51. В логове врага

Темнота пахла сыростью и железом. Джисон приходил в себя медленно, толчками, будто выныривая из глубокой воды. Сначала вернулось осязание — холодный бетон под щекой, шершавый и неумолимый. Потом — боль в запястьях, тупая, пульсирующая: руки были стянуты за спиной чем-то грубым, вероятно, верёвкой. Он попытался пошевелить пальцами — они занемели и почти не слушались. Затем вернулся слух. Где-то далеко, за толстыми стенами, монотонно капала вода — размеренный, гипнотический звук, который, казалось, отсчитывал секунды его плена. Тишина вокруг была не абсолютной, но густой, вязкой, как болотная трясина. Изредка её нарушал отдалённый скрежет металла или приглушённый голос, который затихал прежде, чем Джисон успевал разобрать слова. Он осторожно приоткрыл глаза. Мир расплывался мутными пятнами. Ресницы слиплись от пота и крови — где-то на виске запеклась ссадина, и кожа стянулась неприятной коркой. Джисон моргнул раз, другой, третий, пока очертания не стали чётче. Над ним нависал низкий бетонный потолок, исчерченный паутиной трещин. По углам комнаты сгущалась тьма — единственный источник света, тусклая лампочка под потолком, едва разгоняла её, оставляя большую часть пространства во мраке. Он лежал на боку. Плечо ныло, прижатое к холодному полу, и Джисон осторожно, превозмогая головокружение, перекатился на спину. Движение отозвалось болью в затёкших мышцах, и он на мгновение зажмурился, пережидая приступ тошноты. Что произошло? Как он здесь оказался? Память возвращалась рывками, как рваная киноплёнка. Поляна. Бой. Ярость Минхо где-то рядом, их синхронные движения, ощущение, что они — одно целое. Потом — резкая боль в затылке, чьи-то руки, сомкнувшиеся на его горле. Голос Уёна, вкрадчивый и холодный, прямо над ухом: «Не двигайся». И темнота. Джисон сглотнул. Горло саднило, во рту стоял металлический привкус. Он снова открыл глаза и попытался осмотреться. Комната, в которой он находился, напоминала подвал или бункер: стены из грубого серого бетона, пол, покрытый въевшейся грязью, в углу — ржавая труба, уходящая в потолок. Ни окон, ни намёка на естественный свет. Только лампочка, мерцающая в такт далёкому гудению генератора. Пахло плесенью, старым металлом и чем-то ещё — едва уловимым, звериным. Запахом оборотней. Много разных запахов, наслоившихся друг на друга, как слои краски на старой стене. Джисон невольно втянул воздух, пытаясь разобрать их, и его обострившееся обоняние услужливо разложило какофонию на составляющие. Он различил резкий, с нотами полыни — это, должно быть, койоты, Ёсан и Минги. Более грубый, мускусный — Сан. Тонкий, почти неуловимый, но очень опасный — Уён. И два запаха, которые доминировали над всеми остальными. Один — властный, подавляющий, с металлическим оттенком. Хонджун. Другой — более мягкий, но не менее сильный, с нотками каких-то трав. Сонхва. Джисон поморщился. Запахи были слишком интенсивными, слишком чужими. Его зверь внутри беспокойно ворочался, натягивая невидимые путы, но метка на шее — та самая, которую оставил Минхо, — пульсировала теплом, успокаивая. Напоминая, что он не один, даже если сейчас между ними километры. Минхо. При мысли об альфе сердце Джисона пропустило удар, а потом забилось быстрее, с болезненной, отчаянной надеждой. Где он? Он в порядке? Джисон помнил яд Сонхва, помнил, как Минхо пошатнулся во время боя, но он не знал, насколько серьёзным было ранение. Жив ли он сейчас? Ищет ли его? «Конечно, ищет, — одёрнул себя Джисон. — Он всегда ищет. Он обещал». Он заставил себя дышать ровнее, сосредоточился на свете внутри — том самом, которому учил его Док Кан. Тёплый шарик в груди вспыхнул, разгоняя панику. Сейчас нельзя поддаваться страху. Сейчас нужно думать. Он попытался сесть. Верёвки на запястьях врезались в кожу, и он зашипел от боли, но всё же сумел принять вертикальное положение, прислонившись спиной к холодной стене. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна, но он сжал зубы и переждал. Теперь, когда он сидел, комната просматривалась лучше. Прямо напротив него находилась дверь — тяжёлая, металлическая, с массивным засовом снаружи. Рядом с дверью, на полу, стояла пластиковая бутылка с водой и жестяная миска с чем-то, похожим на кашу. Джисон усмехнулся — криво, невесело. Значит, его не собирались морить голодом. По крайней мере, пока. Он не знал, сколько времени прошло с момента похищения. Час? Два? Десять? Чувство времени смазалось, растворилось в этой серой бетонной коробке без окон. Но его тело подсказывало, что он провёл без сознания не меньше нескольких часов — слишком уж сильно затекли мышцы, слишком сухо было во рту. Джисон потянулся к бутылке с водой, но верёвки не позволяли дотянуться. Он раздражённо выдохнул и снова прислонился к стене. И тогда он услышал шаги. Тяжёлые, уверенные. Они приближались с той стороны двери, и с каждым шагом запах становился сильнее. Джисон напрягся, его зверь внутри подобрался, готовый к атаке, хотя разум понимал — сейчас он не в том положении, чтобы нападать. Металлический засов лязгнул, дверь со скрипом отворилась, и на пороге появилась фигура. Уён. Он вошёл, двигаясь с той ленивой, кошачьей грацией, которая так раздражала Джисона при их первой встрече. В одной руке он держал фонарик, и луч света скользнул по лицу пленника, заставив того зажмуриться. — Очнулся, — констатировал Уён с явным удовлетворением. Он прислонился плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди, и принялся разглядывать Джисона с откровенным любопытством. — А я уж думал, ты решил проспать всё веселье. Джисон не ответил. Он смотрел на Уёна исподлобья, стараясь, чтобы его взгляд выражал не страх, а холодную, сдержанную неприязнь. Он помнил каждое слово, которое этот человек шептал ему на ухо во время боя, помнил прикосновение холодной стали к горлу. Доверять ему не стоило ни на грош. Уён, кажется, наслаждался его молчанием. Он улыбнулся — тонко, ядовито, — и оттолкнулся от косяка, делая шаг в комнату. — Не хочешь разговаривать? Ну и ладно, — он пожал плечами, всем своим видом изображая безразличие. — Это даже к лучшему. Я, честно говоря, не любитель долгих бесед. Но есть кое-кто, кто хочет с тобой поговорить. Он сделал паузу, явно наслаждаясь моментом, и добавил, понизив голос почти до шёпота: — Хонджун ждёт тебя. И я бы на твоём месте не заставлял его ждать. У него сегодня не самое лучшее настроение. Джисон сглотнул, но не отвёл взгляда. Он знал, что встреча с Хонджуном неизбежна. И, возможно, она даст ему ответы — пусть даже эти ответы будут стоить ему дорого. — Развяжи меня, — сказал он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. Уён приподнял бровь. — А ты смелый. Мне это нравится. — Он достал из-за пояса нож — тот самый, серебряный, — и ловко перерезал верёвки на запястьях Джисона. — Только без глупостей. За дверью — Сан, а ты знаешь, какой он нетерпеливый. Джисон растёр онемевшие запястья, чувствуя, как кровь возвращается в пальцы, причиняя почти невыносимое покалывание. Он поднялся на ноги, пошатнулся, но удержал равновесие. — Веди, — коротко сказал он. Уён усмехнулся и, развернувшись, вышел в