56. Битва за территорию

Утреннее солнце медленно, словно нехотя, поднималось над горизонтом, заливая верхушки сосен жидким золотом и разгоняя остатки ночного тумана, который ещё цеплялся за низины. Воздух был прохладным и кристально чистым, каким он бывает только ранней осенью, когда летняя духота уже отступила, а зимние холода ещё не вступили в свои права. В лесу, окружавшем город, стояла неестественная, звенящая тишина. Даже птицы, обычно приветствующие рассвет многоголосым гомоном, сегодня молчали, будто чувствуя приближение чего-то страшного и неотвратимого. На поляне перед заброшенным складом, где ещё недавно кипел ночной бой, сейчас было пусто. Только примятая трава, глубокие борозды от когтей на влажной земле да несколько сломанных веток напоминали о том, что здесь произошло несколько часов назад. В воздухе всё ещё витал слабый, едва уловимый запах крови и звериной шерсти, но ветер, лениво шевеливший кроны деревьев, постепенно уносил его прочь, стирая последние следы ночной схватки. Стая Минхо вернулась в клинику глубокой ночью, измотанная, но счастливая. Джисон был с ними. Живой, хоть и потрёпанный, с синяками на запястьях и усталостью, залёгшей глубокими тенями под глазами, но живой. И это было главное. После возвращения все, кроме дозорных, провалились в тяжёлый, но целительный сон. Док Кан, ворча себе под нос что-то о «сумасшедших детях, которые когда-нибудь доведут его до инфаркта», лично проследил за тем, чтобы каждый получил свою порцию лекарств, горячего чая и одеяло, после чего удалился в подсобку, чтобы хоть немного отдохнуть перед новым днём. Джисон проснулся первым. Он лежал на узкой кушетке в процедурной, чувствуя знакомое, ставшее уже родным тепло чужого тела рядом. Минхо спал, обнимая его одной рукой, и его дыхание было ровным и спокойным. После приёма антидота, который дал Хёнджин, альфа быстро восстанавливался. Док Кан, осмотревший его утром, с удивлением констатировал, что яд полностью нейтрализован, а регенерация работает с утроенной скоростью. «Этот ваш Хёнджин знает толк в лекарствах», — пробормотал он тогда, и в его голосе прозвучало невольное уважение. Джисон осторожно, чтобы не разбудить Минхо, высвободился из его объятий и сел, свесив ноги с кушетки. Мышцы всё ещё ныли после нескольких дней, проведённых на жёстком бетонном полу бункера, но эта боль была приятной — она напоминала о том, что он выжил, что он вернулся, что он снова со своей стаей. Он потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки, и посмотрел в окно. Солнце уже поднялось выше, и его лучи, пробиваясь сквозь листву старого клёна, роняли на пол золотистые блики. В коридоре послышались шаги — лёгкие, почти бесшумные, но Джисон, чей слух за время плена обострился ещё сильнее, узнал их сразу. Феликс. Его лучший друг всегда ходил так — осторожно, словно боясь потревожить даже воздух вокруг себя. Дверь тихо скрипнула, и в проёме показалась голова Феликса. При виде сидящего Джисона его лицо, до этого напряжённое, осветилось улыбкой — тёплой, искренней, той самой, которую Джисон так любил и по которой так скучал все эти дни. — Ты уже проснулся, — прошептал Феликс, стараясь не разбудить Минхо. — Я думал, ты будешь спать до обеда. — Не могу больше, — так же тихо ответил Джисон. — Слишком много мыслей. Феликс вошёл в комнату и сел на стул рядом с кушеткой. Его глаза, обычно такие грустные, сегодня светились радостью и облегчением. Джисон заметил, что он всё ещё сжимает в руке кулон — подарок Хёнджина. — Ты в порядке? — спросил Феликс, вглядываясь в его лицо. — Док Кан сказал, что серьёзных повреждений нет, но… — Я в порядке, — перебил его Джисон. — Правда. Просто нужно время, чтобы всё переварить. Феликс кивнул, и они замолчали. Это было хорошее молчание — не напряжённое, а уютное, наполненное взаимопониманием. Джисон смотрел на своего лучшего друга и думал о том, как сильно тот изменился за последние недели. Из испуганного, одинокого