55. Конец игры

Рассвет подкрался незаметно, словно не хотел тревожить покой тех, кто наконец-то обрёл его после долгих дней тревоги. Джисон проснулся первым. Он лежал на узкой кушетке в процедурной, укрытый старым, но тёплым одеялом, и чувствовал, как чужое тепло обнимает его со всех сторон, словно кокон. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять: это не одеяло. Это Минхо. Альфа лежал рядом, прижавшись грудью к его спине, и его рука, тяжёлая и тёплая, покоилась на талии Джисона, словно даже во сне он боялся отпустить его. Джисон чувствовал размеренное дыхание Минхо на своём затылке, слышал ровный, спокойный стук его сердца, и это ощущение — ощущение безопасности, дома, любви — было таким всепоглощающим, что на глаза навернулись слёзы. Он не стал их вытирать. Просто лежал, боясь пошевелиться, и позволял себе наслаждаться этим моментом. После всего, что случилось — после похищения, после дней, проведённых в бетонном бункере Хонджуна, после отчаяния и надежды, которые сменяли друг друга, как приливы и отливы, — он снова был дома. Он был со своим альфой. Со своей стаей. Со своей семьёй. Осторожно, чтобы не разбудить Минхо, он повернул голову и посмотрел на него. Лицо альфы во сне было спокойным, почти умиротворённым. Морщинка между бровями, которая обычно прорезалась, когда он думал или злился, сейчас разгладилась, делая его моложе и уязвимее. Губы были чуть приоткрыты, ресницы подрагивали — ему, должно быть, что-то снилось. Джисон надеялся, что что-то хорошее. Он протянул руку и едва заметно коснулся пальцами щеки Минхо, очерчивая линию его скулы, твёрдую и резкую. Это прикосновение было настолько лёгким, что альфа не проснулся — только вздохнул чуть глубже и притянул Джисона ближе, зарываясь носом в его волосы. Джисон улыбнулся. Он чувствовал, как внутри разливается тепло — то самое, которому учил его Док Кан, но усиленное, умноженное присутствием Минхо. Свет, который больше не нужно было зажигать искусственно, потому что он горел сам, питаемый любовью. За окном постепенно светлело. Небо из тёмно-синего становилось серым, потом розовым, и первые лучи солнца, пробиваясь сквозь неплотно зашторенное окно, рисовали на полу золотистые полосы. Город просыпался — где-то вдалеке залаяла собака, проехала одинокая машина, хлопнула дверь. Обычные звуки обычного утра. Но для Джисона они звучали как музыка. Как гимн жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что. Через некоторое время он услышал шаги в коридоре. Док Кан — кто же ещё мог встать в такую рань. Дверь процедурной тихо скрипнула, и в проёме показалась голова ветеринара. Его лицо, обычно такое спокойное и невозмутимое, сейчас выражало сложную смесь эмоций: облегчение, усталость и что-то похожее на отцовскую нежность, которую он редко позволял себе показывать. — Уже проснулся? — тихо спросил он, заметив, что Джисон смотрит на него. — Да, — так же тихо ответил Джисон, стараясь не разбудить Минхо. — Не могу больше спать. Слишком много мыслей. — Понимаю, — Док Кан вошёл в комнату и сел на стул рядом с кушеткой. Его движения были медленными, усталыми — он почти не спал последние несколько суток, ухаживая за раненым Минхо и готовясь к операции по спасению Джисона. — Как ты себя чувствуешь? Физически? Джисон прислушался к своим ощущениям. Мышцы всё ещё ныли после драк и неудобного сна на бетонном полу, на запястьях краснели следы от верёвок, которые ещё не до конца зажили, а во рту стоял неприятный металлический привкус — последствие удара по голове, который нанёс ему Уён во время похищения. Но всё это было ерундой. Царапинами, которые заживут через пару дней. — Нормально, — ответил он. — Уже лучше. — Дай-ка я осмотрю тебя, — сказал Док Кан, доставая из кармана маленький фонарик и стетоскоп. — И не спорь. Ты провёл несколько