коридор. Коридор, по которому они шли, был таким же серым и безликим, как и комната. Бетонные стены, тусклые лампы, развешанные через неравные промежутки. Пахло сыростью, ржавчиной и всё тем же звериным запахом. Джисон старался запоминать дорогу — поворот налево, потом направо, лестница вниз, ещё один коридор. Но скоро понял, что безнадёжно запутался. Этот бункер был настоящим лабиринтом. Наконец, Уён остановился перед массивной дверью, отличавшейся от других только тем, что на ней был выбит какой-то символ — переплетённые линии, отдалённо напоминающие волчьи следы. Он толкнул её и жестом пригласил Джисона войти. — Он там. И помни: без глупостей. Джисон шагнул вперёд, и дверь за ним закрылась с глухим стуком. Он оказался в большой комнате, которая разительно отличалась от всего, что он видел до этого. Здесь были книги — старые, в потрёпанных кожаных переплётах, они стояли на самодельных полках вдоль стен. На столе горела масляная лампа, отбрасывая на стены пляшущие тени. В углу стояло кресло, заваленное какими-то картами и свитками. Это было не логово зверя. Это был кабинет, штаб, комната, где думали и планировали. За столом сидел Хонджун. Он выглядел иначе, чем на поле боя. Без боевой раскраски, без оскала ярости на лице. Просто мужчина, погружённый в чтение каких-то бумаг. Когда Джисон вошёл, он поднял голову, и его янтарные глаза встретились с глазами пленника. Рядом с ним, облокотившись на спинку его стула, стоял Сонхва. Он был спокоен, как всегда, но Джисон заметил то, чего не видел раньше. Его рука лежала на плече Хонджуна — не давя, не приказывая, а просто касаясь, как касаются любимого человека. И пальцы Сонхва были бледнее, чем обычно, с едва заметной дрожью в кончиках. Джисон вспомнил слова Хонджуна о его болезни и вдруг осознал, что это не выдумка, не уловка. Сонхва действительно угасал. — Хан Джисон, — голос Хонджуна был ровным, но в нём не было холода. Скорее, усталость. — Рад, что ты пришёл в себя. Я боялся, что Уён перестарался. — Он перестарался, — ответил Джисон, потирая запястье. — Но я жив. Хонджун кивнул и жестом указал на стул напротив. — Садись. Нам нужно поговорить. Джисон поколебался мгновение, а потом сел. Сейчас он был не в том положении, чтобы диктовать условия. Нужно было слушать, наблюдать, запоминать. — Ты знаешь, зачем ты здесь? — спросил Хонджун, откидываясь на спинку стула. Движение заставило Сонхва убрать руку, но он не отошёл — остался стоять рядом, как тень, как вечный страж. — Догадываюсь, — ответил Джисон. — Ты хочешь мою кровь. Ты хочешь открыть врата, чтобы спасти его, — он перевёл взгляд на Сонхва, и тот ответил ему долгим, изучающим взглядом, в котором не было ни ненависти, ни злорадства. Только спокойная, выжидающая внимательность. Хонджун усмехнулся — криво, горько. — Ты прав. И ты ошибался. Я хочу открыть врата. Но не только для этого. Он подался вперёд, и его глаза загорелись тем самым янтарным огнём, который Джисон видел на поляне. В них была не ярость — в них была боль. — Ты знаешь, что значит любить кого-то так, что готов разрушить мир ради его спасения? — спросил Хонджун, и его голос дрогнул, выдавая эмоции, которые он так тщательно скрывал. — Ты, чей альфа готов разорвать любого, кто на тебя косо посмотрит? Ты знаешь, каково это — чувствовать, как твоя пара угасает с каждым днём, и знать, что ты можешь это остановить, но для этого нужно совершить невозможное? Джисон молчал. Его молчание было красноречивее любых слов. Да, он знал. Он сам готов был идти на Хонджуна в одиночку, готов был рисковать жизнью, готов был