парня, который боялся собственного дара, Феликс превратился в кого-то более сильного и уверенного. Кого-то, кто готов был идти на риск, чтобы спасти друга. Кого-то, кто привлёк внимание такого загадочного и опасного человека, как Хван Хёнджин. — Расскажи мне о нём, — попросил Джисон, и Феликс вздрогнул, будто его застали врасплох. — О ком? — спросил он, хотя по его глазам было видно, что он прекрасно понимает, о ком речь. — О Хёнджине, — сказал Джисон. — Я видел его в бункере. Он говорил о тебе. С таким интересом, что мне стало не по себе. Феликс опустил взгляд на кулон в своих руках, и его пальцы легонько погладили гладкую поверхность камня. — Я не знаю, кто он, — тихо сказал он. — Он появился из ниоткуда. Он не оборотень, не человек, не кицунэ. Что-то другое. Но он помог нам. Он дал антидот для Минхо. Он… — Он попросил взамен ужин, — закончил Джисон, и на его губах заиграла лёгкая улыбка. — Я слышал. Феликс покраснел, и это было так неожиданно и так трогательно, что Джисон тихо рассмеялся. Минхо зашевелился во сне, и они оба замерли, но альфа только вздохнул и перевернулся на другой бок. — Я не знаю, что это значит, — признался Феликс. — Я никогда… никто никогда не смотрел на меня так, как он. Как будто я важен. Как будто я интересен. Не как банши, не как полезный инструмент, а как человек. И это пугает меня. — Почему? — спросил Джисон. — Потому что я не знаю, что с этим делать, — ответил Феликс. — Потому что у нас война, и сейчас не время для… для такого. Потому что я боюсь, что это всего лишь игра, и он исчезнет так же внезапно, как появился. Джисон протянул руку и сжал пальцы друга. — Я понимаю, — сказал он. — Но я видел его глаза, когда он говорил о тебе. Это не было игрой. Я не знаю, кто он и какие у него цели, но его интерес к тебе — настоящий. Феликс поднял голову и посмотрел на него долгим, благодарным взглядом. — Спасибо, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, как мне это важно слышать. К полудню вся стая собралась в клинике. Обстановка была напряжённой, но не гнетущей — скорее, сосредоточенной. Все понимали, что передышка после ночного боя не будет долгой. Хонджун не отступил, он лишь зализывал раны и перегруппировывал силы. И он нанесёт новый удар. Возможно, сегодня. Возможно, завтра. Минхо, который к этому времени уже смог встать и даже пройтись по коридору без посторонней помощи, хотя Док Кан и ворчал, что он «торопит события», стоял у окна в процедурной. Его лицо было сосредоточенным, а взгляд — устремлённым куда-то вдаль, за пределы клиники, за пределы города, туда, где среди лесов и холмов прятался враг. — Разведка вернулась, — сказал он, не оборачиваясь, когда в комнату вошли Йеджи и Рюджин. Они выглядели уставшими, но довольными. Йеджи, стягивая с себя лёгкую куртку, прошла к столу и развернула карту, которую они с Рюджин составили во время ночной вылазки. — Хонджун перегруппировался, — сказала она, водя пальцем по линиям, обозначающим лесные тропы и заброшенные строения. — Он оставил бункер и переместил стаю в другое место. Мы выследили их. Они в старом заводском комплексе на северной окраине, за пустырём. — Сколько людей? — спросил Чан, подходя ближе. — Почти все, — ответила Рюджин. — Сан, Уён, Чонхо, Ёсан, Минги, сам Хонджун и Сонхва. Плюс несколько рядовых членов стаи, которых мы раньше не видели. Человек десять, может, двенадцать. Сонхва выглядит плохо. Мы видели, как Хонджун помогал ему идти. — Это и хорошо, и плохо, — заметил Минхо, поворачиваясь к столу. — Плохо, потому что отчаявшийся альфа опаснее вдвойне. Хорошо — потому что он будет думать не только о битве, но и о защите Сонхва. Это может сделать его уязвимым. — Когда они нападут? — спросил Доминик, старший из братьев Чан. — Скорее всего, сегодня, — ответил Минхо. — Они знают, что мы ослаблены после вчерашнего боя. Они знают, что я ещё не полностью восстановился. И они знают, что Джисон здесь. Хонджун захочет воспользоваться