрократии, что этого не вижу? Дьяволы не лгут напрямую, это все знают, но они большие мастера закапывать обман настолько глубоко, что он становится неотличим от правды. “Это... это реально?” Моя жизнь куплена не ценой души или долгих лет службы, а небольшим развлечением на вечер? Этот вечер? Другой вечер? Какая выгода дьяволу вообще отпускать Катриону, когда он достиг цели, поймав её спустя годы? А потом я понимаю, или, как мне кажется, думаю, что понимаю. Ему не нужен зверь в капкане. Ему гораздо больше нравится его ловить. Снова и снова, с каждым разом повышая ставки и увеличивая фору, ведь у него впереди вечность для подобных игр. Ловить до тех пор, пока однажды зверь попросту не перестанет убегать. – Марцелл? – голос Катрионы звучит хрипло, как после сна. – Когда закончишь сверлить взглядом эту бумагу – упакуй мне с собой всё вон с того левого блюда, будь любезна. Местные повара действительно знают толк в служении удовольствию. Я думал провести такой вечер в Доме Надежды, но сегодняшний показался ничем не хуже. – Спасибо. Она почти шепчет, но исчадие, конечно, слышит и тонко улыбается. Интеллигентно. “Это реально, но не думай, что мы свободны. Наш дьявол уже явно понимает, что мы называем его нашим дьяволом”, – магичка наконец вспоминает, что я задавал вопрос. “Я не тешу себя иллюзиями, милая. После такого представления, что мы ему устроили, от него теперь вообще не избавиться, – удивительно, но мысль не вызывает сожаления. – Надеюсь только, мне не придётся умирать каждый раз, чтобы наш дьявол снова мог сыграть нами в увлекательную игру?” На самом деле, я не думаю, что история может повториться – для Марцелла было бы слишком неизящно разыгрывать один сценарий дважды. Но он наверняка придумает что-нибудь новое, столь же театральное и драматичное, снова вытолкнув нас на сцену без знания ролей. “Эй, я запретила тебе умирать!” – строго сообщает женщина, упаковывая пирожные в коробку. “А я никогда не мог тебе отказать”. – Спасибо за приятный вечер, Марцелл, – говорю я, когда Ката вручает ему сладости, прибавив к уже имеющимся коробку шоколада, и он отвечает сдержанным кивком. – Архитектор выбирает место – и оно здесь. Вечер окончен. Буквы контракта, развернутого на столе, тускнеют, лишаются зловещего мерцания, становясь обычными чернилами. И Марцелл исчезает. Он ведь не обещал уходить через дверь. Я не сразу могу поверить, что (на сегодня) всё закончилось, как не мог поверить в простоту договора. А затем меня пробирает смех, и вот я уже хохочу – почти так же нервно, как Катриона, прочитавшая письмо от брата. Я подхватываю на руки с опаской смотрящую на меня магичку и, не переставая смеяться, прижимаю её к себе. 120 сантиметров почти управляемого хаоса: Перечитывая контракт снова и снова я видела те слова, которые будто бы даже написаны чуть ярче. За которые в бешеном дефиците времени, утекающего с каждой каплей крови, с каждым вздохом, зацепились мои глаза. Служение, право на душу, отчаяние. То, что я ожидала увидеть в договоре с тем, кто приходил восемнадцать лет. Приходил за мной. Или… за моим отказом? Это победа. Это безоговорочная победа. Его победа, конечно же. Чистая, эстетичная, изящная – имена такая, как он любит. Он осыпал меня дарами с щедрого плеча, заставив чувствовать подвох ещё острее, искать ловушки ещё страшнее, чем та, в которую я сунулась добровольно (и, чёрт подери, сунулась бы снова), чтобы потом прийти и выложить на стол, фигурально и буквально, свой главный козырь. И хотя я осознаю слои этой игры – далеко не все, я не тешу себя иллюзиями – и вижу, что это не благотворительность, и что наше общение точно не закончено, всё равно не могу не испытывать затапливающую благодарность. Когда мой внешний источник спокойствия немного успокаивается сам, он устраивает нас в кресле, и какое-то время мы просто сидим в уютной тишине. Не зловещей, не вызывающей напряжённое метание мыслей. Впускать в неё внешний мир не хочется, но как бы Джахейра, на этот раз знающая, что у нас тут настоящий