предать, лишь бы защитить Минхо. Любовь делала их одинаковыми. Зеркальными отражениями друг друга. Хонджун, казалось, прочитал ответ в его глазах. Он откинулся обратно, и напряжение немного ушло из его плеч. — Я не прошу тебя понимать меня, — сказал он тише. — Я не прошу прощения. Я знаю, что делал. Но я хочу, чтобы ты знал: я не убиваю ради удовольствия. Я не чудовище из сказок. Я — альфа, который пытается спасти свою стаю. Свою семью. В этот момент Сонхва, до того молчавший, наклонился к Хонджуну. Его пальцы коснулись щеки альфы — легко, почти невесомо. Жест был настолько интимным, настолько личным, что Джисон почувствовал себя неловко, будто подглядывал за чем-то, что не предназначалось для чужих глаз. Хонджун на мгновение прикрыл глаза, и его лицо, только что искажённое болью и решимостью, смягчилось. — Ты устал, — тихо сказал Сонхва. — Позволь мне. Хонджун не ответил, но и не отстранился. Его рука накрыла ладонь Сонхва, лежащую на его плече, и сжала её. Это длилось всего секунду, но Джисон увидел достаточно. Между ними была связь, глубокая и настоящая. Такая же, как у него с Минхо. И от этого осознания внутри всё перевернулось. Враг переставал быть просто врагом. Он становился человеком, которого можно было понять. Не простить, но понять. — Я вижу, о чём ты думаешь, — сказал Сонхва, обращаясь к Джисону. Его голос был тихим и мелодичным, но в нём звучала сталь. — Ты думаешь, что мы чудовища. Что наша любовь не оправдывает наших поступков. И ты прав. Джисон вздрогнул от неожиданности, услышав свои мысли, озвученные вслух. — Она не оправдывает, — продолжил Сонхва, выпрямляясь и глядя на Джисона в упор. — Но она объясняет. Мы не ждём от тебя прощения. Мы ждём только одного: твоей крови, чтобы открыть врата. А дальше — будь что будет. — Ты говоришь так, будто это ничего не значит, — Джисон покачал головой, чувствуя, как внутри закипает гнев. — Будто моя жизнь — это просто инструмент. — Потому что это так, — спокойно ответил Сонхва. — Для нас — это так. Твоя жизнь — ключ. И я не буду лицемерить, говоря, что меня это печалит. — Но тебя это и не радует, — заметил Джисон, вглядываясь в его лицо. — Ты просто делаешь то, что должен. Сонхва едва заметно кивнул. И в этом кивке было что-то похожее на уважение. Хонджун, который всё это время молча наблюдал за их диалогом, вдруг поднялся. Он обошёл стол и остановился напротив Джисона. Вблизи он казался старше, чем на поле боя. Под глазами залегли глубокие тени, а на висках проступала седина, которую Джисон раньше не замечал. Война высасывала из него силы так же, как болезнь высасывала жизнь из Сонхва. — Ты можешь ненавидеть нас, — сказал Хонджун, глядя на Джисона сверху вниз. — Это твоё право. Но я хочу, чтобы ты знал: я даю тебе выбор. Присоединись к нам. Добровольно. Твоя сила, твоя аномалия — она может спасти Сонхва без лишней крови. Если ты поможешь нам открыть врата, мы не тронем твою стаю. Мы уйдём. Навсегда. Джисон поднял голову и встретил его взгляд. — А если я откажусь? Хонджун не отвёл глаз. Его лицо осталось спокойным, но в глубине зрачков полыхнул огонь. — Тогда я сделаю это силой. И мне придётся уничтожить всех, кто встанет у меня на пути. Твоего альфу. Твоих друзей. Всех. Джисон почувствовал, как внутри всё сжимается. Он знал, что это не пустая угроза. Хонджун был готов идти до конца. И именно это пугало больше всего. Не его сила. Его решимость. — Я подумаю, — сказал он наконец, и его голос прозвучал хрипло. Хонджун кивнул, принимая ответ. — У тебя есть время до завтра. Потом я приму решение. Он развернулся и