моментом. Он помолчал, обводя взглядом свою стаю — свою семью. — Поэтому мы не будем ждать, — сказал он. — Мы ударим первыми. План был простым, но рискованным. Минхо не любил сложных многоходовых стратегий — он предпочитал действовать быстро, решительно, используя эффект неожиданности. Его стая была меньше стаи Хонджуна, но она была сплочённее. И у неё было то, чего не было у врага: яростное, отчаянное желание защитить своих. — Мы встретим их на пустыре, — сказал Минхо, указывая на карту. — Это нейтральная территория, открытое пространство, где у них не будет возможности устроить засаду. Чан, ты со своими братьями возьмёшь на себя Сана и Уёна. Это их главная ударная сила. Если вы свяжете их боем, это даст нам преимущество. Чан кивнул, и его братья — Доминик и Лукас — сделали то же самое. На их лицах не было и тени сомнения. Только готовность. — Йеджи, Рюджин, — продолжил Минхо, переводя взгляд на девушек. — Ваша цель — койоты. Ёсан и Минги. Они быстрые и хитрые, но ваша магия и твоё, Рюджин, знание охотничьих приёмов могут нейтрализовать их. Не убивайте без необходимости, но и не дайте им зайти нам в тыл. — Поняли, — ответила Йеджи, и её глаза блеснули лисьим огнём. — Феликс, — Минхо посмотрел на банши, который стоял в углу, сжимая в руках кулон. — Ты будешь нашим компасом. Оставайся за линией боя, прикрывайся Доком Каном. Твоя задача — слушать. Если почувствуешь подкрепление, засаду, что угодно — сигнализируй криком. Феликс кивнул, и его пальцы легонько дрогнули. — А ты? — спросил Джисон, выступая вперёд. — Что будешь делать я? Минхо повернулся к нему, и их взгляды встретились. В глазах альфы было беспокойство — он всё ещё боялся потерять Джисона снова, — но также была и гордость. — Ты будешь со мной, — сказал он. — Мы сражаемся вместе, как и договаривались. Но никакого геройства. Если я скажу отступать — ты отступаешь. Если я скажу бежать — ты бежишь. Понял? — Понял, — ответил Джисон, и его голос был твёрдым. Пустырь за старой промзоной встретил их тишиной. Это было странное, почти неестественное спокойствие, какое бывает только перед сильной грозой. Ветер, гулявший над открытым пространством, приносил запахи сухой травы, ржавого металла и чего-то ещё — слабого, но узнаваемого. Запаха чужой стаи. Минхо стоял впереди, и его фигура, очерченная лучами заходящего солнца, казалась высеченной из камня. Рядом с ним, плечом к плечу, стоял Джисон. Его сердце билось быстро, но ровно, и внутри горел тот самый свет — спокойный, уверенный, который он научился зажигать по приказу Дока Кана. Больше не было страха. Была только решимость. Чуть поодаль, образуя полукруг, расположились остальные. Чан и его братья — три фигуры, похожие друг на друга, как отражения в зеркале, — стояли слева, готовые принять на себя первый удар. Йеджи и Рюджин, одетые в тёмное, держались справа, и их руки были переплетены в коротком, но крепком пожатии перед боем. Феликс стоял позади всех, рядом с Доком Каном, который, вопреки своему обычному ворчанию, настоял на том, чтобы пойти с ними. «Кто-то же должен будет зашивать ваши раны», — буркнул он, укладывая в сумку бинты и антисептики. Из-за ржавых остовов старых грузовиков, которые давно уже стали частью пейзажа пустыря, показались первые фигуры. Хонджун вышел вперёд, и его глаза, горящие янтарным огнём, встретились с холодным взглядом Минхо. Рядом с ним, чуть позади, стоял Сонхва. Даже на расстоянии было видно, что он бледен и опирается на Хонджуна сильнее, чем обычно. За ними, рассыпавшись цепью, двигались Сан и Уён, Чонхо, Ёсан и Минги, а также несколько других членов стаи — те самые «рядовые», которых упомянула Рюджин. Две стаи замерли друг напротив друга. Расстояние между ними было не больше полусотни метров, и воздух, казалось, звенел от напряжения. — Ли Минхо, — голос Хонджуна прозвучал глухо, но разнёсся далеко по пустырю. — Ты снова стоишь у меня на пути. — Это моя территория, — спокойно ответил Минхо. — И ты