52. Лица врага

Джисон проснулся от того, что где-то совсем близко, прямо над ухом, раздался приглушённый смех. Он резко открыл глаза, и мир вокруг него качнулся, поплыл, прежде чем обрести резкость. Серый бетонный потолок, исчерченный трещинами, как паутиной, был всё тем же, что и вчера. Лампочка под потолком всё так же мерцала, отбрасывая на стены пляшущие тени. Холодный пол под спиной, затёкшие мышцы, пульсирующая боль в запястьях — всё это было до отвращения знакомым. Он всё ещё был в плену. Всё ещё в логове Хонджуна. Но что-то изменилось. Он приподнялся на локтях, чувствуя, как ноют плечи после ночи, проведённой на жёстком бетоне, и огляделся. Его камера — та самая, с ржавой трубой в углу и пластиковой бутылкой воды на полу — уже не была погружена во мрак. Дверь, тяжёлая металлическая дверь с массивным засовом, была приоткрыта. Из коридора пробивался тусклый жёлтый свет, и вместе с ним доносились звуки — те самые, которые разбудили его. Голоса. Шаги. Смех. Обыденный, почти домашний шум, совершенно не вязавшийся с образом логова кровожадной стаи. Джисон сел, прижавшись спиной к холодной стене, и прислушался. Сердце билось ровно, но внутри всё было настороже. Он помнил вчерашний разговор с Хонджуном. Помнил его ультиматум, его слова о любви к Сонхва, его предложение присоединиться к стае добровольно. Помнил собственный отказ и обещание Хонджуна, что тот даст ему время до завтра. Судя по тому, что дверь была открыта, завтра наступило. И, кажется, Хонджун решил, что держать его взаперти больше не нужно — то ли из уверенности в своей силе, то ли из желания показать ему что-то. Что-то, что должно было изменить его решение. Он не знал, сколько времени провёл без сознания после вчерашнего разговора. Мышцы ныли, а во рту стоял металлический привкус — значит, несколько часов точно. Возможно, уже наступило утро. Возможно, прошло больше времени. Здесь, в этом бетонном лабиринте без окон, чувство времени смазывалось, текло неравномерно, как старая краска. Джисон поднялся на ноги, стараясь двигаться бесшумно. Он не знал, ждёт ли его за дверью охрана или ему позволено передвигаться свободно. Но сидеть и ждать неизвестности было не в его характере. Он подошёл к двери и осторожно выглянул в коридор. Там было пусто. Тусклые лампы, развешанные через неравные промежутки, освещали длинный бетонный проход, уходящий в обе стороны. Где-то слева слышались голоса — те самые, что разбудили его. Джисон помедлил мгновение, собираясь с духом, а потом бесшумно двинулся на звук. Коридор привёл его к большой комнате, которая явно служила чем-то вроде общей залы. Здесь было светлее, чем в остальной части бункера — несколько масляных ламп, расставленных на самодельных полках, создавали уютный, почти домашний полумрак. В центре стоял большой деревянный стол, заваленный картами, книгами и какими-то свёртками, а вокруг него на старых стульях и ящиках сидели люди. Члены стаи Хонджуна. Джисон замер в дверном проёме, стараясь оставаться в тени. Его присутствие пока не заметили, и он мог наблюдать, оставаясь невидимым. За столом, склонившись над картой и тихо переговариваясь, сидели Сан и Уён. Джисон ожидал увидеть их в привычном амплуа — холодных, насмешливых, опасных. Тех, кто напал на него на пустыре, кто угрожал ему, кто участвовал в его похищении. Но сейчас они выглядели… обычно. По-человечески обычно. Сан, громадный, мускулистый, с лицом, которое, казалось, было высечено из камня, сейчас не был похож на безжалостную машину для убийств. Он сидел, подперев голову рукой, и на его губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка. Уён что-то тихо говорил ему, указывая пальцем на карту, и его голос был не язвительным, не насмешливым, а спокойным, интимным. В какой-то момент Сан вдруг хмыкнул — низко, утробно, — и его плечи затряслись от беззвучного смеха. Это было так неожиданно, так не вязалось с образом жестокого силовика, которого Джисон видел на поле боя, что он на мгновение опешил. Уён, заметив его реакцию, поднял голову и улыбнулся — на этот раз не ядовито, а тепло. Он положил свою ладонь на руку Сана, и их пальцы переплелись. Жест был простым, будничным, но