пошёл обратно к столу, но на полпути его остановил голос Сонхва. — Подожди. Сонхва подошёл к небольшому столику в углу комнаты, взял что-то и вернулся. В его руках был стакан с водой и кусок хлеба. — Ты голоден, — сказал он, протягивая еду Джисону. — Поешь. Силы тебе понадобятся. Джисон удивлённо посмотрел на него. Забота врага была неожиданной и от этого ещё более странной. Он взял стакан, чувствуя, как пальцы дрожат. Вода была прохладной, чистой. Он сделал глоток, и это простое действие неожиданно помогло унять дрожь. — Спасибо, — тихо сказал он, не глядя на Сонхва. Тот не ответил, только кивнул и вернулся к Хонджуну. Джисон заметил, как рука Сонхва снова легла на плечо альфы — уже привычным, собственническим жестом. И в этом жесте было всё. Их история, их боль, их любовь. Они были зеркалом его собственных отношений с Минхо. И от этого становилось горько. Потому что он понимал их. Понимал до дрожи, до тошноты. И именно это делало ситуацию невыносимой. Хонджун, заметив, что Сонхва слегка пошатнулся, немедленно повернулся к нему, и его лицо, только что бывшее маской холодной решимости, исказилось тревогой. Он взял Сонхва за плечи, заглянул в его лицо. — Ты не принял лекарство? — спросил он, и в его голосе прозвучало столько нежности, сколько Джисон не ожидал услышать от этого жёсткого, безжалостного альфы. Сонхва слабо улыбнулся и покачал головой. — Его осталось мало. Я экономлю. — Не смей, — резко оборвал его Хонджун. — Не смей экономить на себе. Ради меня. Он достал из кармана маленький пузырёк с тёмной жидкостью, налил немного в стакан и поднёс к губам Сонхва. Тот послушно выпил, и его лицо немного порозовело. Джисон смотрел на это, и внутри него боролись противоречивые чувства. Он видел заботу, нежность, страх потери — всё то, что сам испытывал к Минхо. Как можно было ненавидеть того, кто любит так же сильно, как ты сам? Но он знал ответ. Можно. Потому что любовь не оправдывает убийства. Уён, который всё это время бесшумно стоял у двери, кашлянул, привлекая внимание. — Отвести его обратно? — спросил он, кивая на Джисона. Хонджун кивнул, не оборачиваясь. Он всё ещё держал Сонхва за плечи, и его внимание было полностью поглощено парой. Джисон поднялся. Перед уходом он бросил последний взгляд на Хонджуна и Сонхва. Они стояли рядом, их тени на стене сливались в одну. Враг. Но враг, который любит. Когда дверь за ним закрылась, и он снова оказался в холодном бетонном коридоре, Джисон выдохнул. В голове был хаос. Уён шёл рядом, и в его молчании было что-то новое. Не насмешка. Скорее, понимание. — Ты видел то же, что и все мы, — сказал он негромко, когда они подошли к двери камеры Джисона. — Они любят друг друга. И мы все — их семья. Мы сражаемся не потому, что нам нравится убивать. Мы сражаемся, потому что у нас нет выбора. Джисон остановился на пороге и посмотрел на Уёна. В тусклом свете его лицо казалось уставшим. — Выбор есть всегда, — сказал он. Уён усмехнулся, но в его усмешке не было прежнего яда. — Может быть. Но не для нас. Он закрыл дверь, и Джисон остался один в темноте. Он опустился на пол, прижался спиной к стене и закрыл глаза. «Минхо, — позвал он мысленно, чувствуя, как метка на шее отзывается теплом. — Я здесь. Я жив. Найди меня». Ответа не было, только далёкий гул генератора и капанье воды где-то в глубине бункера. Но Джисон знал — связь не разорвана. Его альфа ищет его. И он дождётся. С этой мыслью он провалился в беспокойный, чуткий сон, в котором лица врагов перемешивались с лицами друзей, а любовь и ненависть были двумя сторонами одной монеты.