снова пришёл без приглашения. — Я пришёл за тем, что принадлежит мне, — сказал Хонджун, и его взгляд скользнул по Джисону. — Отдай его, и мы уйдём. Никто не пострадает. — Ты же знаешь, что этого не будет, — ответил Минхо. — Джисон — не вещь, которую можно отдать или забрать. Он — член моей стаи. Мой омега. И я буду защищать его до последнего вздоха. Хонджун усмехнулся — горько, безрадостно. — Твоя преданность похвальна, — сказал он. — Но ты не понимаешь, с чем имеешь дело. Ты не знаешь, что такое любовь, доведённая до отчаяния. Ты не знаешь, что такое смотреть, как твоя пара угасает с каждым днём, и знать, что единственный способ спасти его — это… — Я знаю, — перебил его Джисон, и его голос, звенящий, чистый, разнёсся по пустырю. — Я видел. Я был в твоём логове, Хонджун. Я видел, как ты смотришь на Сонхва. Я видел, как ты держишь его за руку, как ты боишься его потерять. Я понимаю, почему ты это делаешь. Но это не оправдывает убийств. Не оправдывает угроз. Не оправдывает того, что ты пытаешься отнять меня у моей стаи. Он сделал шаг вперёд, становясь рядом с Минхо. — Я не прощу тебя. Но я понимаю. И именно поэтому я предлагаю тебе выбор. Прекрати это. Отступи. Откажись от идеи открыть врата. И мы найдём другой способ спасти Сонхва. Способ, который не потребует крови. На мгновение на лице Хонджуна отразилось сомнение. Его взгляд метнулся к Сонхва — бледному, опирающемуся на его плечо, но всё ещё держащемуся прямо. Между ними состоялся безмолвный диалог, который длился всего секунду, но Джисон увидел его. Увидел, как пальцы Сонхва сжали плечо Хонджуна, как его губы едва заметно шевельнулись, произнося какое-то слово. Возможно, «нет». Возможно, «прости». Джисон не знал. Но Хонджун знал. Его лицо ожесточилось, и момент колебания прошёл. — Другого способа нет, — сказал он, и в его голосе была смертельная, беспросветная уверенность. — Мы искали. Годами. Это единственный путь. Он поднял руку, и его стая, словно единый организм, пришла в движение. — Тогда прости, — тихо сказал Минхо, и Джисон услышал в его голосе сожаление — искреннее, глубокое, — прежде чем он отдал приказ: — В бой! Две стаи столкнулись в центре пустыря, и земля вздрогнула от этого столкновения. Чан и его братья врезались в линию обороны Хонджуна, как таран. Сан, громадный и несокрушимый, встретил Чана грудью, и их тела столкнулись с глухим, утробным звуком, от которого у Джисона заложило уши. Доминик и Лукас взяли на себя Уёна, который, несмотря на численное превосходство противников, двигался с той ловкой, почти танцующей грацией, которая делала его неуловимым. Его серебряный нож мелькал в воздухе, оставляя светящиеся полосы, и братьям приходилось прилагать все усилия, чтобы уклоняться от ударов. Йеджи и Рюджин атаковали койотов. Ёсан и Минги, как всегда, действовали синхронно, но девушки были готовы к этому. Йеджи использовала свои лисьи чары — воздух вокруг неё мерцал и искажался, сбивая койотов с толку, заставляя их видеть то, чего не было. Рюджин, пользуясь их замешательством, наносила точные, выверенные удары серебряным ножом — не смертельные, но достаточно болезненные, чтобы вывести противников из строя. Минхо и Хонджун сошлись в центре. Их бой был похож на танец — страшный, жестокий танец двух альф, равных по силе, но разных по стилю. Минхо был быстрее, его удары были точными и экономными, он уклонялся от атак Хонджуна с той кошачьей грацией, которая всегда поражала Джисона. Хонджун, напротив, дрался грубо, мощно, вкладывая в каждый удар всю свою силу и ярость. Он не заботился о защите — он атаковал, атаковал, атаковал, словно хотел задавить противника одной лишь мощью. Джисон сражался рядом с Минхо. Он больше не был обузой, не был тем испуганным парнем, который впервые столкнулся с зовом чужого альфы. Он двигался, повинуясь инстинктам, которые за время тренировок и боёв стали его второй натурой. Его когти рассекали воздух, находя цели, его тело уклонялось от