дьявол, не нашла достаточную мотивацию для Гейла попробовать распутать охранные чары и прийти спасать нас... ну или дьявола, не знаю уж, куда она сместила наш не самый здравомыслящий дуэт в своих списках приоритетов. Я не успеваю предложить выйти к отряду – Амбер выдаёт очень простой и очень сложный вопрос: – Как ты, милая? Боюсь, что если я попытаюсь сформулировать полноценный ответ, то уйду в глубокий внутренний диалог, поэтому выдаю сбивчивую, но честную оценку того, что чувствую сейчас: – Я пока не совсем понимаю, как я. Но знание по сравнению с мрачными домыслами в любом случае лучше. Тем более, ну… такое знание. Я не знаю, как относиться к нашим дальнейшим перспективам. Понятия не имею, насколько страшные или наоборот, ложно пугающие вещи он способен придумать теперь. А ещё какая-то часть меня пытается вопить, что такое отношение к дьяволу гораздо ужаснее и опаснее, чем предыдущий страх, старательно маскируемый бравадой и дерзостью. Может быть она даже права, но так ли это важно?.. Я делаю небольшую паузу, чтобы дать моему мужчине шанс осмыслить ответ, но терпения всё равно не хватает надолго. Да я и сама его пока не в состоянии переварить, поэтому предлагаю чуть проветриться, насколько это возможно в условиях нашего “домашнего ареста”: – Надо бы уточнить для наших пугливых союзников, что гость ушёл. – Сначала придется придумать, что соврать Арфистке. Не можем же мы всерьёз ограничиться информацией, что дьяволу просто приспичило поесть шоколада и послушать концерт... – Ну у нас всегда есть железный аргумент в виде сыра. И почему нельзя просто отметиться, что мы всё ещё живы и боеспособны, и обойтись без расспросов? Я домой такие подробные отчёты не пишу, как бабуля от нас требует. – О, милая, ты просто не представляешь, как Джахейра прессует своих собственных детей! Так что с нами она ещё предельно скромна... и деликатна, хотя могла бы просто-напросто убрать все это нагромождение лиан, дабы убедиться, что детишки спят в своих постелях и хорошо укрыты. Амбер откровенно иронизирует над тем, что мы уже давно отказались от одеяла, да и простынь, его заменяющая, регулярно слетает на пол. Что поделать, горячая женщина – не просто красивая метафора. Однако мой прекрасный любитель всякого острого – стали и слов – ещё не закончил и возвращается к более острой теме: – Нам действительно повезло, что и у нашей Арфистки, и у нашего дьявола есть чувство такта. Он ведь... мог потребовать с тебя что угодно в своём контракте, знал, что ты не станешь дотошно вглядываться в каждую букву, искать подвох – у тебя банально нет на это времени. Мог придумать какое-нибудь откровенно мерзкое поручение, забрать тебя на службу в ады – правда тогда бы ему пришлось организовать в твоей комнате двуспальную кровать – получить право на душу в конце концов. Но ему важна не столько победа, сколько процесс: не удивлюсь, если он поспорил сам с собой или даже с Тео на то, сколько контрактов из тебя удастся вытянуть в течение жизни. Только знаешь... можешь считать меня сумасшедшим, даже влепить отрезвляющий игнис, но мне почему-то не страшно. Сегодня я впервые видел его не глазами, и это было... Он замирает, пытаясь подобрать слова, произнести достойное этого чувства, и сам, кажется, не замечает, что прорывается в ментальную связь: это было завораживающе, волшебно, болезненно, удушающе, восхитительно. Истощающе прекрасно. – Я играл не для дьявола, милая, я позволил дьяволу звучать через меня, и мелодия не получилась уродливой, ты и сама это слышала. А музыка никогда не лжёт, – наконец находит он формулировку. Всё это звучит... так, что мне, кажется, ещё сложнее уложить это в голове, чем содержимое моего контракта. Должно быть сложнее уложить. Но какой-то частью себя я понимаю, что о чём речь. И это должно пугать. И должно пугать то, что меня это не пугает. Так, стоп, выходим из цикла, иначе я рискую заблудиться в этом лабиринте. – Если тебе когда-нибудь надоест музыка – займись торговлей. Ты можешь продать даже дьявола. Метафорически, конечно, – я