в нём было столько нежности, что Джисон почувствовал себя неловко, как будто подглядывал за чем-то, что не предназначалось для чужих глаз. Он перевёл взгляд в другой угол комнаты. Там, на старом диване с продавленными пружинами, сидели Ёсан и Минги. Койоты. Те самые, которых Минхо презрительно называл «блошиным цирком» и «шакальей свитой». Но сейчас они не выглядели как цирковые артисты или шакалы. Они сидели близко друг к другу, их плечи соприкасались, и между ними лежал раскрытый блокнот. Минги что-то чертил карандашом на листе, а Ёсан, склонив голову набок, наблюдал за его работой и изредка вносил поправки, касаясь его руки. Их движения были синхронными, отточенными — они работали как единый организм, и в этой слаженности было что-то завораживающее. Джисон вспомнил, как Минхо называл койотов трусливыми, ненадёжными, готовыми предать в любой момент. Но сейчас он видел перед собой двух существ, которые явно заботились друг о друге. Существ, которые были парой — не просто боевыми партнёрами, а кем-то большим. Их преданность друг другу была очевидной, ощутимой, и это шло вразрез со всем, что Джисон знал о стае Хонджуна. Он сделал шаг назад, собираясь вернуться в свою камеру и обдумать увиденное, но в этот момент его заметили. — О, смотри-ка, — голос Уёна прозвучал внезапно, и Джисон вздрогнул. — Наш гость решил присоединиться к завтраку. Все головы в комнате повернулись к нему. Джисон замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он был застигнут врасплох, и это было неприятно. Но в глазах Уёна не было насмешки. Только любопытство и что-то ещё — возможно, даже доля уважения. — Проходи, — сказал Сан, и его голос, низкий и рокочущий, прозвучал неожиданно приветливо. — Не стой в дверях. Мы не кусаемся. По крайней мере, не за завтраком. Джисон поколебался мгновение, а потом шагнул в комнату. Отступать было некуда. Да и, честно говоря, ему было интересно. Он хотел понять. Хотел увидеть тех, кого считал врагами, в их обычной, повседневной жизни. Он сел на свободный стул в углу, стараясь держаться как можно незаметнее, но это было невозможно. Все взгляды были прикованы к нему. Сан и Уён переглянулись, и Сан едва заметно кивнул, словно давая какое-то разрешение. — Ты выглядишь так, будто увидел привидение, — заметил Уён, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Неужели мы настолько страшные? — Нет, — честно ответил Джисон, и его голос прозвучал хрипло. — Просто… я не ожидал увидеть вас такими. — Какими? — спросил Сан, и его бровь приподнялась. — Людьми, — сказал Джисон. — Обычными людьми. Которые смеются, чертят карты, держатся за руки. Я думал, вы… другие. В комнате повисла тишина. Ёсан и Минги перестали чертить и подняли головы. Уён перестал улыбаться и посмотрел на Джисона долгим, изучающим взглядом. — Мы и есть другие, — сказал он наконец, и его голос был серьёзным. — Мы — оборотни. Мы убиваем. Мы сражаемся. Но это не значит, что у нас нет сердец. Он помолчал, а потом добавил, понизив голос: — Ты думаешь, что мы — чудовища. Что мы — безликое зло, которое твой альфа должен уничтожить. Но мы — семья. Мы защищаем друг друга. Мы любим друг друга. Так же, как и вы. Джисон не знал, что ответить. Он смотрел на Уёна, на его лицо, которое сейчас, без привычной язвительной маски, казалось почти уязвимым, и чувствовал, как внутри него рушатся какие-то стены. Враг переставал быть просто врагом. Он становился кем-то, кого можно было понять. В этот момент в комнату вошёл Чонхо. Он был высоким, широкоплечим, и его походка была тяжёлой, но в глазах не было той жестокости, которую Джисон привык видеть у членов стаи Хонджуна. Скорее, усталость. Он нёс в руках поднос с дымящимися кружками и тарелками с какой-то едой. — Завтрак, — коротко объявил он, ставя поднос на стол. — Кто не успел, тот опоздал. Уён тут же потянулся за кружкой, но Сан перехватил её первым и пододвинул к нему со словами: «Осторожно, горячо». Уён закатил глаза, но на его губах снова заиграла та самая тёплая улыбка, которую Джисон уже видел раньше. Чонхо, раздав кружки, обвёл комнату взглядом и остановился на Джисоне. Его лицо на мгновение стало жёстким, но потом