ударов прежде, чем он успевал их осознать. Он чувствовал Минхо рядом — не видя, а ощущая, как продолжение самого себя. И это чувство, это единство было самым прекрасным из всего, что он когда-либо испытывал. Он заметил, как Чан, отбросив Сана в сторону мощным ударом в грудь, на мгновение замер, тяжело дыша. Громила, пошатнувшись, отступил на несколько шагов, и в его глазах, обычно горящих холодной яростью, на мгновение мелькнуло что-то другое. Не страх. Усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость, которая, казалось, исходила из самой его души. — Хватит, — сказал Чан, и его голос, перекрывающий шум битвы, прозвучал неожиданно спокойно. — Мы можем продолжать драться, пока не убьём друг друга. Но зачем? Твой альфа сражается за своего любимого. Мой альфа сражается за своего. Мы с тобой — просто солдаты в этой войне. Но даже солдаты могут выбирать, когда остановиться. Сан молчал. Его глаза встретились с глазами Чана, и в их глубине промелькнуло что-то похожее на понимание. Он не ответил, но и не атаковал снова. Вместо этого он медленно, словно нехотя, отступил ещё на шаг, опуская руки. Чан, уважая этот жест, тоже не стал продолжать бой. Они разошлись, не сказав больше ни слова, и это маленькое перемирие посреди большой битвы было красноречивее любых слов. Тем временем Йеджи и Рюджин теснили койотов. Ёсан, получивший скользящий удар ножом по плечу, зашипел от боли, и Минги, увидев это, немедленно заслонил его собой, принимая на себя атаку Рюджин. Его лицо было искажено не яростью, а страхом — не за себя, за Ёсана. И этот страх был таким знакомым, таким человеческим, что Рюджин на мгновение замешкалась. Этого мгновения хватило. Йеджи, используя свои чары, создала иллюзию — десяток копий себя и Рюджин, окруживших койотов со всех сторон. Минги растерялся, закружился на месте, пытаясь понять, где настоящие противники, а где — мираж. Этого было достаточно. Точный удар Рюджин выбил нож из его руки, и он, потеряв равновесие, рухнул на землю рядом с Ёсаном. — Всё, — сказала Йеджи, и её голос, хоть и запыхавшийся после боя, звучал твёрдо. — Вы проиграли. Прекратите. Ёсан, прижимая руку к раненому плечу, посмотрел на неё снизу вверх. В его глазах не было ненависти. Только усталость и что-то похожее на благодарность за то, что их не убили. Рюджин опустила нож и перевела дыхание. Её пальцы дрожали — не от страха, а от напряжения, которое наконец-то начало отпускать. Йеджи подошла к ней, и их взгляды встретились. Вокруг них всё ещё кипел бой, где-то слышались крики и рычание, но для них этот момент был их собственным. Йеджи протянула руку и коснулась щеки Рюджин — жест, полный такой нежности, что у Джисона, наблюдавшего за ними краем глаза, перехватило дыхание. — Ты в порядке? — спросила Йеджи. — Да, — ответила Рюджин. — Ты? Вместо ответа Йеджи взяла её лицо в ладони и поцеловала. Долго, не скрываясь, не стесняясь. Прямо посреди поля боя, в окружении врагов и друзей. Это был не просто поцелуй. Это было заявление. Декларация. Доказательство того, что они — вместе. Что они — пара. И что им всё равно, кто об этом знает. Чан, стоящий неподалёку, присвистнул, но тут же осёкся, наткнувшись на строгий взгляд Минхо, который, даже сражаясь с Хонджуном, умудрялся следить за всем, что происходило на поле боя. Феликс, стоящий позади линии боя, улыбнулся — тепло, искренне, радуясь за подруг. Даже Док Кан, держащий наготове бинты и антисептик, хмыкнул в усы и пробормотал что-то о «молодёжи, которая целуется в самое неподходящее время». Бой постепенно затихал. Сан и Уён, видя, что их товарищи выведены из строя, отступили. Чонхо, который сражался где-то на периферии, тоже прекратил сопротивление. Хонджун и Минхо остались один на один в центре пустыря, окружённые своими стаями, которые, казалось, затаили дыхание в ожидании развязки. Хонджун был ранен. На его груди красовалась глубокая царапина, оставленная когтями Минхо, и кровь пропитала его рубашку. Но