улыбаюсь, а мой бард тихонько фыркает. – Ладно, пойдём. Мы не стали объяснять Джахейре причины его прихода утром – возможно, выкрутимся и теперь. – Согласен, будем импровизировать. Наши планы слишком часто рушатся, чтобы на них полагаться. Когда мы выходим из комнаты, нас встречает уже весь отряд. Рашемен тоже вернулся, и теперь они с Надеждой по очереди гладят Бу, сидя на полу у камина. – Вы одни? – подозрительно спрашивает Джахейра. Мы с Амбером устраиваемся рядом с ней на диванчике. – Одни. Уходить через дверь он нам не обещал. – А чего он вообще хотел? – Ну, не смейся, но глобально – шоколадных пирожных, – решаю я начать с нашего самого нелепого варианта. – И сыра. И похвастаться. Вообще на самом деле скорее повыёбываться. И душу. Но это обычный пункт бесед. – Неужели за все эти годы он так и не нашёл, чем тебя зацепить? – недоуменно качает головой Уилл. – Не подумай, я не принижаю твою силу воли, но это же... дьявол! Он всегда сумеет надавить на больное, соблазнить, обмануть, если задался целью заполучить душу. За столько лет он должен был изучить все твои слабости и сыграть на них хотя бы однажды. В голосе Клинка сквозит тщательно замаскированная обида, даже зависть. – Ну ты же за столько лет так и не научился такту? – иронично уточняет мой человек у человека Мизоры. – Боги, Амбер! Ты на полном серьёзе сравниваешь меня с дьяволом? – Почему нет? То, чем ты занимаешься, как раз называется “лезть в душу”. Если тоже хочешь пирожное, можно просто сказать об этом прямо – у нас даже кое-что осталось. – Я! Я хочу пирожное! – оборачивается к нам Надежда. – Бу говорит, что тоже не откажется, если только на них нет дьявольских слюней! Я уже не могу сдерживать смех, Джахейра бормочет что-то подозрительно похожее на “детский сад”, и только Уилл продолжает смотреть на нас с непониманием: как мы вообще можем быть столь спокойны после визита из ада? – Я принесу, – Амбер вызывается сходить за тарелкой. Мне же остаётся повисший в воздухе вопрос Клинка, который всё ещё выжидательно смотрит. Может быть, общая атмосфера этого вечера слишком уж заразительна, но теперь и мне хочется продать ему образ своего, нет, теперь уже точно нашего дьявола: – Ты слишком испорчен общением с Мизорой, Уильям. Как она там представлялась, “поверенная Зариэль”? Девочка на побегушках. Такие, как она или Рафаил, сожри Мефисто его душу, вполне могут не только грубо надавить на слабость, но и создать безвыходные ситуации, в которых просто приходят и собирают падающие к ним в руки контракты. Взрослые могут играть в куда более изящные игры. Он не лжёт, не меняет наш мир – это неизящно. Он ищет возможности и уверен, что однажды я сама соглашусь с его доводами. Ты ошибаешься, говоря, что его цель – заполучить душу. Нет, Марцелл радуется новым способам развлечься и развеять скуку. То, что от его попыток больно, плохо, страшно, я злюсь или пытаюсь скрыться – дополнительный бонус. Интересно, сейчас щеночек начнёт завидовать уже не моей стойкости, а везучести заполучить в “поклонники” большее зло? Или последнее напоминание, что мы всё-таки говорим о дьяволе, всё же заставит его задуматься? – Ты утверждаешь, что он не манипулирует реальностью, чтобы подстроить удобный случай, что он не станет до этого опускаться. Но тогда ничего ведь не мешает тебе... – он явно испытывает затруднение с подбором слов. – Прогнать его, игнорировать. Не умасливать пирожными в конце концов, – эмоциональный жест в сторону тарелки, которую Амбер как раз передаёт Надежде. – Он ведь не накажет за дерзость, потому что по твоим собственным словам он не такой! “Судя по тому, как щеночка понесло, его наказывали неоднократно. Мальчик явно нуждается в ликбезе по дьяволам”, – в мысленном голосе барда почему-то не слышится ни нотки сочувствия. – Будь у меня хоть возможность возразить Мизоре, даже её тени бы не было рядом со мной и теми, кто мне дорог. Но вы оба обхаживаете своего Марцелла с таким тщанием, будто сами выпрашиваете у него по контракту, а он нос