дней в плену, и я должен убедиться, что с тобой всё в порядке. Джисон не стал спорить. Он осторожно, чтобы не потревожить Минхо, сел на кушетке, и Док Кан принялся за осмотр. Он проверил его пульс, послушал дыхание, осмотрел зрачки, светя в глаза фонариком, ощупал рёбра на предмет переломов. Его пальцы были прохладными, но прикосновения — удивительно нежными для человека, который привык иметь дело с животными. — Серьёзных повреждений нет, — констатировал он наконец, убирая инструменты. — Ушибы, царапины, лёгкое сотрясение. Но регенерация у тебя отличная, так что через пару дней будешь как новенький. — Спасибо, Док, — сказал Джисон, и в его голосе прозвучала искренняя благодарность. — За всё. За то, что заботились обо мне. За то, что спасли Минхо. За то, что были с нами всё это время. Док Кан махнул рукой, но Джисон заметил, как его глаза потеплели. — Это моя работа, — сказал он, поднимаясь. — И моя стая. А теперь отдыхай. У вас сегодня много дел. Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь, и Джисон снова лёг, прижимаясь к Минхо. Через некоторое время альфа зашевелился, и Джисон почувствовал, как его рука сжимается на талии чуть крепче. — Ты не спишь, — произнёс Минхо хриплым со сна голосом. Это был не вопрос. Утверждение. — Не сплю, — подтвердил Джисон, поворачиваясь к нему лицом. — Думаю. — О чём? — Обо всём. О том, что случилось. О том, что будет дальше. Минхо открыл глаза и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В утреннем свете его глаза казались почти золотыми, и в них не было ни капли той холодной отстранённости, которую Джисон привык видеть раньше. Только тепло и что-то ещё — глубокая, спокойная уверенность, которая передавалась и ему. — Что бы ни было дальше, мы справимся, — сказал Минхо. — Вместе. — Вместе, — повторил Джисон, и это слово прозвучало как клятва. К полудню вся стая собралась в клинике. Чан пришёл с братьями — Доминик и Лукас, оба потрёпанные после вчерашнего боя, но довольные, держались рядом, перебрасываясь шутками. Йеджи и Рюджин сидели на стульях в углу, и их руки, как всегда, были переплетены — теперь этот жест стал привычным, естественным, не требующим объяснений. Феликс стоял у окна, и его лицо было задумчивым. Джисон заметил, что он то и дело касается пальцами кулона, висящего на шее — того самого, который дал ему Хёнджин. — Ну что ж, — сказал Минхо, когда все расселись. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и его голос, хотя и звучал немного слабее обычного, уже приобрёл привычные командные нотки. — Давайте подведём итоги. Хонджун отступил, но не разбит. Мы вытащили Джисона, но это не конец. Хонджун всё ещё хочет заполучить его кровь для открытия врат, и он не остановится, пока не получит желаемое. — Что будем делать? — спросил Чан, подаваясь вперёд. — Готовиться к новой атаке, — ответил Минхо. — Он ударит снова, возможно, в ближайшие дни. Мы должны быть готовы. — Есть ещё кое-что, — тихо сказал Джисон, и все взгляды обратились к нему. Он сидел на кушетке, закутанный в одеяло, и чувствовал, как внутри разрастается странное, тревожное чувство. — Пока я был в плену, я кое-что увидел. Кое-что понял. Он рассказал им о стае Хонджуна. О Сане и Уёне, которые не просто боевые партнёры, а любящая пара. О Ёсане и Минги, койотах, работающих как единый организм. О Чонхо, который приносил ему чай и говорил, что уважает его. О Хонджуне и Сонхва, чья любовь была такой же сильной, как у него с Минхо. О том, как он подслушал их разговор и увидел, как грозный альфа, держащий в страхе целый город, сидит, опустив голову, пока его любимый перебирает его волосы и шепчет успокаивающие слова. Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Она была густой, осязаемой, наполненной невысказанными мыслями. — Они не просто враги, — сказал Джисон, глядя на свои руки. — Они — семья. Такая же семья, как и мы. Я не прощаю их за то, что они сделали. Но я понимаю их. Хонджун отчаянно пытается спасти Сонхва, и ради этого готов на всё. Так же, как и я был готов на всё, чтобы защитить вас. Минхо долго молчал, обдумывая его слова. Потом он медленно подошёл к Джисону и сел рядом на кушетку, кладя руку на его плечо. — Это ничего не меняет, — сказал он, и его голос был твёрдым, но не жёстким. — Они всё ещё угрожают нам. Они всё ещё убили человека. Мы будем защищаться. Но я понимаю, что ты имеешь в виду. Война — это не только битвы. Это ещё и понимание того, с кем ты воюешь. И если мы сможем закончить это без лишней крови… — Мы попробуем, — закончил Джисон, и Минхо кивнул. В этот момент входная дверь клиники скрипнула, и в коридоре раздались шаги — лёгкие, уверенные, с той кошачьей грацией, которую нельзя было спутать ни с чьей другой. Банши напрягся, и его пальцы, лежащие на кулоне, сжались. В дверном проёме появился Хёнджин. Он выглядел так же, как в их первую встречу в лесу — безупречно одетый, с небрежно уложенными волосами и лёгкой усмешкой на губах. Но Джисон, наученный наблюдать за людьми в плену, заметил то, что не бросалось в глаза с первого взгляда. Под этой усмешкой скрывалась усталость. А в тёмных глазах, которые смотрели на Ли Феликса, было что-то, чего Джисон не ожидал увидеть. Надежда. — Доброе утро, — сказал Хёнджин, обводя взглядом собравшихся и задерживаясь на Феликсе чуть дольше, чем на остальных. — Я смотрю, операция прошла успешно. — Благодаря тебе, — ответил Минхо, и его голос был ровным, но в нём не было враждебности. — Ты дал нам антидот. Без него я бы не выжил. Хёнджин картинно поклонился, прижимая руку к сердцу. — Всегда рад помочь, — сказал он, выпрямляясь. — Особенно когда в деле замешан такой красивый банши. Феликс покраснел, и Чан, сидящий рядом, тихо хмыкнул. Джисон заметил, как Рюджин подтолкнула Йеджи локтем, и они обменялись многозначительными взглядами. — Кажется, я должен тебе ужин, — сказал Феликс, и его голос, хоть и звучал ровно, слегка дрогнул. Хёнджин улыбнулся — на этот раз без насмешки, а с чем-то похожим на нежность. — Кажется, должен, — согласился он. — Но я готов подождать. Сначала разберитесь с Хонджуном. А потом… потом я приду за тобой. Он развернулся и направился к выходу, но на пороге остановился и бросил последний взгляд на Феликса. — И, банши? Не вздумай умереть до этого. Я не привык, чтобы мне отказывали. И с этими словами он вышел, оставив после себя лёгкий запах дорогого парфюма и странное, щемящее чувство в груди Ли Феликса. Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, Джисон сидел на крыльце клиники и смотрел, как небо окрашивается в оттенки оранжевого и пурпурного. Рядом с ним сидел Минхо, и их плечи соприкасались — простое, будничное прикосновение, которое, тем не менее, отзывалось в душе Джисона теплом. — Я видел их, — сказал он, глядя на закат. — Хонджуна и Сонхва. Они любят друг друга. Так же, как мы. Минхо молчал, ожидая продолжения. — Я всё равно буду сражаться за нас, — продолжил Джисон, и его голос был твёрдым, хотя в глазах блестели слёзы. — Я не прощу их за то, что они сделали. Но я понимаю их. И от этого мне больнее. Потому что теперь я знаю, что они не монстры. Они — люди. Со своими страхами, со своей любовью, со своей болью. И это делает всё… сложнее. Минхо повернулся к нему, и его лицо, освещённое закатными лучами, было серьёзным и спокойным. — Понимание — это не слабость, — сказал он, и его голос был тихим, как шелест ветра. — Это сила. Ты видишь во врагах людей. Это то, что отличает тебя от многих. И именно поэтому я… Он замолчал, подбирая слова. — Именно поэтому я люблю тебя, — закончил он. Джисон повернулся к нему, и их взгляды встретились. В глазах Минхо, обычно