смягчилось. — А, пленник, — сказал он. — Ты ещё здесь? Я думал, ты уже сбежал. — Мне некуда бежать, — ответил Джисон, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. Чонхо хмыкнул и протянул ему кружку с горячей, ароматно пахнущей жидкостью. Джисон принял её, чувствуя, как тепло разливается по замёрзшим пальцам. Чай. Обычный травяной чай. Он сделал глоток, и это простое действие — горячий напиток, согревающий горло — показалось ему почти сюрреалистичным в этом месте. — Почему? — спросил он, опуская кружку. — Почему вы так ко мне относитесь? Я ваш враг. Я отказался присоединиться к вам. Я буду сражаться против вас. Чонхо пожал плечами и сел на свободный стул. — Потому что ты не просто враг, — сказал он, глядя на Джисона своими тёмными глазами. — Ты — гость. И пока Хонджун не решил иначе, мы будем относиться к тебе как к гостю. Таковы правила. Даже на войне есть правила. Он сделал паузу, а потом добавил, и в его голосе прозвучала странная, неожиданная искренность: — Кроме того, я видел тебя в бою. Ты не трус. Ты сражаешься за свою стаю, за своего альфу. Это достойно уважения. Джисон не нашёлся, что ответить. Он просто сидел, сжимая кружку в руках, и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Он всё ещё был в плену. Его стая, Минхо — они были где-то там, далеко, возможно, искали его, возможно, готовились к битве. Но здесь, в этом бетонном бункере, среди тех, кого он считал врагами, он увидел проблески человечности. И это пугало его больше, чем любая угроза. После завтрака, когда все начали расходиться по своим делам, Джисон снова оказался предоставлен сам себе. Никто не связал его, никто не запер дверь его камеры. Казалось, Хонджун действительно дал ему свободу передвижения — или, по крайней мере, иллюзию свободы. Джисон понимал, что это может быть ловушкой, проверкой, способом усыпить его бдительность. Но он также понимал, что у него нет выбора. Ему нужно было узнать больше. Понять, с кем он имеет дело. Он брёл по коридору, сам не зная, куда идёт, пока не оказался перед дверью, ведущей в небольшую подсобную комнату. Она была приоткрыта, и изнутри доносились голоса. Один из них Джисон узнал сразу — Хонджун. Второй был тихим, мелодичным, с лёгкой хрипотцой. Сонхва. Джисон знал, что не должен подслушивать. Что это опасно, что если его заметят, последствия могут быть серьёзными. Но что-то удержало его на месте. Он замер у двери, прижавшись спиной к холодной стене, и вслушался. — Тебе нужно отдохнуть, — говорил Сонхва, и его голос был полон беспокойства. — Ты не спал всю ночь. Ты изматываешь себя. — Я не могу отдыхать, когда ты… — голос Хонджуна дрогнул, и он не закончил фразу. Джисон услышал, как альфа тяжело вздохнул. — Лекарство заканчивается. Я послал Чонхо в город за новыми ингредиентами, но он вернулся ни с чем. Аптекарь сказал, что нужных трав нет и не будет ещё две недели. — Значит, подождём две недели, — спокойно ответил Сонхва. — Я продержусь. Я всегда держусь. — Ты не понимаешь! — голос Хонджуна сорвался на крик, но тут же стих, словно он взял себя в руки. — Каждый день ты слабеешь. Каждый день я вижу, как ты бледнеешь, как у тебя дрожат руки, как ты пытаешься скрыть боль. Я не могу на это смотреть. Я не могу терять тебя. Джисон осторожно заглянул в щель между дверью и косяком. То, что он увидел, заставило его замереть на месте. Хонджун сидел на старом продавленном диване, опустив голову на руки. Его плечи были ссутулены, поза выражала полную, абсолютную капитуляцию. Он не выглядел как грозный альфа, держащий в страхе целый город. Он выглядел как смертельно уставший, отчаявшийся человек, который боится потерять самого дорогого. Сонхва стоял рядом с ним, и его пальцы медленно, нежно перебирали волосы альфы. Это движение было настолько интимным, настолько личным, что Джисон снова почувствовал себя незваным гостем, вторгшимся в чужую жизнь. Сонхва что-то тихо говорил — слов было не разобрать, только мягкий, успокаивающий ритм, похожий на колыбельную. И Хонджун, грозный Ким Хонджун, постепенно расслаблялся под этими прикосновениями. — Мы почти у цели, — сказал Сонхва чуть громче, и теперь Джисон мог разобрать слова. — Ещё