он всё ещё стоял. Его глаза, горящие янтарным огнём, смотрели на Минхо с вызовом и отчаянием. — Ты силён, Ли, — сказал он, тяжело дыша. — Сильнее, чем я думал. — Ты тоже, — ответил Минхо. — Но это ничего не меняет. Ты проиграл. Хонджун горько усмехнулся. — Может быть, — сказал он. — Но я не отступлюсь. Пока Сонхва жив, я буду искать способ спасти его. Чего бы это ни стоило. Сонхва, который всё это время держался позади, опираясь на Чонхо, сделал шаг вперёд. Его лицо было бледным как полотно, а дыхание — тяжёлым, но в глазах горел тот же упрямый огонь, что и у его альфы. — Мы уйдём, — сказал он, и его голос, хоть и слабый, прозвучал неожиданно твёрдо. — Но это не конец. Это никогда не будет концом, пока я дышу. Минхо посмотрел на них — на Хонджуна, чья любовь довела его до грани безумия, на Сонхва, чья болезнь была и его проклятием, и его движущей силой, — и медленно опустил руки. — Уходите, — сказал он. — Забирайте своих людей и уходите. Но запомните: это моя территория. И если вы вернётесь с войной, я не пощажу никого. Хонджун выдержал его взгляд, потом кивнул — коротко, почти незаметно. Он повернулся к своей стае и отдал приказ к отступлению. Они уходили медленно, унося раненых, и их фигуры постепенно растворялись в сумерках, поглощаемые лесом. Стая Минхо возвращалась в клинику в сгущающихся сумерках. Небо над горизонтом окрасилось в оттенки алого и пурпурного, и закат был так прекрасен, что у Джисона перехватило дыхание. Он шёл рядом с Минхо, и их пальцы были переплетены. Они оба были потрёпаны — у Минхо на щеке красовалась свежая царапина, у Джисона болело плечо после неудачного падения, — но они были живы. И они были вместе. В клинике их встретил Док Кан, который немедленно принялся хлопотать над ранеными. Царапины, ушибы, растяжения — всё это было привычным и почти будничным. Серьёзных ранений, к счастью, не было ни у кого. — Ну вот, — ворчал Док Кан, обрабатывая царапину на щеке Минхо. — Опять вы мне всю клинику в лазарет превратили. Когда-нибудь вы научитесь драться так, чтобы не калечиться? — Никогда, — ответил Минхо, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка. Феликс сидел в углу процедурной, и на его лице было задумчивое выражение. Он всё ещё сжимал в руке кулон, подаренный Хёнджином, и время от времени касался его пальцами, словно это прикосновение могло дать ответы на вопросы, которые мучили его. Джисон подошёл к нему и сел рядом. — Ты в порядке? — спросил он. — Да, — ответил Феликс. — Просто думаю. — О нём? Феликс не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов. — Он придёт, — сказал Джисон, кладя руку на плечо друга. — Я не знаю, когда. Но он придёт. Он обещал. Феликс поднял голову и посмотрел на него. В его глазах была надежда — робкая, неуверенная, но всё же надежда. — Ты думаешь? — Я знаю, — ответил Джисон. Ночью, когда все разошлись по комнатам, Джисон и Минхо снова сидели на крыльце клиники. Звёзды были особенно яркими в этот вечер, и Млечный Путь, протянувшийся через всё небо, казался рекой из расплавленного серебра. Ветер, прохладный и ласковый, шевелил их волосы, и Джисон, прижавшись плечом к плечу Минхо, чувствовал, как внутри разливается спокойствие. — Мы победили, — сказал он тихо. — Но это ещё не конец. — Я знаю, — ответил Минхо. — Хонджун вернётся. Или появится кто-то другой. Но сейчас… сейчас у нас есть передышка. Он повернулся к Джисону, и в его глазах, освещённых звёздным светом, горел тот самый огонь — тёплый, нежный, полный любви. — Я хочу, чтобы ты знал, — сказал он. — Что бы ни случилось дальше, я всегда буду рядом. Я всегда буду защищать тебя. — Я знаю, — ответил Джисон, и его губы тронула лёгкая улыбка. — Я тоже всегда буду рядом. Всегда. Они сидели на крыльце, глядя на звёзды, и молчание между ними было наполнено обещаниями. Впереди их ждали новые битвы, новые испытания, новые потери и новые победы. Но сейчас, в этот момент, они были вместе. И этого было достаточно.