воротит! Кажется, этот вечер хочет компенсировать мне все хмурые балдурские дни. Отсмеявшись, я всё же возвращаюсь к Уильяму, у которого очередная попытка натянуть на свою картину мира настоящую жизнь терпит крах. – Ты меня вообще слушаешь? Это дьявол, Уилл! Могущественная инфернальная сущность с другого Плана. Он – зло, для которого наши жизни ничего не стоят. Прогнать? Игнорировать? То, что он не выстраивает ловушки самостоятельно, вовсе не говорит о том, что он не может просто уничтожить меня или тех, кто мне дорог. Он не наказывает за дерзость, потому что она укладывается в его правила игры. Потому что пока я эти правила принимаю, я... не в безопасности, нет, остатки наивности я растеряла в очень раннем возрасте. Мне просто дают возможность играть дальше. Пока я его развлекаю и интересна ему! Начиная этот разговор, я вообще не ожидала, что щеночек действительно сможет задеть меня за живое. Но его избирательная слепота настолько обескураживает, что я вываливаю на общий суд последние двадцать шесть лет своей жизни в самом честном виде. Нужно успокоиться. – Если дьявол когда-нибудь придёт к Минску, чтобы переманить к себе на службу Бу, то Минск сделает из его рогов два кубка для вина! – доверительно сообщает Клинку рашемен, чем немного разряжает обстановку. – И подарит один Надежде. Дворфийка, занятая пирожным, только хихикает. – Не переживай, здоровяк, ни один дьявол в мире не рискнёт связаться с тобой, – устало бормочет Джахейра. Амбер советует с неожиданным участием: – И всё же, Уильям, ты подумай о смене тактики. Мизора, может, и привыкла к твоим выкрутасам, но вскоре тебя ждёт знакомство с Зариэль – рекомендую заранее выяснить, чего ей остро недостает в Аверно. Вдруг, свежих фруктов или живых растений – для тебя это ничего не стоящая мелочь, которая может стать валютой к её... если не симпатии, то хотя бы лояльности. “А учитывая, кто теперь его папочка, ставлю свою новую скрипку, что встреча с дьяволицей произойдёт очень и очень скоро”. – Нет! Это ты можешь соловьём разливаться, чтобы запудрить мозги даже дьяволу. Я в такие игры не играю. – Ну и дурак, – устало бормочу я вполголоса. “Он вообще меня слышал, интересно? При всей моей нынешней сложной гамме чувств к нашему – я ведь даже не лукавила. Почему щеночек готов воспринимать только удобные слова?” “Предлагаю изящно сворачиваться и ретироваться. Я, может, и способен запудрить мозги дьяволу по мнению некоторых, но вот у Уильяма пудрить совершенно нечего”. Вслух же он деликатно завершает разговор: – Ладно, Джахейра, по нам этого, может, и незаметно, но мы совершенно вымотаны чаепитием с гостем из ада. Так что, если у тебя больше нет вопросов, то мы пойдём. – Последний – что теперь будет с Мол? Амбер безразлично пожимает плечами. – Она хотела служить – она служит. А вот к каким результатам это приведёт – зависит только от неё самой, и я ее знаю не дольше, чем ты. “Идём, милая?” “Да, двинулись, только не рассудком”, – я понимаю, что нужно встать, но лимит активности на сегодня, похоже, исчерпан. Впрочем, у меня есть отменный телепорт. Ещё и невероятно умный и догадливый. Ммм, магия высшего уровня без вербального компонента… Жест, правда, остаётся – я тянусь навстречу склонившемуся ко мне Амберу и обнимаю его, облегчая перенос. – Такими темпами ты совсем разучишься ходить ногами, золотце, – ехидно сообщает он, когда мы отказываемся в комнате. – А я ни за что не поверю, что ты упустишь возможность уложить женщину в свою постель. – Ты хотела сказать, тот жалкий клочок постели, который ты мне обычно оставляешь? – он практически мурчит мне на ухо такое серьёзное и суровое обвинение, опускаясь при этом на край кровати. – Просто заткнись и поцелуй меня. Больше половины жизни я горю. Метафорически и буквально, магически и физически. И всё это время окружающие для меня – прохладные. Эмоционально – потому что при внешней собранности я могу моментально вспыхнуть раздражением, телесно – при моей нормальной температуре, которая для других почти лихорадка. Он – тёплый. Ещё с тёмных земель, места, полного тщательно замораживаемых боли и отчаяния. Человечески, физически и эмоционально – отогревающие объятия, горячий чай, накинутое на плечи одеяло, такие своевременные вопросы вроде “кого надо убить?” Его нынешнее тепло – наше тепло – поселилось глубоко внутри, гораздо глубже и ближе моего магического огня. Оно обволакивает спокойствием даже в этом мрачном и беспросветном про́клятом городе. Я горяча, но пока я в объятиях моего мужчины – он греет меня, несмотря на прохладу кожи. Я намерена воспользоваться разрешением жечь, тем более высказанным в качестве пожелания, и вот ткань разлетается под пальцами. Этот момент маленького хулиганства всегда доставляет мне отдельное удовольствие – безопасное разрушение, демонстрация мастерства и контроля над огненной стихией. Шнурок на волосах я просто распускаю – в отличие от расходников в виде рубашек, его всё же немного жаль – и вот уже пряди скользят сквозь пальцы, и я прижимаюсь, не прерывая поцелуя. Если вчера наша близость была отчаянно нежной, и каждый из нас ощущал другого почти хрустальным, хрупким до невозможности, то сегодняшний лейтмотив – уверенность. Уверенность и спокойствие. Вера в нас, в будущее, которое у нас точно есть, в право сидеть сейчас вот так и растворяться друг в друге. Купол тишины – не “на остатках контроля”, не рефлекторный и уж тем более не стыдливо-стеснительный. Он двусторонне непроницаемый, просто чтобы оградить от внешнего мира наш собственный, приватный. Не слышать и не делиться. Раздевающие нас окончательно родные руки делают это спокойно, без суеты и горячности. Тепло. Хотя я и шутила про “уложить женщину в свою постель”, на этот раз мягко пресекаю попытки перехватить контроль и инициативу. Сегодня веду я, и эта новая грань наших отношений вписывается... органично. Ни одному из нас нет нужды что-то доказывать друг другу: в постели, как и в бою, мы идеально работаем сообща. Руки, что несут врагам смерть сталью или движениями смычка, мне помогают поддерживать нужный темп. Моё тело, обычно проводник магии и разрушений, сейчас выражает не ярость, а общее удовольствие, снова тёплое, уверенное и спокойное. И лишь самый его пик срывается в жар, в огонь, но это наш огонь – не опаляющий, сжигающий лишь остатки напряжения сегодняшнего дня, оставляя невредимыми нас и наше завтра. Завтра, которое обязательно наступит. Всего лишь бард: Впервые встретив Катриону, мог ли я вообще предположить, что наше с ней будущее станет... таким? Что эта маленькая вспыльчивая женщина, щедро раздающая игнисы по ещё более мелким поводам, способна любить вот так – глубоко и искренне, с полной самоотдачей. Чудо, что мы не убили друг друга в начале этого путешествия, но ещё большее чудо – держать её сейчас в ладонях, до конца не веря в свою удачу. Мне не хочется произносить какую-нибудь банальность, что мы созданы друг для друга, тем более, это было бы ложью. Но мы меняемся прямо сейчас, чтобы быть вместе – становимся гибче, терпимей, храбрее, отчаянней, оставаясь при этом самими собой. Впервые признать, что я по уши влюблён, было сложно, ещё сложнее – не корить себя за это, совсем серьёзное испытание – оставаться рядом, зная, насколько вместе мы уязвимы для чужих грязных игр. И в то же время сильны, делая ради друг друга гораздо больше, чем могли бы совершить в одиночестве. Будь я каким-нибудь Клинком Фронтира, назвал бы наши отношения одним большим подвигом ради любви, но я всего лишь бард, и моя жизнь далека от геройства. Поэтому я не стану цеплять на нашу с Катрионой связь какие бы то ни было ярлыки, позволяя ей просто быть. Разной. Нежной и дерзкой. Доверительной, ироничной, порой даже неловкой. Мы можем позволить себе примерять разные роли – в битве, переговорах, постели – не боясь потерять себя, перестать узнавать лица за театральными масками. Можем говорить словами, мыслями, чувствами, телами, и всегда быть понятыми правильно. Это близость, ради которой не страшно умереть, но отчаянно, до дрожи хочется жить.