немного, и мы получим то, что нужно. Джисон здесь. Его кровь — ключ. Мы сможем открыть врата, и тогда я исцелюсь. И мы уйдём. Оставим всё это. Начнём новую жизнь, где-нибудь далеко отсюда. Где нет войны, нет охотников, нет чужих стай. Только мы. — Я не могу ждать, — прошептал Хонджун, поднимая голову и глядя на Сонхва. Его глаза, обычно горящие янтарным огнём, сейчас были влажными. — С каждым днём ты слабеешь. С каждым днём я чувствую, как ты ускользаешь от меня. Я не могу потерять тебя. Не сейчас. Не после всего, через что мы прошли. Он протянул руку и коснулся щеки Сонхва — жест, полный такой нежности, что у Джисона перехватило дыхание. Сонхва накрыл его ладонь своей и прижался к ней губами. — Ты не потеряешь меня, — сказал он. — Я обещаю. Мы найдём способ. Мы всегда находим. Джисон отшатнулся от двери. Его сердце колотилось где-то в горле, а мысли разбегались в разные стороны. Он только что видел то, чего видеть не должен был. И это меняло всё. Он вернулся в свою камеру, сел на пол и обхватил колени руками. В голове крутились образы, которые он увидел за этот день. Уён, смеющийся над словами Сана, их переплетённые пальцы. Ёсан и Минги, работающие как единый организм, их плечи, соприкасающиеся в молчаливой поддержке. Чонхо, который принёс ему чай и сказал, что уважает его. И Хонджун — грозный, безжалостный Хонджун — сидящий на диване с опущенной головой, пока его любимый перебирал его волосы. Они были врагами. Они убивали людей. Они угрожали его стае, его друзьям, его Минхо. И они же — они же любили друг друга. Они были семьёй. Такой же семьёй, как его собственная стая. Джисон закрыл глаза и попытался представить себе Минхо. Его лицо, его голос, его руки, которые так нежно перевязывали ему рану. Он попытался представить, что чувствовал бы, если бы Минхо угасал с каждым днём, а единственный способ спасти его требовал бы невозможного. Убить невиновного. Разрушить чью-то жизнь. Он попытался, и его сердце сжалось от боли. Потому что он знал ответ. Он сделал бы всё. Абсолютно всё. Именно это и делал Хонджун. Не потому что он был монстром. А потому что он любил. Джисон сидел в темноте, обхватив колени, и чувствовал, как внутри него борются противоречивые чувства. Ненависть и понимание. Гнев и сочувствие. Он не мог простить Хонджуну того, что тот сделал. Убийство сторожа. Угрозы его стае. Похищение. Но он больше не мог видеть в нём просто безликое зло. Хонджун был отчаявшимся человеком, который пытался спасти своего любимого. И это было то, что Джисон понимал слишком хорошо. Дверь его камеры скрипнула, и он поднял голову. В проёме стоял Сонхва. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась усталость — глубокая, застарелая, та, что накапливается не за дни, а за годы. — Ты подслушивал, — сказал он. Это был не вопрос. Утверждение. Джисон не стал отрицать. Он просто кивнул, глядя на Сонхва снизу вверх. Сонхва вошёл в камеру и сел на единственный стул, стоящий у стены. Его движения были плавными, но Джисон заметил, как он слегка опёрся на спинку, будто стоять ему было тяжело. Болезнь, о которой говорил Хонджун, не была выдумкой. Она была реальной, и она пожирала Сонхва изнутри. — Я понимаю, почему ты это сделал, — сказал Сонхва, глядя на Джисона. — Ты хотел знать. Хотел понять. Это естественно для того, кто привык доверять своим инстинктам. Джисон молчал. Ему нечего было сказать в своё оправдание. — Ты видел нас, — продолжил Сонхва, и его голос был мягким, но в нём звенела сталь. — Видел, как мы живём. Как мы любим. Ты видел Хонджуна не как врага, а как человека. И теперь ты не знаешь, что с этим делать. — Да, — честно ответил Джисон. — Не знаю. Сонхва кивнул, будто ожидал такого ответа. — Я не буду просить тебя о понимании, — сказал он. — И я не буду просить прощения. То, что мы делаем — это неправильно. Я знаю это. Хонджун знает это. Каждый член нашей стаи знает это. Мы убиваем, мы угрожаем, мы похищаем. Мы — те, кого твой альфа называет чудовищами. И он прав. Он сделал паузу, и его глаза встретились с глазами Джисона. В них не было ни вызова, ни угрозы. Только странная, обезоруживающая честность. — Но мы делаем это не потому, что нам