таких холодных и сдержанных, сейчас горел огонь — жаркий, обжигающий, полный нежности и любви. И Джисон понял, что не важно, что будет дальше. Не важно, какие битвы им предстоят. Потому что у него есть Минхо. У него есть стая. У него есть семья. — Я люблю тебя, — сказал он, и эти слова, сказанные шёпотом на закате, прозвучали громче любого крика. Минхо улыбнулся — тепло, искренне, без привычной маски. Он протянул руку и коснулся щеки Джисона, и это прикосновение было самым нежным из всех, что между ними были. — Я знаю, — ответил он. — И я тоже люблю тебя. Всегда любил. Они сидели на крыльце, глядя на закат, и молчание между ними было наполнено обещаниями и надеждой. Впереди их ждала ещё одна битва. Хонджун не отступился. Тьма сгущалась на горизонте. Но сейчас, в этот момент, они были вместе. И этого было достаточно. Позже, когда совсем стемнело и в клинике зажглись лампы, стая собралась вместе за ужином. Док Кан, несмотря на ворчание, приготовил большую кастрюлю супа, и все расселись вокруг стола в процедурной — на стульях, на ящиках, на подоконнике. Еды было не так много, но она была горячей и сытной, а главное — разделённой на всех. Чан рассказывал какую-то историю из своего прошлого, жестикулируя ложкой и заставляя братьев смеяться. Йеджи и Рюджин сидели рядом, и их плечи соприкасались. Йеджи что-то тихо говорила Рюджин на ухо, и та улыбалась, сжимая её руку под столом. Ли Феликс сидел в углу и задумчиво вертел в пальцах кулон, который дал ему Хёнджин. Его лицо было спокойным, но в глазах горел огонёк, которого Джисон не видел раньше. Огонёк надежды. Минхо сидел во главе стола, и его рука лежала на колене Джисона — маленький, интимный жест, который они позволяли себе только в кругу стаи. Джисон накрыл его ладонь своей и слегка сжал. — Я хочу кое-что сказать, — произнёс он, и все головы повернулись к нему. Он встал, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Я хочу поблагодарить вас. Всех. За то, что не сдались. За то, что искали меня. За то, что спасли меня. Он посмотрел на Минхо, и в его глазах блестели слёзы. — За то, что вы — моя семья. Я никогда не был так благодарен судьбе за то, что она привела меня к вам. К вам, Минхо. К тебе, Ликс. К тебе, Чан. Ко всем вам. Он замолчал, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Я люблю вас, — сказал он. — И я обещаю: что бы ни случилось, я всегда буду с вами. В комнате повисла тишина. А потом Минхо встал и притянул Джисона к себе, обнимая крепко и надёжно. Феликс, шмыгнув носом, подошёл и обнял их обоих. Чан, ухмыляясь, присоединился к групповым объятиям, утягивая за собой смущённых, но довольных братьев. Йеджи и Рюджин переглянулись и тоже подошли, вливаясь в общий круг. — Ну вот, — проворчал Док Кан, стоя в дверях и глядя на это столпотворение. — Опять сопли развели. Ешьте давайте, суп стынет. Но даже он не смог скрыть улыбку. Ночью, когда все разошлись по комнатам, Джисон и Минхо снова остались вдвоём. Они сидели на крыльце клиники, укутавшись в одно одеяло на двоих, и смотрели на звёзды. Ночь была тихой и ясной, и Млечный Путь протянулся через всё небо, как светящаяся река. — Завтра мы начнём готовиться к новой битве, — сказал Минхо, и его голос был спокойным. — Я знаю, — ответил Джисон. — Но сегодня… сегодня давай просто будем. Без планов, без стратегий. Просто ты и я. Минхо повернулся к нему и посмотрел долгим взглядом. — Хорошо, — сказал он. — Ты и я. Он наклонился и поцеловал Джисона — нежно, трепетно, как в первый раз. И Джисон ответил на поцелуй, чувствуя, как весь мир сужается до этого момента. До этого человека. Где-то вдалеке, в лесной чаще, раздался короткий, полный насмешки лай койота. Но они не обратили на него внимания. Потому что сейчас, в эту минуту, они были вместе. И это было всё, что имело значение.