нравится причинять боль. Мы делаем это, потому что у нас нет другого выхода. Хонджун… он не всегда был таким. Когда-то он был просто альфой, который хотел защитить свою стаю. А потом я заболел. И он начал искать способы меня спасти. Врата между мирами — единственное, что может мне помочь. И для этого нужна твоя кровь. — Ты говоришь так, будто это ничего не значит, — сказал Джисон, и его голос прозвучал резче, чем он ожидал. — Будто моя жизнь — это просто инструмент для достижения вашей цели. — Потому что для нас это так, — спокойно ответил Сонхва. — Твоя жизнь — ключ. Я не буду лицемерить, говоря, что меня это печалит. Я хочу жить. Хочу быть с Хонджуном. Хочу увидеть, как он снова улыбается, не пряча в глазах страх за меня. И ради этого я готов на всё. Он замолчал, и в камере повисла тишина. Джисон смотрел на него и чувствовал, как внутри растёт странное, почти болезненное уважение. Сонхва не врал ему. Не пытался манипулировать. Он говорил правду, какой бы жестокой она ни была. — Ты ведь понимаешь, — сказал Джисон, — что я не могу просто согласиться. Моя стая, мой альфа — они сражаются за меня. Если я сдамся сейчас, это будет предательством. — Понимаю, — кивнул Сонхва. — И именно поэтому я не прошу тебя сдаваться. Я просто хочу, чтобы ты знал правду. Чтобы ты видел нас такими, какие мы есть. Без масок, без угроз, без бравады. Ты видел нас в бою. Теперь ты видишь нас в мире. И это — тоже мы. Он встал со стула, и Джисон заметил, как его пальцы на мгновение сжались на спинке, помогая удержать равновесие. — Я не прощу вас, — сказал Джисон, глядя на него. — То, что вы сделали — это неправильно. Это нельзя оправдать. Сонхва посмотрел на него и улыбнулся — слабо, почти незаметно. — Я и не жду прощения, — сказал он. — Но понимание — это первый шаг к миру. А мир — это то, чего я хочу. Для себя, для Хонджуна, для всех нас. Он направился к двери, но на пороге остановился и бросил последний взгляд на Джисона. — Твой альфа повезло с тобой, — сказал он. — Ты сильный. Сильнее, чем думаешь. И то, что ты сейчас чувствуешь — это не слабость. Это твоя сила. Способность видеть во враге человека — это то, что отличает тебя от многих. И с этими словами он вышел, оставив Джисона одного в темноте. Джисон сидел, обхватив колени, и смотрел в одну точку. Перед его глазами всё ещё стояли образы прошедшего дня. Сан и Уён, смеющиеся над картой. Ёсан и Минги, работающие в унисон. Чонхо с его неожиданным уважением. Хонджун с опущенной головой и пальцы Сонхва в его волосах. Он думал о Минхо. О том, как альфа смотрел на него вчера — с тревогой, с заботой, с любовью. О том, как он сам готов был идти на Хонджуна в одиночку, лишь бы защитить тех, кого любит. Они были врагами, но они были зеркалами друг друга. И от этого становилось горько. Потому что, глядя в это зеркало, Джисон видел не монстра. Он видел самого себя, отражённого в искривлённом стекле. Ночью он долго не мог уснуть. В бетонном бункере было тихо, только далёкий гул генератора нарушал безмолвие. Джисон лежал на жёстком полу, подложив под голову свёрнутую куртку, которую ему принёс Чонхо, и смотрел в потолок. Метка на шее пульсировала теплом — слабым, но постоянным. Это была связь с Минхо. Джисон чувствовал, что альфа где-то там, далеко, жив, и эта мысль придавала ему сил. Он не знал, ищет ли его Минхо, готовит ли план спасения или, может быть, уже в пути. Но он знал, что их связь не разорвана. И это было главное. «Я здесь, — мысленно прошептал он, представляя лицо Минхо. — Я жив. Я жду тебя. Но я больше не тот, кем был вчера. Я увидел то, чего не должен был видеть. Я понял то, чего не хотел понимать. И теперь я не знаю, что с этим делать. Но я знаю одно: я люблю тебя. И я вернусь к тебе. Чего бы это ни стоило». Ответа не было. Только тишина и тепло метки на шее. Но Джисону было достаточно. Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в беспокойный, чуткий сон. А где-то далеко, за километры отсюда, Минхо стоял у окна клиники, прижимая ладонь к тому месту на груди, где чувствовал биение связи. Он тоже не спал. Он тоже смотрел в темноту и думал о Джисоне. И он знал, что найдёт его. Чего бы это ни стоило.